ПОСЛЕДНИЙ БОЙ АНТОНИНЫ…
Тоня опять заметалась в агонии, сбивая огромную пуховую подушку, сбрасывая с себя невыносимо жаркое одеяло на пуху, утопая в пуховой же перине…
– Жарко… Горю… Саня, потуши… Горю ведь… Спасите…
Сноха в ужасе прикладывала к пылающему лбу свекрови лёд в полотенце, обкладывала тощую грудь влажными простынями, пускала холодный воздух вентилятора на постель умирающей.
– Пламя… Снег! Неси в снег, Саша… Огонь!..
Тяжело вздыхая, Алла поняла, наконец, что видит мать мужа перед концом – свою молодость и… беду всей жизни…
Тоня заприметила этого шута-балагура ещё вчера на пристани – играл ловко на гармони, веселил встречающих-провожающих, сам, однако, никуда не торопясь: то ли приехал уже, то ли не встретили ухаря неместного.
– Хорош всем, только ростом не вышел – метр с кепкой! – фыркнула Груня, заметив взгляд подруги. – Хотя… А что – по тебе в самый раз! Ты – с лукошко, он – с короб! Пара!
Нечаянно подслушавшие пассажиры пристани расхохотались, стали сыпать шутками не обидными, приподниматься на цыпочки, чтобы рассмотреть виновницу весёлого переполоха, пока та тихо ругала разбитную подружку. А она не унималась:
– Да ты присмотрись-ка, Тошка! На тебя похож немножко! Ты – с редиску, он – с картошку!
– Придержи язык, каланча астраханская! Осетрина высушенная! Тебя только в топку, и то ломать придётся! – негромко отвечала Антонина, стараясь не кричать, не сорваться в скандал. – Осмотрись лучше: не пора ли и нам на посадку?
Груня оборвала балаган, раздвинула лапами-граблями невысокий народ вокруг себя, потащила тягачом миниатюрную подругу к сходням – время.
Теперь этот же гармонист стоял возле их клуба и опять играл на гармони! Ладно играл, даже замечательно.
Идущие с завода труженики останавливались, слушали, улыбались, расправляли уставшие плечи и спины, даже начинали пританцовывать. Потом, опомнившись, закуривали, вздыхали и бежали по домам – дети да старики ждут на ужин.
– Заметила? Красавец. Говорят, только что с артиллерийского училища. Видать, в отпуске.
Груша оглядывалась на музыканта, посматривая на притихшую Тоню.
– Чего грустишь? Дома всё хорошо?
– Порядок. От отца нет писем, мать уже плачет. Остальные в порядке.
– Ну, на разработках не сладко. Устаёт, поди. Напишет. Что переживать? Если надолго пропадёт, в профком зайди, попроси узнать.
– Так и сделаем. Спасибо.
В субботу на вечёрке этот балагур подошёл к Антонине первый, пригласил на танец.
– Отчего ж не меня, а, красотун? – расхохоталась громко Груня. – У меня даже имя вкусное – Груша!
– Я больше райские яблочки уважаю, – дёрнув густой бровью, отбрил нахалку парень. – Вот их и приглашаю! Позволите, сударушка, на тур вальса Вас пригласить? Иль кадрилью задорной Вашей душеньке угодить?
И, не дождавшись отказа, подхватил крохотную девушку за тоненькую талию, увлёк в центр клуба, аккуратно закружил в танце.
– Яблочки ему райские подавай… Они бывают жёсткими и кислыми! – не унималась насмешница Груша. – Зубы не обломай, любитель деревяшек! Гляди, как бы она тебя не загрызла!.. Не смотри, что метр сорок – заклюёт, как сто сорОк!
Молодёжь хохотала от острот Агриппины, хватаясь за животы, опасливо держась поодаль – ей на язык только попади – обсмеёт по самые… не хочу. Ох, и язык у Груши был…
– Теперь всё в порядке, сударушка? – замедлив кружение, тихо спросил парень. – Подруга у Вас замечательная, но общение с ней бывает… утомительным. Не так ли? – коротко посмотрев в глаза, отвёл взгляд. – Понимаю. Сам не молчун, но в пару с хабалкой… – заметив в синем взоре укор, тут же исправился, – с балагуркой не выжил бы. Нужен баланс некий. Коль я шальной, нужна в пару спокойная женщина. А то не семья будет, а сплошной маскарад с балаганом, цирк-шапито с клоунами… Ужас… Деревня долго не выдержит и однажды соберёт дома да и уйдёт ночью тихо… на цыпочках… чтобы не догнали… – шёпотом, с заговорщическим лицом, заговорил на пунцовое ухо Тоне.
