То, что было, и то, чего не было,
То, что ждали мы, то, что не ждём
Г. Иванов
Для игры Светлой Ночки «Эпиграф», задание 11 http://proza.ru/2026/01/10/236
Уже не раз писала о том, насколько важным для меня является Слово, сказанное, написанное, непроизнесённое вслух или услышанное случайно. И я бы вообще считала его наиглавнейшим человеческим (или божественным) обретением, если бы не Музыка. Сравнивать важность того и другого всё равно, что признавать превосходство вдоха над выдохом, заката перед рассветом, ума над чувством или наоборот…
Я вам не скажу за всю Одессу, а лишь «одной звезды я повторяю имя», рассказ мой об одной мелодии, сопровождающей меня почти всю мою жизнь.
4 класс, зима, метель (наверное) на улице, «Метель» на экране Ордынского Дома Культуры, главное развлечение ранних (и поздних тоже) школьных лет. Много лет спустя с удивлением узнала, что критика встретила фильм Владимира Басова весьма прохладно. И операторскую работу сочли неудачной, и несоответствие концепции автора и режиссёра усмотрели, и монтаж невнятный, словом, разнесли в пух и прах! Даже пародию сочинили: «Жил бы Пушкин в наше время, посмотрел бы фильм «Метель» — сценариста с режиссёром он бы вызвал на дуэль!»
Но тогда я сидела в тёмном зале и как зачарованная смотрела, нет, переживала эту историю, плакала с героями и возрождалась как в сказке. Олег Видов был мой герой, после «Обыкновенного чуда» (1964г.) я была счастлива вновь увидеть этого юного красавца, а вот его заочный соперник в этом фильме Григорий Мартынюк в роли Бурмина тогда вызвал скорее недоумение: как могла его Марья полюбить после Видова, разве такое возможно? (Зато потом в «Следствии ведут знатоки» уже Мартынюк стал моим любимчиком в роли Пал Палыча).
Эти мои полудетские впечатления от игры молодых актёров не совсем совпадали с мнением критиков, но вообще-то, они отметили именно актёрскую игру одним из основных достоинств фильма. А вторым, главным и безусловным была музыка Георгия Свиридова.
Я даже не заметила, как она легко, воздушно возникла сперва фоном к картинке, ведь меня волновало содержание, я торопила сюжет, а неспешная прозрачная мелодия уже заполняла всё пространство и, обходя фильтры сознания, проникала под кожу, уносила с собой по ту сторону экрана, и это я уже была главной героиней этой истории. Я замороженная, закруженная метелью ожидала венчания в старой церкви и теряла сознание от чужого жениха, металась в лихорадке и трудно выздоравливала, гуляла вечерами в саду и у стен монастыря и наконец узнала правду…
С тех пор мелодия поселилась во мне навсегда. Она существовала и во вне, в эфире (как сущности, а не в виде радио- или телесигнала), и во мне в особом, замедленном, «вневременном» измерении, где прошлое и настоящее сливаются. Невероятно проста, аскетична, почти хоральна, и от этого бесконечно глубока.
Солирующая скрипка (или виолончель) в сопровождении оркестра как голос одинокой исповедующейся души на бескрайних просторах, где разлита грусть:
Есть в русской природе усталая нежность,
Безмолвная боль затаенной печали,
Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,
Холодная высь, уходящие дали… (К. Бальмонт)
Основная тема возвращается вновь и вновь, но каждый раз окрашенная по-новому, будто недодуманная мысль, пытаясь и понимая невозможность найти окончательный ответ на незаданный, несформулированный вопрос.
В этой музыке заключена не бытовая грусть, а «тоска» в её экзистенциальном понимании — как тяга к бесконечному, неутолимая жажда идеала, который всегда где-то в прошлом или в будущем, но не в настоящем. Это «нездешнее» чувство, это оно может просиять в бездонное небо, а может остаться каким-нибудь полглоточком «эликсира, который душа» (Д. Самойлов). Это сожаление о том, чего не было, чего даже не ждёшь.
