Иллюстрация взята из Интернета
Бар был в тупике среди улиц, что Савелий Невзоров считал изумительно честным маркетингом. Он пришел в бар не для расследований. Он решил растворить в скотче абсурд, принявший форму бумажной работы по "безумному" делу.
На соседнем стуле сидел молодой мужчина и пристально смотрел в пустой стакан, как в колодец, из которого нечего зачерпнуть. Это был Гарик Миронов. Депрессия висела на нем тяжелее и явственнее, чем поношенное пальто.
— Вы когда-нибудь подделывали сны? — тихо спросил Миронов..
— Это ваша работа? — спросил Савелий, чтобы просто поддержать разговор.
Так, поверх третьего виски, Савелий узнал о войне за сны. Загадочный Орден, действующий под вывеской корпорации «НейроКор», — детище прогресса и духовного обнищания — научился вытягивать сны у граждан. Не все, конечно. Только яркие, только красивые, только те, что делают пробуждение чуть менее невыносимым. И продавал их богатым клиентам, чьи собственные сны давно превратились в монотонные кошмары фондовых рынков и пресс-конференций.
— Они даже форму заполняют, понимаете? — произнес Миронов, словно продолжая давний спор с самим собой. Савелий просто поднял бровь, давая знак, что слушает. — «Акт об изъятии единицы сновиденческого контента». Графа «цель изъятия»: «Стабилизация психоэмоционального фона реципиента». Графа «характер сна»: «Светлый, полёт, чувство свободы». Подпись, печать. Всё по закону.
— Только закона этого никто не принимал, — кивнул Невзоров. — Он просто… есть.
— Я журналист. Я пытался об этом писать. Мои тексты «терялись», редакторы получали повышения или внезапные отпуска по неотложным семейным обстоятельствам, а на мой порог раз в неделю аккуратно подбрасывали «Официальное уведомление» о продлении лицензии на мои собственные сны еще на месяц. На основании пункта 14.б раздела «Общее пользование» их никем не принятого закона.
— А те, у кого забирают? — хрипло спросил Савелий, чувствуя, как абсурд снова настигает его, но теперь с другой, более темной стороны.
— Мы просыпаемся с чувством… чистого листа, — Миронов криво улыбнулся. — Не пустоты. Пустота — это хоть что-то. Это как открыть книгу на любимом месте, а там — идеально белая страница. Каждый день. Они называют это «Синдромом тихого утра». Побочный эффект — не смертельный.
— И что вы делаете? — спросил Савелий, уже зная, что ответ будет отчаянным и смешным.
— Мы сопротивляемся, — прошептал Миронов. — Мы пытаемся… не засыпать. Каждый по-своему. Но рано или поздно организм сдается. И они приходят. За долгом.
В голове у Савелия зашевелились знакомые призраки сомнений.
«Их нужно поймать с поличным, — подумал он. — Когда они придут за его очередным сном. Но это будет что-то неосязаемое. Это даже хуже, чем инопланетяне».
Невзоров вздохнул. Его собственные сны в последнее время были заполнены летающими тарелками с исходящими номерами и полковником Зигзаговым, танцующим на крыше. Возможно, это был единственный вид сна, который Ордену был неинтересен. Ирония.
— Они эффективны, — сказал Савелий, глядя в глаза Миронову. — Как любая хорошая бюрократия. Они не ломают двери. Они присылают уведомление, что дверь теперь принадлежит им, и предлагают вам арендовать у них проход. Вы просыпаетесь без снов, потому что подписали контракт во сне, на несуществующей бумаге, которую они, тем не менее, могут предъявить.
Миронов кивнул, и в его глазах мелькнул последний проблеск чего-то, что могло быть сном о надежде.
— Я не могу их остановить. Но… может, я могу их разоблачить? Найти их «фабрику снов». Показать, кому и что они продают.
— Это бесполезно, — констатировал Савелий, отхлебывая виски. — И опасно. Они могут не просто отобрать сон. Они могут подсунуть вам на постоянной основе кошмар. Согласованный, лицензированный, с ежемесячной абонентской платой. А попытка разорвать контракт карается пожизненной бессонницей. По их правилам.
И между ними повисло невысказанное предложение. Потому что у Савелия вдруг появилась безумная идея, достойная его нового дела. Чтобы поймать воров снов, нужен был сон-приманка. Нечто настолько яркое, ценное и невозможное, что Орден не удержится. Например, сон о разгадке убийства Швепса. Сон, которого у Савелия не было. Но который можно было сфабриковать. Подобно тому, как он фабриковал отчеты.