Как ни держалась, но сорвалась в звонкий серебристый смех, просто представив эту картину: деревянные избы, подобрав венцы, словно юбки-кринолины, на цыпочках гуськом уходят из деревни, где, наконец, уснула семья балагуров-шутов…
С того дня Александр Щербатый и Антонина Данилова не расставались.
По окончании отпуска, быстро расписав пару, их отпустили по месту службы военного. Так Тоня стала женой лейтенанта-артиллериста.
Через три года грянула война. В семье Щербатых уже рос сын, Алёшка.
– Тебя в эвакуацию отправят. Не спорь. Финская граница близко, слушать не желаю отказа, – Саша был строг. – За Урал. Там мои родичи по линии мамы проживают. Со мной всё будет хорошо, обещаю, жена. Ты себя береги только…
Он сдержал обещание – вернулся в сорок шестом – покидала служба по гарнизонам. Комиссовали его уж по ранению, застарелой ране, что открылась. Потому Тоню к себе и не вызывал, чтобы не знала до встречи.
Правая нога и левая рука его будут тревожить ещё много лет и после войны, но это не помешает играть на гармони, а остальное не критично, как часто говаривал Сашка-балагур.
В 52-м году приехали на южный свинцовый рудник по разнарядке Антонины – техник-взрывник. Вот так. Выучилась на Урале, поработала на разрезах да шахтах, опыт был. Это давало привилегии и выгоды – не умерли с голоду в самые тёмные и страшные времена, за что родня Саши была по гроб благодарна: обшивала-обвязывала трудягу, наряжала-утепляла её и сына, присматривала за мальцом – копия папа, яростно ограждала от лихого люда – понаехало всякой швали немало с беженцами и эвакуационными… Прощались со слезами и искренним сожалением – такие тёплые родичи нужны всем.
Рудник находился на самой границе двух братских республик – Казахстана и Киргизии, буквально на реке, что делили республики. Делили-дрались в прямом смысле – за воду: полив полей и обеспечение госплана по зерну, хлопку, сахарной свёкле и фруктам-ягодам-овощам. Иногда делили громко, с хватанием за оружие – ещё много гуляло по рукам, Гражданская и Отечественная войны прожиты-пройдены, однако. Присылали военных или МГБ, разоружали, сажали, усмиряли дураков местных, ставили на руководящие посты бывших военных или спецов – мир воцарял надолго.
Они вообще тут были постоянно – свинцово-урановый рудник плюс взрывчатка – положено было приглядывать.
За взрывниками тоже присматривали, буквально входили в семьи, дружили, даже роднились – так было проще следить и направлять. Система.
И стоило: два случая в штреках показали всем – взрывчатка не игрушка.
Первый случай произошёл вскоре по приезде семьи Тони. Её сменщик, Силин Иван, сгружал на электрокару ящики с шашками, и, едва въехал в шахту – взрыв. Что произошло, почему рвануло… Так и не поняли – всё штатно было, осматривали до погрузки тщательно… Погиб Иван мгновенно. Жену его было жаль до слёз – родила на следующий день после трагедии дочь. Осиротели, едва начав жить…
Второй случай вообще был из раздела мистики – рвануло в глубине штрека, ночью, в момент пересменки, в пустом коридоре… Счастье, что первая смена поднялась, а вторая замешкалась на пять минут – ЦУ слушала от бригадира. Говорят, все к карте разреза штрека только подошли, стали смотреть на схему пласта-лавы, что нашли накануне вечером, и тут кааак тряхануло… Попадали все! Сверху посыпалась порода…
– Все наверх!
Через несколько мгновений – повторный взрыв. Люди успели покинуть опасный уровень, выскочили в старый коридор, где стояли крепкие сваи-скрепы. Они и спасли. Спасатели быстро откопали небольшой завал, обрадовались, что бригады в этом месте оказались, останься они на своём уровне – хана…
Комиссии долго трепали начальство, работяг, взрывников, брали пробы с рук, ног, породы… Ух, гул стоял… Пришли к выводу, что пришёл некачественный динамит. Потом стало известно, что на производстве взяли за ж… банду расхитителей – враги государства не спали.
