Время — сотворенная вещь
Лао-цзы
Чего еще ты ждешь и хочешь, время?
Б. Ахмадулина
Для игры Светлой Ночки «Эпиграф», задания 17, 28,30 http://proza.ru/2026/01/10/236
Закончилась моя личная музейная неделя, впечатления запечатлены (однокоренные слова употреблены намеренно) в фотографиях и летописях (опять же моих личных), и вроде пора поставить точку. Только странно очень это. Есть какое-то неудовлетворение, чего-то не хватает, какого-то завершения, обобщения, словом, душа просит, нет, требует сатисфакции. Остались неописанные фотографии – совершенно открыточные виды зимней Москвы, появились мысли по поводу, а главное, мучительный вопрос-сомнение: неужели, ну неужели, хранители времени – это только музеи и памятники? Ну хорошо, добавим книги-библиотеки, фоно- и видеотеки, а ещё? Ещё и ещё – требуют наши сердца!
Но давайте по порядку.
Послесловие к 5.02.2026. (основное http://proza.ru/2026/02/06/1629 )
Выхожу из Покровского собора, и время делает рывок из XVI века прямо в XXI. После камня, холода и вековой тишины собора мне нужно тепло, но не просто физическое, а тепло как состояние. И я пошла в парк Зарядье в ресторан с космическим названием «Восход».
В залитом солнцем зале время делает ещё один кульбит. Я вдруг понимаю: это же не просто ресторан, это машина времени, которая переносит не в прошлое, а в будущее, каким его представляли в прошлом. Только он хранит не события, а надежды, с которыми люди смотрели в небо в середине XX века, с верой в технику, в прогресс, в то, что человек выйдет за пределы не только Солнечной системы, но и Галактики.
Огромные окна, белые скатерти, серебристый и золотистый металлик в деталях интерьера. Девушки-официантки в весёленьких платьицах в горошек в стиле «ньюлук». Здесь бал правят шестидесятые: мечты о космосе, Гагарин, Титов, Циолковский, Королёв, первые спутники и космические корабли. Всё, что казалось фантастикой, здесь стало интерьером, но это не агрессивный футуризм, а очень человечный, тёплый, почти домашний. Как будто ты не в центре Москвы, а на орбитальной станции, где повар — бортинженер, а еда — тоже часть полёта.
Еда, кстати, заслуживает отдельного слова. Она здесь — тоже космическая. Но не в смысле «тюбики», а в смысле «собранная из лучшего, что есть на Земле»: северная рыба, дальневосточные морепродукты, сибирские ягоды. Как будто всё лучшее, чем гордится страна, собрали в одной тарелке и подали с видом на Кремль.
А в иллюминаторах – высоких окнах ресторана – заснеженный парк с собранием всех ландшафтов России: лес, степь, тундра, как живой гербарий огромной страны – белый, яркий, сверкающий, тоже хранитель времени, только особого рода – как природная коллекция. Сейчас она вся засыпана снегом, трактора-уборщики старательно расчистили основные дорожки, но газоны и клумбы им не по силам, потому из сугробов торчат только метёлки камыша да гордо взирают на посетителей красавицы-сосны. Им время только на пользу, и зиму они любят, как и положено в России.
В ожидании заказа и его поедании я размышляла и о вечном, и о бренном. Ведь сама история парка Зарядье возникла из отрицания (отряхнем его прах с наших ног) предшественника. Знали бы мы с Катей и Костей в 2000 году, когда, выйдя из Василия Блаженного, увидели издалека гостиницу «Россия», что жить ей осталось совсем немного, почти наверняка подошли бы поближе, чтобы запечатлеть в памяти кусочек советской истории.
А бассейн «Москва» мы и вовсе не застали, а сходили уже в только что открывшийся Храм Христа Спасителя. И бассейн, и гостиница были хранителями советского времени, и слом эпохи воплотился таким вот варварским образом в разрушение символов этой эпохи.
Да, так бывает во времени, что его хранители порой сменяют друг друга, и возникает желание вернуть (и вернуться) свидетелей прошлого, и люди ломают копья «за» и «против», собирают крестовые походы или демонстрации, и, как знать, возможно в будущем найдутся охотники и им потакающие вновь построить на месте парка гостиницу «Россия», как знать, как знать…
Но пока этого не случилось, надо успеть насладиться, и я иду к висячему мосту. Сам мост очищен от снега полностью кроме лавочки по внутренней стороне, где обычно можно присесть, но снежные египетские пирамиды сложены в ожидании эвакуации у обоих его входов.
