Иллюстрация взята из Интернета
Они летели, рассекая влажный ночной воздух, витающий на грани реальностей. Лес внизу был не просто темным массивом. Он дышал. Из-под старых елей и сосен струился фосфоресцирующий туман, а в просветах между стволами мелькали, словно отблески далёких костров, таинственные огоньки.
Эмма несла подругу без усилия, ее крылья не издавали ни звука. Зинаида перестала бояться. Она смотрела вниз, и ее ученый ум, отчаянно цеплявшийся за логику, начал регистрировать аномалии: трава светилась бледно-голубым там, где оставался след их полёта; деревья, мимо которых они проносились, на мгновение проявляли в своих очертаниях лица, тут же рассыпавшиеся в иголки; законы физики будто чуть сдвинулись, позволяя им парить с невозможной плавностью.
— Правда не существует сама по себе, — вдруг сказала Эмма, и ее голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании Зинаиды, мягко, как мысль. — Она в слоях. Как эти старые деревья. Кора — одна правда, древесина под ней — другая, а сердцевина — третья. И все они — сосны и ели.
— Мы летим к сердцевине? — мысленно спросила Зинаида, удивляясь собственной спокойной интонации.
— Мы летим к месту, где слои истончаются. Где можно увидеть их все сразу. Три случая за неделю — это не сбои, Зинна. Это твоё зрение прочищается. Ритуал был не причиной. Он был ключом, который ты, сама того не зная, повернула в замке. А я пришла, потому что дверь наконец-то приоткрылась.
Они приземлились на поляну, но это была не обычная лесная прогалина. Воздух здесь дрожал, как марево над раскалённым асфальтом. В центре, на замшелом пне, рос огромный гриб — точнее, это была скульптура из грибов, образующих нечто вроде чаши или трона. Его верх излучал тёплый, медовый свет. Вокруг, в воздухе, висели капли росы, застывшие и сверкавшие, как хрустальные шары, а в каждой отражался иной пейзаж: то пустыня под багровыми лунами, то город из стеклянных шпилей, то знакомый уютный кабинет Зинаиды в университете.
Эмма опустила ее на мягкий мох рядом с большим валуном и сложила за спиной крылья. Они растворились в складках ее плаща, как будто их и не было.
— Это место Силы? — прошептала Зинаида, ошеломлённая.
— Это место Восприятия, — поправила ведьма. — И здесь твое «сейчас» особенно сильно. Посмотри.
Эмма провела рукой перед лицом Зинаиды, и мир раздвоился. Нет, скорее, растроился. Зинаида видела поляну, гриб, Эмму. Но одновременно она видела эту же поляну сто лет назад, пустую и дикую, и сто лет вперёд — заросшую странными синими цветами. Она видела саму себя вчера, сидящую за ворохом книг и чувствующую лишь тоску, и себя — возможную, будущую — стоящую здесь же, но с глазами, полными того же таинственного света, что и у Эммы. А еще — тонкие, как паутина, нити, связывающие ее с Эммой, с этим местом, с далёкими звездами над головой, которые сейчас выглядели как гигантские символы на тёмном небе.
— О Боже… — выдохнула она. — Это… это слишком.
— Это жизнь, — просто сказала Эмма. — Целая. Не фрагмент, который ты привыкла видеть, огранённый страхом и неведением. Вечность не вокруг, Зинна. Она внутри. В каждом «сейчас», которое ты проживаешь полностью. Даже ведьма, связанная с десятком миров, может быть несчастной, если живёт в прошлом или будущем. И самый обычный человек, чувствующий вкус утреннего кофе и шум дождя по крыше, — может быть богом в своем «сейчас».
Зинаида почувствовала, как смех, тот самый, безумный и освобождающий, снова подкатывает к горлу. Но теперь в нем не было истерики. Была радость. Ошеломляющая, вселенская ясность.
— И что теперь? — спросила она, поворачиваясь к Эмме. — Я вернусь и буду просто… знать это?
— Ты вернешься и будешь этим, — поправила ее ведьма. — Знание уйдёт на глубину, в сердцевину. На поверхности останется твоя жизнь. Но она изменится. Ты будешь видеть слои в людях, в событиях. Иногда это будет больно. Иногда — невыразимо прекрасно. А иногда, — глаза Эммы лукаво блеснули, — ты сможешь вот так.
