.
Синющие неправдоподобные глаза юнца-продавца за прилавком во вьетнамской кофейне были размером с блюдца, что выглядело довольно странно для азиатской забегаловки. Да и сама кофейня, впрочем, невесть как устроилась на том диковинном местечке — на днях её стеклянная матовая дверь с декоративной красной обезьянкой внезапно проступила в арке, соединяющей проспект с глухим проулком, добрую половину которого с незапамятных времён занимала синагога. На двери не было ни названия, ни строчки с графиком работы — только увесистый рифлёный шар из меди вместо привычной ручки. Ни дать ни взять секретный вход в нору подпольщиков из FAA: добавь сюда одиннадцать макак, и ни один безумный Коул не прошмыгнул бы мимо. Бесстыже паразитируя на давнем клиентском должке приятеля из еврейской общины, я годами парковалась на стоянке при молельне, дабы не маяться со своим авто возле здания суда, и, заприметив в пятницу загадочную дверь, не упустила случая подёргать за медный шар. За дверью оказался тусклый квадратный закуток с едва мерцающей диодной лентой на стенах: банкетки и столы выпячивали деревянные бока из полумрака, а где-то там, в углу за низкой стойкой, поддельный синеокий вьет переминался на жёлтом клочке направленного света. Темнота, помнится, последний козырь дизайнера — заведение явно смахивало на подсобку ресторана, но грешно было сетовать на жалкий интерьер, ведь юнец, как на поверку вышло, недурственно знал своё дело; с ловкостью иллюзиониста он превратил варку робусты в шоу, в финале церемонии приправив варево щепоткой соли. Отменный кофе. Да что там — умопомрачительный. Спустя двадцать минут я выбралась из закутка наружу, держа в руке маленький пакет с изображением лукавой длиннохвостой обезьянки — внутри пакета шуршал листок с ритуальным пошаговым рецептом да весело позвякивал вьетнамский фин.
Утром понедельника я мысленно нацепила нонлу, вскрыла упаковку с зёрнами и принялась за кофейный обряд, краем глаза поглядывая на рецепт и слушая новости на местном канале. Где-то на пятом рецептурном пункте из телевизора донеслось, что моего сокурсника Морева, — известного в городе юриста, — пырнули в вестибюле банка. Я непроизвольно дёрнула рукой и опрокинула фин, залив бурой жижей прабабкин голландский столик...
На факультете каждый студент знал наизусть любимую фразу декана, которую тот неизменно повторял на званых посиделках, подбираясь к отметке в два промилле: уголовка — для дебилов, настоящему юристу — все законы мира.
Судя по тому, как сложилась моя жизнь, профессор был прав: я ушла в адвокатуру и очутилась в лабиринте сучьих уголовных актов, единственное предназначение которых — выскабливать мозги любому, удумавшему заглянуть Фемиде под повязку. Первые пару лет ещё наивно удивлялась, ради какого несусветного дерьма люди разменивают свободу на правила внутреннего распорядка, но и эта забава вскоре сошла на нет. Я тихо стервенела день ото дня, мотаясь между залами суда, заплёванными отстойниками в отделах и провонявшими клетями изолятора, начиная догадываться, отчего мои коллеги заканчивают карьеру с циррозом в анамнезе. Как и все безвольные люди, я просто захлёбывалась в рутине, годами меняя на календарях ближайшую дату своих судьбоносных перемен, пока не заметила, что зыркаю на мир пустыми глазами патологоанатома. На тринадцатом году практики в уголовном болоте, помноженной на практику извечного полуодиночества в собственном доме, я окончательно сломалась. Вместо очередного проходимца завела кошку. Вот тут-то бог, видимо, решил снять ремейк про многострадального Иова со мной в главной роли — мне с какого-то перепугу позвонил Морев. Вернее — написал сообщение, выудив мою страницу в соцсети...
Морев, без сомнений, был лучшим на университетском потоке, и годы спустя по праву заколачивал колоссальные гонорары в арбитражных дрязгах, в то время как я глазела на выписанные ордера, ожидая окончания безнадёжных дел и грошовых подачек от управы. Тем удивительнее было заполучить от Морева письмо с невообразимой просьбой подсобить ему с досрочным выходом из зоны — он, видите ли, года три назад «потерпел по службе за правду», а нынче жаждет глотнуть кислорода по другую сторону забора...
О, этот змий цапнул меня за самую уязвимую точку в сердце, причём в крайне подходящее для удачной охоты время — я мгновенно потеряла разум от желания быть хоть кому-нибудь нужной и не заметила в розовом мареве изощрённого любовного схематоза: сначала Морев искусно выпытал про мои ничтожные депрессивные стишки, подвесив на крючок словами, что абсолютное доверие есть самый важный элемент во вселенной, неделимый и не подверженный порче, тот в точь как душа по Аквинскому; далее пошли в ход расспросы со скрытыми уловками и тончайшие комплименты, бьющие в цель с точностью лазерной наводки — не зря он полировал лавку на семинарах по тактике допроса; а следом Морев выдал обезоруживающий финал в виде мечты почувствовать мое лицо в своих ладонях.
Ему хватило месяца, чтобы сорвать все гайки с моей закрученной наглухо психики, вернув в мои радужки искры безрассудного детского счастья.
Яд от укуса проникал всё глубже — я буквально фонила от любви и нерастраченности чувств, подбешивая обделённых Купидоном бабёнок в нашей адвокатской конторе. Я, конечно, не была платоником, но, пребывая в сердечном раже, даже не обратила внимания на досадную Моревскую причуду: освободившись через несколько недель, он поселился в моей квартире; был по-прежнему жгуч в речах и по-джентльменски безупречен, но, как ни удивительно, близость с ним приключилась лишь однажды.