А жилу вскоре потеряли. Ага. Но рудокопы сами понимали – пошла такая лава, что придётся рвать каждый кубометр, и лава та уходила в киргизскую сторону. А уж когда киргизы прознали, загордились, стали выдвигать дикие требования… Короче, на свой страх и риск, ту лаву… взорвали. А наверх послали «заключение экспертов», что жила потеряна, а боковые ветви нерентабельны. Наезжали столичные учёные, «нюхали», ходили вокруг обрушившегося рудника, брали важно пробы… Поняв, что ничего не докажешь, сдались и подписали ранее выданное заключение – нерентабельное производство в силу потери жилы.
Тоня в этом уже не участвовала, потому что накануне, на новогодние праздники, с нею случилось страшное несчастье – сгорела. Почти.
В тот вечер в Зимнем клубе шёл праздник ёлки! Главный праздник ребятни и взрослых – Новый год.
Тоня хорошо пела и танцевала, всегда участвовала в утренниках для детишек, Саша играл на гармони – творческая семья. Вот в тот день, проведя два утренника для детей, супруги остались на вечернее представление – взрослые тоже любят этот праздник. Тоня осталась в наряде снежинки, Саня вырядился в оленя – костюм снеговика мешал играть, а олень – серый спортивный байковый костюм и рога на голове. Руки свободны.
А вот наряд снежинки… Тогда особо костюмов не шили, всё самодел, вот и шли в ход подручные материалы: марлю крахмалили до жёсткости, чтобы держала форму снежинки, а сверху на многослойную юбку размещали «снег» – вата, которую слегка кисточкой смачивали в канцелярском или столярном клее, имитируя наст и сосульки. Красиво, похоже и… опасно.
Тогда все курили самосад и папиросы, спички вместо современных зажигалок. Предупреждали, конечно, просили в клубе не курить, выходить из помещения, но кого это останавливало, когда шампанское и самогоночка головы «припудривали»…
Отыграв очередную задорную кадриль «с выходом», Александр устало сдвинул рога, утёр вспотевший лоб, вытащил из кармана штанов кисет и бумагу, свернул «козью ножку», чиркнул спичкой…
Дикий крик раздался справа от него – кричала Антонина! Она была всё в огне – факел!
Пока сообразили сорвать тяжёлую портьеру с боковин сцены, пока укутали и бегом вынесли, закопали в снег…
Потом поняли, что стряслось: от спички Саши кусочек серы отлетел, а Тоня стояла рядом в этом самом костюме снежинки, что б его… Сера, вата, клей, марля – вспыхнуло ярко, жарко и сразу всё.
Три месяца больницы, условное мужу, инвалидность жены.
Приходили в себя все долго. С того рокового дня курение запретили поголовно! Всем и везде. Мотивировали трагедиями на шахте и в клубе.
С тех пор село стало почти некурящим, что очень удивляло гостей. Не объясняли истинных причин, просто всем говорили, что здесь настолько целебный воздух и вода в реке, что гробить своё здоровье куревом недопустимо, настоящее преступление.
Так и повелось.
– Ты нынче куда едешь?
– В Шахту, на целебные источники, нужно подлечиться.
Село стало курортом в людском понимании: приезжали из крупных городов к родичам и знакомым, отъедались южными фруктами, загорали до черноты на плотинах, купались в ледяной Оспанке и её притоках, пили кисловатую минеральную воду из колонок и арыков, выпивали литры лечебного травяного чая, ходили в походы на альпийские джайлау и к ледникам к озеру в поднебесье, опивались у пастухов кумысом, ели с лепёшками-кумбешами чёрный горный мёд с прополисом и мумиё… Рай в отдельно взятом селе.
Жизнь налаживалась.
Тоня осваивалась дома, мать мужа помогала, пока не стала на неё одурь находить; рожала деток, ругала за питиё мужа (стал попивать втайне, потом открыто, но не опускался); растила роскошные цветы, все к ней бегали и просили для свадьбы, похорон, праздников… Почти всегда отказывала – была прижимиста. Держала коровку, продавала молоко, мёд, что Александр качал на пасеке от фабрики, куда ушёл перед пенсией.