Она взмахнула рукой, и из складок ее плаща сорвалась и взмыла вверх маленькая искорка. Она покружилась над чашей светящегося гриба и превратилась в колибри из чистейшего света, которая, попив нектара из сияющей шляпки, растворилась в воздухе.
Зинаида засмеялась. И этот смех теперь был частью ночи, частью вибрации мироздания. Она подняла руку и посмотрела на свои пальцы. На мгновение ей показалось, что сквозь кожу просвечивает тот же медовый свет, что шёл от гриба. Не физический, а свет значения. Свет ее собственного существования здесь и сейчас.
— Куда мы полетим дальше? — спросила она уже не с вызовом, а с тихим, уверенным любопытством.
Эмма протянула к ней руку.
— Пока — домой. Чтобы прожить это «сейчас» до конца. А дальше… дальше увидим. Возможно, найдем друидов. Миры никуда не денутся. Они всегда здесь.
Она снова обняла Зинаиду, но на этот раз та сама, инстинктивно, оттолкнулась ногами от земли, когда ведьма пошла на взлёт. Они поднялись над поляной, оставляя ниже место, где стирались границы, и взяли курс назад, к городским огням, которые теперь казались Зинаиде не плоскими точками, а такими же глубокими, многослойными и полными тайны, как светящийся лес. Она летела, и ветер в лицо был самым настоящим, самым восхитительным ветром из всех, что она чувствовала в жизни. Потому что это было ее «сейчас». И в нем было всё.
***
Тимофей Тимофеев ворвался в кабинет профессора Фрайдис, как порыв ветра, полного самомнения и концептуального задора. Он был весь в чёрном, с небрежной трёхдневной щетиной, а его глаза горели огнём человека, готового потрясти основы. В руках он сжимал папку с глянцевыми фотографиями своих предыдущих акций и перформансов.
— Зинаида Юнговна! — возгласил он, не дожидаясь приглашения сесть. — Вы же тот самый проводник, тот самый медиатор между спящим разумом толпы и квинтэссенцией экзистенциального прорыва! Я прочёл вашу раннюю работу о коллективных архетипах в городском фольклоре. Это гениально! И мой новый перформанс — это живое продолжение ваших идей!
Зинаида, оторвав глаза от конспекта лекции, в котором между строчками светились едва заметные ей одной золотые блики, смотрела на него не секунду, а три. Она видела не только взволнованного молодого человека. Она видела тонкий, нервный слой его настоящего энтузиазма, чуть глубже — плотный пласт жажды признания и наживы, а в самой сердцевине — пустоту, прикрытую громкими словами. Это ее новое, многослойное зрение, обострившееся после леса, было одновременно даром и бременем.
— Садитесь, молодой человек, — спокойно сказала она. — И расскажите, в чем заключается ваша идея.
— Это будет «Крик немоты»! — загорелся художник. — Мы с вами в белых балахонах из переработанной целлюлозы, будем медленно двигаться навстречу друг другу по главной лестнице университета. В руках у нас будут мегафоны, но вместо криков — мы будем выдувать через них мыльные пузыри, наполненные графитовой пылью! Пузыри будут лопаться о ступени, оставляя чёрные, немые следы! Это — о невозможности коммуникации, о скверне невысказанного, о…
— О пятнах, которые потом будет оттирать уборщица Галина Петровна, — мягко завершила фразу Зинаида. Ее голос был не осуждающим, а констатирующим, будто она читала вслух скучную инструкцию.
Тимофей замер на полуслове.
— Что? Нет, вы не поняли! Это метафора! Важная социальная мета…
— Я поняла, — перебила она, и в ее глазах промелькнуло то, отчего Тимофей невольно откинулся на стуле. Это был взгляд не профессора психологии, а кого-то, кто видел, как рождаются и гаснут миры в капле росы. — Вы хотите использовать мою академическую репутацию как усилитель для вашего жеста. Чтобы критики написали: «Профессор Фрайдис, известный специалист, поддержала радикальный проект». Это один слой. Второй — вам искренне кажется, что вы делаете что-то новое и важное. А третий…
Фрайдис замолчала, и ее взгляд будто ушел внутрь, в те самые «слои», о которых она говорила.
— Третий? — со смесью надежды и раздражения спросил Тимофей.
— Третий — пустота. Ваш "крик" — это форма без содержания. Это жест ради жеста. Вы не немы. Вы просто не слышите тишины, из которой рождается настоящий звук. И не видите свет, который есть в каждой вещи, даже в вашей… графитовой пыли.
