Для игры Светлой Ночки «Эпиграф»
номер задания 19
http://proza.ru/2026/01/10/236
Все истины, что таятся в вещах, ждут, когда придет их черед.
— Уолт Уитмен
I
В туманных далях сознания, где границы реальности истончались до прозрачности, жил Ловец Снов.
Каждую ночь, когда мир погружался в беспокойный сон, он выходил на охоту — за едва уловимыми образами, что рождались у спящих. Он собирал их, словно драгоценную пыль — щепотью внимания, кистью тишины — и направлял в свой аппарат под купол. Одни сны приходили сами — как на приманку; другие приходилось снимать с мира по крупинке. Он вытирал ладони о рукав — и только потом трогал инструмент.
Он уже не помнил, сколько этому аппарату лет. До него тот побывал не в одних руках, но Ловец сросся с ним так плотно, что знал каждую царапину — как знают лицо близкого в темноте, по памяти пальцев.
Аппарат был прост: три тонкие ноги и гладкий купол, похожий на перевёрнутую луну, с маленьким притягателем наверху. Внутри едва плескалась жидкость, густая от времени и памяти. Сбоку торчала ручка-усилитель: у снов есть направление, и иногда без неё их не удержать.
Ловец не забирал сны целиком — целиком они не помещались. Он брал из них только косточку — узел тяжести, сердцевину, когда та вызревала, — и отпускал сон обратно. Потом из косточек вырастали новые сны — мягче, чище, безопаснее. Они находили спящих сами и незаметно вытесняли тревожные, словно подменяли занозу гладким прикосновением. Так работало ремесло: плохому нельзя было позволять размножаться.
И всё же круг должен был замыкаться: вынутое обязано было вернуться — уже новым сном. Иначе начиналась беда: иногда человек переставал видеть сны, и ночь становилась пустой, как вымытая чашка; иногда хуже — сон не отпускал вовсе, и тогда человек не просыпался. Ошибаться было нельзя: работа требовала почти ювелирной точности — промах, и чужое дыхание оборвётся на нити сна.
Косточка не была ни сюжетом, ни картинкой. То — привкусом железа во рту перед прыжком; то тёплым касанием по плечу; то внезапной ясностью: ветру времени можно довериться, и жить — удивительно приятная штука. Ловец ловил именно это.
У Ловца было ещё одно увлечение, о котором он никому не рассказывал: самые редкие сны он фотографировал для своей коллекции — на старинную камеру. Камера выглядела как странный предмет, похожий на фонарь, который испускал не свет, а тишину. На снимок уходило всего несколько нот — коротких, почти невесомых; при обычной попытке такие сны рассыпались бы, и изображение не сложилось бы. Но с этой камерой всё было иначе: стоило поднести объектив к миру — звуки становились отчётливее, и он различал один сон в многоголосье другого.
Опасность была ещё и в другом: сны ценились. И в туман ходили не только те, кто умел возвращать.
II
Сегодня туман был особенно густым. Он скрывал деревья и делал мир похожим на безграничное молочное море, где берегами служат только ощущения. Ловец Снов выбрал место на поляне — там, где трава казалась чуть ниже, словно её уже однажды топтали шаги из чужих ночей. Здесь туман не просто стелился — он слушал, а это, по опыту Ловца, облегчало задачу.
Он поставил аппарат на землю и медленно повернул боковую ручку. Купол чуть дрогнул, будто откашлялся, и в воздухе образовалась пустота — не отсутствие, а свободное место, приготовленное для ловли.
— Давай, — прошептал он, хотя знал: сны не любят приказов. — Я осторожно.
Туман ответил почти сразу: по молочной гладкости прошла тонкая рябь, едва заметный перелом. Сначала Ловцу показалось, что это ветер — но ветер пахнет решением, а здесь запаха не было.
Первый сон подошёл осторожно, как зверёк к воде.
Он не имел определённой формы и переливался: то становился мостом через реку, которой не существует; то — ключом от двери, открывающейся внутрь сердца; то — столом, накрытым на одного, где тарелка наполнена ожиданием. Сон менялся, пытаясь проскользнуть между вниманием Ловца и его инструментами.