Неприятности бывали – не без этого: старший сын, Алексей, сбил насмерть человека на низах: судили, дали срок, а родители возили флягами мёд на подкуп судей, потом начальнику тюрьмы, чтобы не убили, чтобы быстрей отпустили. Вернулся лет через пять, но был уже другим…
Старшая дочь, Мальвина, жила своей семьёй, тоже не всё гладко было – развелась, узнав, что благоверный бегает от неё к первой семье, отпустила со скандалом, который испортил и её репутацию, и без того склочный характер.
Потом свекровь добавила Антонине бед – маразм старческий пришёл. Ох, и нахлебались домашние… Заперли, стерегли старушку-хулиганку, отходила немного, даже радовались, потом опять срыв… Она вскоре померла, а по селу поползли нехорошие слухи, что заморили мать голодом, устав от выходок. Вновь отбивались от невзгод.
Женили второго сына, Александра, сноха попалась такая славная – Аллочка. Быстро заменила Тоне родившуюся мёртвой вторую дочь, буквально поселилась рядом, опекала женщину – с возрастом ожоговые раны стягивались, сильно тревожа болями несчастную: шея, плечи, грудь, руки… Всё было в шрамах, перетяжках, некрасивое…
Не потому ли Саша попивать начал – видеть каждый день дело рук своих… Несчастный случай, конечно, но куда деть вину?..
Когда фабрика построила для своих молодых семей несколько двухэтажных коттеджей, Алла с Шуриком и двумя детками ушли жить в новостройку.
Третий сын, Сергей, как-то быстро вылетел из семейного гнезда, словно его кто гнал, уехал на Камчатку, прижился-женился там, ходил на кораблях матросом, потом боцманом, домой приезжал буквально пару раз. Уж что его так ранило в отчем доме – не узнали, но о возвращении и слушать не желал. Только шептались бабы в бане, что он, ещё подростком, возможно, стал свидетелем смерти бабушки, той, что заморили голодом, но это были лишь досужие сплетни.
Годы шли, внуки-правнуки множились, учились, страдали от выходок своих родителей, Саша с Тоней заступались, откупались, ругались…
А потом Саша внезапно умер – снял с улья крышку, начал окуривать и… упал замертво. Пчёлы кружились вокруг любимого пасечника, потом, словно поняв, что случилась беда, ринулись в открытое окно кухни.
Тоня страшно закричала, кинулась прочь из дома, к соседям…
Не сразу поняли, что пчёлы не просто так накинулись, побежали в сад Антонины, там и нашли Саню. Был мёртв. Видимо, сердце. Не вскрывали, похоронили буквально на следующий день. Никого не ждали, Шурик и Алла с детьми в наличии, Мальвина с сыном тоже – дочь уже замужем, живёт не близко, а больше никому и не писали – без толку: Лёха где-то колобродил по стране, Сергей на Камчатке своей окопался. Смирились.
В большом добротном доме Тоня осталась одна. Вот как бывает. Большая семья, а воды подать некому. Нет, Аллочка с детьми часто забегали, присматривали, но у всех уже своя жизнь, Тоня понимала. Жалела, что жизнь почему-то очень строга с её семьёй: сыновья неудачные, дочь несчастная злыдня, внуки и те хлебают горе ложкой! А уж когда узнала, что сын Мальвины Юрик становится «с завихрениями», а потом и Танечку, сестру его, муж забил насмерть, осиротив двух деток, так завыла Тоня в голос…
На переломе эпох, в момент парада суверенитетов, Антонина слегла окончательно. Вестей добрых давно не было, Саши нет, сыновей нет, дочь на старости лет в свадебную афёру влипла… Так и грустила, лежа на своей пуховой «принцесса-на-горошине» кровати. Улыбнулась, погладила шёлковый пододеяльник голубого цвета – любила роскошь, грешна.
– Принцесса и есть ты, Антонина… Это Маришка тебя так в детстве называла: «Ого, ты, баба Тоня, на принцесской кроватке спишь! Три перины! Тогда, ты – принцесса на горошине!» А я, дура такая, шикнула на её… А Саша девочку собой закрыл… Любил её очень… С чего бы это? Соседкина, не родная… И свою так не люлякал… Ещё дочерей хотел? Так не сказал, помалкивал. Наверное, я бы согласилась… Или нет? Эх, судьба…
В окно кто-то постучал.
Антонина встрепенулась, испуганно дёрнулась, но встать и посмотреть, кто там так стучит, побоялась.
– Тоня! Это я, Варя! Я войду?..