Она взяла со стола простую канцелярскую скрепку, покрутила её в пальцах. При свете окна стальная проволока вдруг дала крошечный солнечный зайчик, который на секунду заплясал на лбу ошеломлённого художника.
— Видите? — почти шепотом сказала Зинаида. — Вот он — перформанс. Миллиарды лет вселенной, чтобы атомы сложились в сталь, человеческий гений, чтобы придумать проволоку, труд рабочих на заводе, логистика, чтобы она попала в этот кабинет… и вот этот миг, этот луч, который существует только сейчас, между нами. Это и есть настоящее. А ваши мыльные пузыри с сажей — это просто шум. Красивый, может быть. Не буду утверждать. Но шум.
В кабинете повисла тишина. Не неловкая, а густая, звучная. Тимофей чувствовал, как его грандиозная концепция, этот воздушный замок из метафор, рассыпается не под грубым ударом критики, а под простым, невыносимо ясным взглядом этой женщины. Она не отвергла его идею. Она её… увидела. И поняла. И, поняв, обнажила ту самую сердцевину, которая, как он с ужасом теперь осознал, и правда была пустой.
Он молча собрал свои фотографии. Его поза «пророка современного искусства» куда-то испарилась, остался просто смущённый молодой человек.
— Вы еще измените свое мнение, но я… я, пожалуй, пойду, — пробормотал он.
— Подождите, — остановила его Зинаида. Голос ее снова стал обычным, профессорским, только с легкой, едва уловимой теплотой. — Если вам интересно настоящее исследование границ восприятия — приходите на мой спецкурс в следующем семестре. Мы будем читать не только Юнга. Там будут кое-какие… практики наблюдения.
Художник кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и вышел, прикрыв дверь без привычного громкого щелчка.
Зинаида вздохнула и снова посмотрела на скрепку. Солнечный зайчик пропал. Но ощущение чуда — этого конкретного, немого диалога со светом и сталью — осталось. Улыбка тронула ее губы.
***
В лесу, у щели в скале, Эмма и Фрайдис смотрели, как друид, бормоча что-то на забытом языке, медленно превращался в узловатое дерево, врастая корнями в ту самую трещину.
— Он стал мостом, — прошептала Зинаида. — Между тем, что спит внизу, и тем, что бодрствует наверху.
— Нет, — покачала головой Эмма. — Он всегда им и был. Просто перестал притворяться человеком.
Из глубины горы больше не доносилось ответного шепота. Был лишь ветер, гуляющий по пустоте. И этот ветер был одинаково реальным и для профессора психологии, и для ведьмы. Правда сама по себе оказалась не фактом, а способом познания. Тишиной между ударами сердца. Слоем реальности, где все истории — одна история. И она продолжается. Просто СЕЙЧАС.
Зинаида вздохнула, и ее дыхание, смешавшись с ветром, вдруг застыло в воздухе. Оно сверкнуло, как морозная пыль в луче невидимого фонаря, и вытянулось в тонкую, дрожащую нить. Нить светилась слабым синеватым светом и потянулась куда-то вглубь леса, туда, где сосны стояли плотной стеной.
— Что это? — удивилась она.
Эмма прищурилась, ее ведьмовское зрение напряглось. Она видела не одну нить. От нее самой тоже исходила такая же светящаяся паутинка. И от дерева-друида — целый сноп. И еще десятки, сотни других нитей — тонких и толстых, ярких и едва заметных — сходились со всех деревьев, с неба, из-под земли в одну точку, теряющуюся в лесной чаще.
— Это связи, — тихо сказала Эмма. — Те самые, что ты начала видеть. Только сейчас они не просто есть. Они… зовут. Смотри.
Она протянула руку и дотронулась до нити, исходящей от Зинаиды. Мир вокруг снова раздвоился. Но на этот раз вместо временных слоёв они увидели места, наложенные друг на друга, как прозрачные кальки. Над поляной висел призрак университетского коридора. Сквозь стволы сосен просвечивали стены зоопарка с пустыми клетками. В луже у корней дерева отражалось багровое небо кабаре «Луна». А в центре всего этого нагромождения, словно пуповина, куда сходились все нити, стояло одно недвусмысленное здание.
— Баня, — прошептала Фрайдис. — Баня? Почему?
— Не просто баня, — поправила Эмма, и в ее голосе зазвучала тревога, смешанная с азартом. — Она сейчас везде. Место, где реальность стёрлась до дыр. Где все слои сплющились в одну точку. Его не найти на карте. Оно найдёт само, кого захочет. И, кажется, оно хочет нас. И не только нас.