Ловец поднял камеру-фонарь. Тишина, которую она излучала, легла на туман тонкой тканью. Мир на мгновение стал глубже: стволы деревьев отступили, уступая место пустому пространству — и планы мира поплыли, как в бесконечном калейдоскопе.
Он не нажимал кнопку, пока не досчитал до семи, потому что семь — число, на котором сон перестаёт спорить. На «пять» сон сделал вид, будто исчез. На «шесть» превратился в птицу без глаз. На «семь» — в детскую ладонь, держащую кусочек мела.
И тогда Ловец поймал кадр.
Не изображение — отпечаток отсутствия. На пластине оставалась не форма сна, а его тень, и эта тень пахла так, как пахнут вещи, которые когда-то согрели теплом — и остыли, не случившись. Ловец улыбнулся с трепетом — как мастер, встретивший редкую удачу. Редкие сны берут без восторга: восторг — это хватка.
Аппарат на треноге тихо щёлкнул, словно в нём кто-то замкнул невидимую застёжку. Купол стал нагреваться, а туман вокруг повёл себя как живой: подтекал к основанию, заглядывал под ноги, будто искал лазейку, чтобы сбежать обратно в чьи-то глаза.
Сон сопротивлялся. В нём возникали подробности, которых секунду назад не было: лестница вниз, ведущая в пустой театр; лицо без черт; голос матери, зовущий по имени — но имя было чужое. Сон пытался сделаться тяжёлым, обременительным — чтобы рука Ловца дрогнула.
Ловец знал этот приём. Сны всегда пытаются стать значительнее, чем они есть, потому что боятся умереть маленькими. Он наклонился и почти ласково коснулся купола ладонью.
— Тише, — сказал он. — Ты не обязан быть смыслом. Достаточно — быть собой.
В куполе что-то вздохнуло — не воздухом, а расстоянием. И сон начал укладываться внутрь: сначала ушёл мост; потом ключ; затем птица; последней исчезла детская ладонь с мелом, оставив после себя меловой привкус.
Аппарат на треноге был не капканом, а ситом. Внутри купола жила мембрана — тоньше паутины, но упорнее стекла. Она не удерживала формы, зато удерживала вес. Сны приходили лёгкими — мотыльками, пузырями, дымом, — а косточка всегда имела тяжесть, как маленькая монета на дне кармана. Ловец умел различать эту тяжесть.
Он снова коснулся купола — туман вокруг чуть осел, будто кто-то прижал его ладонью.
III
Ремесло было работой: у него была цена. И платили здесь — в спящем.
Сны казались лёгкими, но с пробуждением сливались с человеком. С тем, что он принёс из ночи, он входил в день: как возьмёт чашку, как ответит — и пройдёт ли мимо чужой боли. Поэтому от Ловца Снов зависело, каким мир станет утром.
Если косточка сна была страхом — у спящего наутро появлялась необъяснимая лёгкость, будто из груди вынули камень. Но вместе с камнем исчезала и осторожность: человек мог шагнуть туда, куда раньше не решался, и не всегда это было спасением.
Если косточка была памятью — спящий утром не мог вспомнить, почему именно этот запах причиняет боль, почему именно эта улица кажется родной. Память не исчезала: она становилась слепым пятном, вокруг которого сознание лепило оправдания, как кожу над свежим порезом.
Самой дорогой считалась косточка-обещание: сон, в котором человек кому-то что-то обещает — не словами, а всей своей внутренней плотью. Такие косточки Ловец почти не брал. Он называл их «позвоночниками» и обходил стороной. Сломаешь — и человек всю жизнь не сможет распрямиться, потеряв внутреннюю опору.
Но иногда выбора не было.
Иногда косточка сама липла к мембране — как будто сон сам принимал решение.
И тогда Ловец не мог простить себе своего ремесла.
Один из сегодняшних снов не пришёл — втиснулся. Запыхавшийся, лихорадочно меняющий лица и предметы, будто торопился. В нём было слишком много лестниц и слишком много дверей. Такие сны пахнут чужим присутствием.
Ловец почувствовал тяжесть ещё до того, как поймал кадр.
И вместе с ним он поймал чужую вещь.