Услышав знакомый голос, Тоня кивнула, прыснула в кулачок, прочистила горло:
– Войди, соседка…
В комнату вскоре вошла Варвара… с дочерью Мариной!
– Мм-м-маришка?.. – проблеяла Тоня поражённо.
– Я, бабушка Тоня! Я приехала вчера вечером, – неслышно подошла к кровати, взяла за искалеченную руку старушку, ласково пожала. – Чего лежим? Да что там – сидим? Ты горб отращиваешь, что ли? Четыре подушки под спиной!
Расхохоталась негромко, сморщив нос совсем по-детски, покачала русой кудрявой головой – красавица московская…
– Так я и сплю так… сидя… Чуть голову приткну и засыпаю…
– Птица на ветке нашлась… А позвоночнику-то каково? Тебе уже на диване средней жёсткости спать положено, – по-доброму ворчала вчерашняя егоза, теперь редкая столичная гостья. – Готова принять гостей, а, бабуля Тоня?
– Гостей? – поразилась почему-то. Подобралась, села ровнее, даже попыталась плечики иссохшие расправить. – Я… это… да, готова. Дайте мне время до завтра. К обеду приходите, будем кутить! – забавно вздёрнула полулысую головёнку, сверкнула заговорщическими глазёнками цвета васильков. – У меня винцо особое припрятано – напьёмся малиновки!
– Ах, малиновое… Мммм… Вот знаешь, несносная, чем меня соблазнить, – жалобно протянула молодая гостья, обнимая хозяйку. – Я в завязке, но ради малиновки от Тони развяжусь…
Женщины смеялись долго и заразительно. Расстались до завтра.
Наклюкались…
Тоня едва держалась на ногах, провожая соседок. Задержалась на пороге веранды, с грустью посмотрела на поредевший цветник, на осиротевший розарий.
– Мои розочки… Уже силы нет за ними ухаживать… А какие они были восхитительные, да, Маришка? – слёзы набежали на глаза.
– Да, бабуля. Те розы, что ты мне дала на шестнадцатилетие, помнишь? – заглянула в глаза хозяйке, увидела отрицательно покачивание головы. – Не важно, ведь их помню я и именинник, Гизар. Это ему тогда было шестнадцать, мне через месяц.
– Гизар? Казачонок? Это у него?..
– Да, белокровие. Как у Иринки Чистовой. Она не дожила до четырнадцати, он – до тридцати.
– Да-да-да… Точно… Бедные детки… Вспомнила теперь. Ему, значит… Ну, коль так, надеюсь, розы мои тоже его поминают…
– Не сомневайся – мы их все помним: и твои цветы, и виноград, и мёд, и вас с дедом – все и всё родное.
Обняла старушку, прощаясь – завтра уезжают с Варварой навсегда из села и республики. Конец Родине, становятся изгоями. Политика…
…Тоня всё металась в пламени, сбивая его с себя тонкими руками, дикая боль въедалась в кожу и саму плоть, принося нечеловеческие муки…
Вдруг молодой голосок Маринки прорвался сквозь завесу пламени: «Борись! Дай бой огню! Выходи на улицу! Ну же! Тоня, беги!..»
И Тоня боролась, дралась, сопротивлялась, выскочила из клуба в сугроб, каталась, закапывалась в снег, спасаясь от неминучей смерти. Пришла в себя немного, подняла глаза, а перед нею сама Смерть стоит – высокая, как её подружка молодости Агриппина, только в чёрном всём, с пустотой вместо лица под капюшоном.
– Не дамся! Убегу! Спасусь! Не подходи! Буду драться! – завопила Тоня и бросилась нагишом прочь, роняя лоскуты сгоревшего наряда снежинки и своей кожи…
Чем дальше бежала, тем легче становилось: вот уже и кожа не горела, стала стягиваться и оживать, руки, почерневшие и скрюченные, обновлялись на глазах, ноги лучше слушались.
– Бегу, Маришка! Я убежала от неё… Слышишь, я смогла…
Больная некоторое время быстро дышала, словно запыхалась, потом вздохи перешли в хрипы, и вскоре всё закончилось. Антонина покинула этот мир, сбежав в лучший: к своим любимым и близким, туда, где больше не будет боли, разочарований, стыда и одиночества – бежала в Рай…
Февраль, 2026 г.
Фото из Интернета: празднование Нового года, 50-е гг.
http://proza.ru/2026/02/26/1746