Мне было чуть за сорок, когда я впервые стала говорить детям, чтобы меня хоронили под эту музыку. Хотя в самом фильме мелодия очень спокойная, плавная и чистая, позже она была композитором переработана, приобрела симфоническое и меланхолическое, а порой и трагическое звучание, где грусть преображена в высшую, очищающую красоту. Потому она стала звучать для меня реквиемом, и будучи даже в расцвете сил, ею я оплакивала случившиеся утраты, несбывшиеся мечты, грядущие сожаления.
Память даже о самых счастливых моментах жизни под эту музыку окрашивалась грустью: и всё сбылось, и не сбылось, венком сомнений и надежд переплелось, и пониманием недостижимости, невозможности, несбыточности возврата в те благословенные времена.
Я помнила не просто мгновения, дни, время, а тот свет, которыми они были залиты. И грустила не о днях, а об ушедшем свете. Романс дарил и ранил знанием, что даже если физически вернуться в то же место, в тот же час, ты не вернешься в то состояние души, в саму себя ту, прежнюю.
Мечты прошлые и будущие кружат в медленном танце, то теряясь в тумане прошлого, то проявляясь в настоящем, то грустят о грядущем.
И когда уходили те, без которых жить невозможно и бессмысленно, эта мелодия не утешала, не облегчала страданий, она просто существовала рядом и внутри, словно говоря «я с тобой, плачь, пока не станет легче, плачь, пока ты можешь плакать, ты жива, а значит, жива память».
Скрипки пели: «…и будто вечен час прощальный, как будто время ни при чем в минуты музыки печальной…» (Н. Рубцов), и разлуки стон подхватывал оркестр, но и он
Ничего не может изменить
И не может ничему помочь
То, что только плачет, и звенит,
И туманит, и уходит в ночь… (Г. Иванов)
И вот здесь, в этой точке полного растворения в звуке, где, кажется, все слова бессильны и излишни, и рождается самое сильное желание — сказать. Объяснить. Назвать.
Музыка — это дыхание души, безусловное и чистое. Её можно и нужно просто слушать. Но Слово — это жест души, попытка протянуть руку другой душе. Это мост, построенный из осколков понимания или непонимания, тихой грусти о несбывшемся, воспоминаний о будущем.
Зачем мне нужно непременно дать имя безымянному? Затем, что, назвав, я не лишу его тайны, только признаюсь этому неизвестному в любви. То, что я слышу внутри себя, что важно для меня, что тревожит, я хочу сохранить не только как смутное чувство в крови, но и как образ в памяти мира или ближних своих хотя бы. Облекая переживание в слова, я не заменяю музыку, а благодарю. Я хочу поделиться со всеми тем пространством, пусть грусти, печали, безвременья, которое мне открылось. Ведь грусть даётся нам для энергосбережения, накопления сил для дальнейшей жизни. http://proza.ru/2025/10/16/1235
Зачем объяснять себе и другим эту мелодию, что не приносит облегчения, не утоляет, а умножает печаль? Зачем облекать в слова страдание? А для того, что молчаливое переживание, как несказанная молитва, рискует остаться одиноким. А поделившись им, мы проверяем его на прочность, отшлифовываем, и — что самое главное — даём ему шанс стать близким для кого-то ещё. Это шанс бросить в мир не камень, а семя, надеясь, что в чьей-то другой почве оно даст свой, особый росток. Это крик в колодец одиночества и ожидание отзвука, не совпадающего с моим голосом, но родственного по тональности.
Музыка Свиридова в «Метели» — это вечный снегопад чувства, что был, есть и будет. А мои слова о ней — всего лишь одна-единственная, бережно пойманная в ладонь снежинка. Она уже тает, её узор не передать и не повторить, не вспомнить и не позабыть. Это и есть мой ответ бездушной Снежной Королеве и разбегающейся Вселенной. Моя попытка сказать о бессмертной музыке: «Я слышала. Я помню».
Наверное, скоро закружит меня последняя метель, заметёт все стёжки-дорожки, и над снежной равниной зазвучит последний хорал, торжественный и трагический.
А пока «…опять метель, и мается былое в темноте», опять «Метель»…
Musica aeterna
=======
На фотографии - та самая церковь, в которой венчалась Марья Гавриловна с Бурминым. Никольская церковь из села Глотово, перевезённая в Суздаль, — памятник деревянной архитектуры середины XVIII века. Является экспонатом музейного комплекса Суздальский Кремль.
Фотография автора -сентябрь 2025