— Так что насчет подделывания снов? — тихо спросил Савелий. — Вы знаете тех, кто может это сделать?
Это была идея, настолько же идиотская, насколько и идеальная. Война с бюрократией на ее же территории — поле битвы: человеческое подсознание. Он посмотрел на Миронова.
Журналист медленно поднял на него глаза. В них была холодная, ясная решимость мстительного бухгалтера, нашедшего ошибку в счетах могущественной корпорации. Это было даже лучше надежды.
***
Пока Эмма с Элеонорой ехали через спящий город к кладбищу, Лила работала. Она не варила зелий, не чертила круги. Она доставала из сундуков запахи. Старый флакон духов, которые Элеонора обожала в четырнадцать лет (сладкая, приторная беда). Засушенный букетик полевых цветов, собранный ею в семь. Разбитую чашку, которую та сама склеила эпоксидной смолой — криво, неаккуратно, но с любовью.
Она расставила это все вокруг своего кресла у телефона, создав хаотичный, но мощный круг памяти. Поле притяжения для потерянных осколков души.
Когда они вошли, склеп наполнился не просто их присутствием, а контрастом. Эмма несла в себе знакомый, теплый хаос заботы и страха. Элеонора же была… тихой. Вежливой. Она оглядела склеп с легким, отстраненным любопытством туриста.
— Здравствуй, бабушка, — сказала она. Не «баба Лила», не «ведьма старая», а именно «бабушка». Это резануло слух.
— Садись, бэби, — кивнула Лила на кресло в центре круга. — Эмма, дай ей то, что принесла.
Эмма вынула из сумки потрепанного плюшевого зайца с одним глазом. Зайца по имени Гнусик, которого Элеонора таскала везде до десяти лет и которого, став взрослой, с нежностью и стыдом хранила на антресолях. Элеонора взяла его. И ничего. Лицо ее оставалось спокойным.
— Милая игрушка, — заметила она.
Лила вздохнула. Забрали даже это. Самые глубокие, детские воспоминания.
— Тогда держи это, — сказала она и сунула Элеоноре в руки ту самую склеенную чашку.
Пальцы Элеоноры обхватили грубые швы из застывшей смолы. И она вздрогнула. Словно ее ударило слабым током.
— Она… некрасивая, — выдавила она, но не бросила чашку, а вгляделась в трещину.
— Это твоя, — безжалостно сказала Лила. — Ты ее разбила в ярости, когда поссорилась с матерью. А потом три часа сидела и склеивала, потому что поняла, что была не права.
В глазах Элеоноры, таких пустых, пробежала искорка. Не памяти еще. Но замешательства. Противоречия. В ее стерильном мире появился неуместный, уродливый объект.
— А теперь, — сказала Лила, поднося к ее носу флакон с духами, — понюхай. И скажи, что чувствуешь.
Элеонора послушно вдохнула. И скривилась.
— Слишком сладко. Противно.
— Именно, — торжествующе прошипела Лила. — Потому что в четырнадцать у тебя был ужасный вкус. И ты сама это потом признавала. Это воспоминание о стыде. Оно твое.
Она заварила чай из полыни и тысячелистника, горький, как сама правда. И начала говорить. Не спрашивать, а просто рассказывать. Историю о том, как Элеонора в пять лет пыталась закопать в огороде лягушку, чтобы «спать ей было теплее». Как в двенадцать украсила волосы колосками и вообразила себя русалкой. Она вплетала в рассказ запахи, звуки, тактильные ощущения. И с каждым глотком горького чая, с каждым новым словом, в глазах Элеоноры происходила тихая борьба. Белое, поле внутри нее давало трещины. Сквозь него, как сквозь тонкий лед, пробивались краски, звуки, эмоции. Она то хмурилась, то улыбалась, сама не понимая почему.
— Больно, — вдруг сказала она тихо, хватаясь за голову. — В висках… гудит.
— Это твоя жизнь возвращается, бэби, — сказала Лила, и в ее голосе прозвучала непривычная нежность. — Она не всегда удобная. Часто — колючая и некрасивая. Но она — твоя. И никто не имеет права забирать ее у тебя.
Эмма, молча наблюдавшая за всем, видела, как сестра медленно, как будто просыпаясь от долгого сна, сжала в объятиях старого зайца Гнусика. И прижала его к щеке.
Синий росток в углу склепа, принесенный ведьмой, побывавшей между мирами, вспыхнул ярче и выпустил первый листок — темный, бархатный, с алой прожилкой посередине, похожей на затянувшийся шрам.
(продолжение следует)