— Вы, женщины, трахаетесь, чтобы снять напряжение, — сентенциозно объяснил он, нервно подергивая ступнями под одеялом, — а мужики трахают, когда нет напряга. Как в ролике про бессонницу и налоги, помнишь?
— И что там за напряги? — я рассмеялась, забравшись на него сверху.
Морев запустил пальцы в мои волосы, невесомыми прикосновениями к затылку в миг доведя до дрожи; пробежал подушечками вдоль позвонков, провоцируя судорожный рефлекс течной самки, и, улыбнувшись в ответ, спросил: «Слушай, Тат, это ведь твой отец рулит в контрольном управлении?»
Потом, когда, в общем-то, всё было кончено, я ещё долго не могла надивиться на свою одержимость страстями по Мореву, на слепую воронью эйфорию от его плутовской лести и на доселе неведомую, граничащую с безумием, решимость, с которой взялась увещевать отца поменять втихую даты на протоколах ревизионных проверок по делу новоявленного мужа — сановитый папаша, откровенно презиравший меня за отсутствие амбиций и любовь к французской классике, от изумления не стал перечить и, в пару кликов совершив подлог, позволил жениху вернуть себе ощутимый капиталец. И даже не то, что пройдоха Морев тотчас заблокировал меня повсюду, едва добравшись до своих деньжат, вытравило из меня остатки веры и раздробило душу наперекор Фоме, а то, что месяцем спустя этот выжига женился, предпочтя гранд-даму из городского комитета по земелькам...
Собственно, об этом я и рассказывала невозмутимому психотерапевту следующие полгода, теряясь вместе с ним в догадках, зачем Мореву в возрасте Христа обматываться цепями брака с женщиной, чьи внуки-близнецы вот-вот потопают на свою третью школьную линейку.
...Я возилась с прабабкиным столом, пропитывая салфетками рисунок из волокон махагони, избавляя вековые трещинки от пролившегося кофе, а в телефоне один за одним брякали злорадствующие, сочувствующие, дрожащие от сплетнической лихорадки сообщения: «Ты видела?!!», «Открой ссылку скорее!», «Танюха, набери!!!»
Я не стала отвечать никому. Собралась, поехала в контору, выдумывая в пробке на мосту причины, почему бы не стоило трудиться в этот понедельник. На телефоне замаячил входящий вызов — звонил старый прошаренный опер Овсянников, с первых дней службы заполучивший кличку Конь то ли из-за своей почти лошадиной фамилии, то ли из-за способности батрачить на земле как битюг:
— Михайловна, а ты знаешь, что твой бывший не хочет писать заяву? Не ограбление, говорит, долг нужно было вернуть, да пин-код забыл. Банкомат карту сожрал, а кредитор перенервничал, покоцал ножичком...
— Да возбудят по составу, пиши не пиши... Странно, что ночью попёрся долги отдавать. Пин-код забыл? Неплохой сюжет для рекламы «Глицина»...
— Ага... — опер хмыкнул в трубку, — Но тут мотивчик на загляденье... Мы разбойничка-то взяли, отследили по наружке. Порылись в переписке, весёлые факты всплыли — злодей-то, прикинь, эскортник. Своими отверстиями на выезде приторговывал. Морев пялил его две ночи, а в час расплаты код забыл. Уже изнасилованием попахивает, как тут за нож не схватиться? А завтра Моревская жёнушка с квалификационки приезжает, вот потеха-то будет...
Тут я прыснула было со смеху от беспардонного ментовского юмора, но вдруг, вспомнив россказни Морева о бессилии в спальне, загоготала в голос, зашлась в каком-то безудержном хохочащем ликовании. Из динамика телефона сыпались вопросы оторопевшего опера: «Тань, ты чего? Доча, ты чего?! Таня!»
И вроде бы рань несусветная для любой кафешки, но дверь с обезьянкой оказалась открытой. Я бросила машину во владениях раввина, вернулась в арку и потянула на себя рифлёный медный шар. Волоокий юнец-продавец не постарел за выходные, был по-прежнему обворожителен, светловолос и свеж как предрассветный василёк.
— Давай-ка сегодня холодный по-вьетнамски. — я ткнула пальцем на картинку в барной карте, забравшись на банкетку и уставившись своими дымчато-серыми в его дурманящие синие. — Вот скажи, глазастик, у тебя бывают напряги?
*FAA, Коул, одиннадцать макак — FAA (Freedom for Animals Association) — группировка борцов за права животных, использовавшая символ «Армии 12 обезьян»; по этим символам на листовках и стенах Джейм Коул разыскивал подпольщиков в фильме «12 обезьян».
*нонла — национальный головной убор вьетнамцев
*фин — металлическая или керамическая кофеварка капельного типа.
*правила внутреннего распорядка — правила (ПВР), регламентирующие распорядок дня в исправительных учреждениях и следственных изоляторах.
*«...потерпел по службе за правду» — цитата из «Мёртвых душ» про Чичикова.
*душа по Аквинскому — Фома Аквинский считал, что душа не состоит из материи, а, значит, не подвержена порче или распаду.
*ролик про бессонницу и налоги — социальная реклама ФНС под лозунгом «Заплати налоги и спи спокойно».
*Махагони — ценная порода древесины.
*Битюг — рабочая лошадь-тяжеловоз крупной породы.
*квалификационка — квалификационный экзамен: форма итоговой или промежуточной аттестации, проверяющая профессиональные знания, навыки и компетенции специалиста.