Зинаида почувствовала легкий, но настойчивый толчок — не в теле, а в самом восприятии. Тот же толчок в тот же миг ощутила и Эмма.
Они шагнули навстречу светящейся нити. Лес вокруг них поплыл, растекся акварельными пятнами. Запах хвои и мха сменился крепким духом мыла, дерева и берёзового веника. Под ногами вместо мха затрещали скрипучие половицы.
Дверь распахнулась. На пороге с лицом, выражавшим крайнюю степень философского спокойствия, стоял Ефим. Он окинул их взглядом, затем заглянул куда-то за спины Зинаиды и Эммы, в еще неоформленную дымку реальности.
— Ага, — хрипло произнес он. — Подтягиваются. Ну что, париться будете? Или как всегда — «перформанс»?
Он всегда был частью этого места. Только его роль была иной — не моста, а привратника. Того, кто стерпит любое чудо, лишь бы после него хорошенько пропариться.
Сзади послышался шум шагов по гравию. Рядом с ними, запыхавшийся, с дикими глазами, появился Тимофей.
Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде не было узнавания. Было молчаливое подтверждение: да, они все пришли по зову. Да, они все — часть одного и того же многослойного СЕЙЧАС, которое собрало их здесь, в этой вечной бане на краю всех реальностей.
Дверь в парилку была приоткрыта. Ефим исчез в тени, а Фрайдис осознала, что тайна наконец-то готова показать свое лицо. Или множество лиц сразу.
Они стояли в бане у Ефима — месте силы, где реальность была тонка, как волос с головы идола. Тимофей с удивлением смотрел на ведьм и на свои старые эскизы, на которых среди спиралей угадывались черты алконов. Эмма, проводя рукой по стене, прошептала:
— Здесь шрам. Разрыв. Его кто-то надрезал.
— Кто? — спросила Зинаида.
— Возможно, все мы. Каждым своим страхом, каждым побегом от реальности, каждой попыткой объяснить необъяснимое. Мы — те самые «голодные», что кормят «голод под горой».
В этот момент погас свет. Но тьма не наступила. Стены бани просветились изнутри тем самым мрачноватым светом, который видела Фрайдис в детстве. Из света стали складываться фигуры: высокие, с силуэтами, знакомыми по наскальным рисункам.
— Аннунаки, — голос Эммы звучал отчужденно и ясно. — Они никуда не уходили. Они — форма, которую принимает наше ожидание. Наша проекция.
— А алконы? — выдохнула Зинаида.
— Это их тюремщики. И они тоже часть нас. Та часть, что согласилась служить, чтобы выжить.
Одна из фигур сделала шаг вперед. Она не было существом. Это был сгусток смысла, вопрос, заданный самой реальности.
— Вы хотите знать правду? — прозвучало в головах у всех одновременно. — Правда в том, что дверь уже открыта. Не нами. А вами. И закрыть ее может только ваш собственный выбор. Принять этот мир целиком, со всеми его слоями и кошмарами. Или… или продолжить кормить монстров своим разделением слоев, своими перформансами бегства, своими расследованиями несуществующих преступлений.
Тимофей вдруг рассмеялся. Его громкий, раскатистый смех разорвал напряженную тишину.
— Да это же готовый перформанс! — воскликнул он. — Зритель становится частью инсталляции. Нет, чёрт… Инсталляция становится зрителем!
Зинаида взяла Эмму за руку. Больше им не нужно было летать, чтобы видеть слои мира. Они были в самом их эпицентре.
— Мы выбираем принятие, — сказала Зинаида твердо. — Но не как рабы. Как со-творцы. Ваша большая игра кончилась. Пора начинать новую. Без хозяев и слуг.
Свет на миг вспыхнул ослепительно, а затем погас. В бане снова горели обычные лампочки... и стоял озадаченный Ефим с веником в руках.
— Ну что, париться будете? — хрипло спросил он.
Они переглянулись. Правда не открылась им как тайна. Она растворилась в обыденности, став ее неотъемлемой частью. Монстр не был побеждён. Он был… усыплен их общим признанием. На время. Но теперь они знали, что делать.
В их головах звучало: «Путь к свободе — это возвращение к внутреннему знанию, а не слепая вера. Это переход от сна к пробуждению. От потребителя истины к создателю своей собственной реальности».