Это пришло не мыслью — ощущением: будто на стекле остался отпечаток чужого пальца, и воздух теперь помнит его форму.
Туман не рассеялся после ловли — уплотнился. Присел ниже. Стал внимательнее.
Деревья на краю поляны отодвинулись, уступив место ровной пустоте — слишком аккуратной для природы и слишком молчаливой для сна. Ловец почувствовал беспокойство: он не доверял намеренной пустоте.
Он поднял камеру-фонарь и подождал — дал тишине лечь на молочное пространство. Тишина коснулась тумана, и тот, на миг став прозрачным, показал то, что прятал: силуэт. Не человек и не тень — скорее, чужая выправка, собранная из того же вещества, что и сон. Рядом стоял второй купол на трёх ногах — знакомая форма до сухости в горле.
Слишком близко — не по правилам.
Силуэт не приближался. Он поднял руку — жестом таким тихим, что туман повторил его раньше, чем воздух успел понять. И в тот же миг внутри Ловцового купола что-то сдвинулось.
Не образ. Не сюжет. Тяжесть.
Мембрана натянулась тонкой, злой струной, и тёмное семя косточки, зацепившееся за мембрану, потянуло в сторону — не туда, куда тянет обычный вес. Это было похоже на то, как вытягивают нить из ткани: ткань ещё цела, но ты уже видишь, где она расползётся.
Ловец сжал пальцы на ручке-усилителе. Купол ответил слабым теплом, будто живое пытается удержать вырываемое. Камера-фонарь в его руке дрогнула — тишина дала крошечную трещину, почти музыкальную.
Значит, рядом тоже работали тишиной.
IV
Силуэт сделал второе движение — и Ловец увидел, как чужой аппарат не ловит, а переливает. Как косточки — тяжёлые узлы — вытягиваются из воздуха так, будто их заранее отметили невидимыми крючками. Перекачка шла без суеты, без злости, даже без торжества: ровно, спокойно, как бухгалтерия.
Ловец почувствовал, как у него под рёбрами поднимается сухой холод.
Сон без косточки не заканчивается. Он липнет. Держит спящего, пока тот не забудет, что у него есть другое дыхание.
Ловец посмотрел на свой купол. Там, внутри, по тончайшей стенке мембраны уже ползла чужая тяга — как прозрачная плесень по стеклу. Ещё чуть-чуть — и семя уйдёт. И вместе с ним уйдёт чья-то возможность проснуться.
Оставалось одно. То, о чём не говорят даже шёпотом.
У каждого сна есть косточка — ядро, в котором живёт его вес.
У каждого, кто ходит в туман, есть узел возвращения — короткое знание: я вернусь.
Его можно вынуть. Один раз.
Ловец медленно снял ремешок с запястья — жест, как у человека, который убирает всё лишнее перед тем, как сделать точный разрез. Он положил ладонь себе на грудь — чуть левее, где обычно живёт страх. У него там жила привычка возвращаться.
Узел оказался тёплым. Удивительно простым. В нём не было ни власти, ни тайны — только направление. Только дорога.
Он вложил его в купол.
Мембрана внутри вспыхнула натяжением, как струна под пальцем. Чужая тяга тут же вцепилась, попыталась потянуть — но захлебнулась, будто схватила не добычу, а корень. Узел не поддавался перекачке: он был не монетой. Он был дверью.
Аппарат щёлкнул — не тихо, а окончательно. Как закрывают не замок, а счёт.
В тумане проступила тонкая тропинка — узкая, как линия на ладони. По ней кто-то сделал шаг наружу — туда, где есть утро и пробуждение.
Ловец попытался удержать это знание — и обнаружил: держаться не за что. Внутри стало гладко. Ровно.
Он поднял камеру-фонарь, хотел дать тишину — привычную, рабочую. Но тишина больше не слушалась. Камера молчала.
Ловец опустился на траву. Туман накрыл его не саваном — одеялом. Будто в благодарность.
А где-то внизу, по ту сторону тумана, люди просыпались — один за другим — с благодарностью к тому, кого знали до боли,
и не могли назвать.
Для игры Светлой Ночки «Эпиграф»
номер задания 19
http://proza.ru/2026/01/10/236
***
© Copyright: Лана Готтлиб, 2026