Ясный день, картинно синее небо, великолепные зимние виды – на заледеневшую реку, на молодой заснеженный парк, на древний Кремль справа вдали и разноцветные главки собора Василя Блаженного, и совсем рядом слева – на дом на Котельнической набережной. Этот символ социализма, одна из семи сталинских высоток, устоял в шторме перестройки и сохранил статус престижного столичного жилья для состоятельных граждан. При его постройке использовались технологии, приёмы строительства и оснащения квартир, что до сих пор считаются весьма продвинутыми. Например, мойки в кухнях были снабжены измельчителями твёрдых отходов, которые и по сей день встретишь далеко не везде. «Наш ответ Чемберлену» в архитектуре, небоскрёб-памятник советского прошлого, направленный оттуда в будущее.
И прямо по курсу многотрубный корабль старейшей в России Раушской электростанции. Жемчужина мировой промышленной архитектуры, объект культурного наследия г. Москвы ГЭС-1 (государственная электрическая станция) предстаёт во всей красе. Электростанция, которая помнит лампочки в храме Христа Спасителя, Кремле и купеческих особняках, первый московский трамвай, бегство жителей во время наводнения 1908 года.
Турбины вращались, и казалось, что они вращают землю, подгоняя время вперёд:
Земля — корабль!
Но кто-то вдруг
За новой жизнью, новой славой
В прямую гущу бурь и вьюг
Ее направил величаво.
Детище братьев Сименсов (Общество электрического освещения 1886 года) на момент ввода в эксплуатацию – самая современная и самая мощная в Москве (3,3 мегаватт) электростанция, построенная по всем канонам и с использованием современных технологий того времени, способная зажечь 23 тысячи лампочек, в то время именно так измеряли мощность, до сих пор в строю!
С 1897 года электростанция даёт городу свет, с 1931— тепло. Именно с ГЭС-1 началась эпоха централизованного теплоснабжения в Москве, а потом и по всей стране, возникло тёплое дыхание индустриальной эпохи. Тёплые батареи – такой привычный, что даже незамечаемый, предмет в каждой квартире – роскошь, далеко не во всех странах доступная населению.
ГЭС-1 старше многих храмов, хоть и не молится — работает, и не смотря на солидный возраст, она молода. Служение людям и времени без пафоса, круглосуточное, невидное, необходимое, вечное движение, обеспечивающее ритм и пульс города – в этом её смысл и святость. Из её труб поднимается белый пар, такой плотный, что кажется — это не дым, а время выходит наружу и материализуется в воздухе.
Я смотрю на этот белый пар над трубами ГЭС-1 и думаю: тот пар, что вращал турбины в начале XX века, и тот, что сейчас поднимается над городом и рекой, — они части одного цикла: воды, воздуха, времени. Электростанция освещает и греет город, ресторан кормит людей, собор хранит память. И всё это — Москва и её хранители времени.
Уже на выходе из парка вижу, как сбрасывают снег с крыши концертного зала. Высота крыши над главным входом от 18 до 21 метра, снег основной массой падает быстро, но после в воздухе долго висит облако отдельных снежинок, как будто они не хотят двигаться с такой скоростью, они медлят, длят время полёта. Что это — "нежелание" подчиняться общей судьбе, хрупкое зависание, попытка снежинок вернуться в небо или хотя бы продлить память об этом полёте? Это их судьба, они растают в снегосплавной машине, но вода сохранит память об этом миге между прошлым и будущим.
Иду дальше к метро вдоль Китайгородской стены, которая была построена под руководством итальянского инженера Петрока Малого в 1535—1538 годах в правление Елены Глинской. В те далёкие времена она начиналась у Угловой Москворецкой башни Кремля, шла вдоль Москвы-реки, сворачивала до Варваринской площади, проходила мимо улиц Варварки, Ильинки и Никольской и по Охотному ряду доходила до Угловой Арсенальной башни Кремля. Сейчас в наличии имеем небольшой восстановленный кусочек вдоль Китайгородского проезда.
Она стоит тихо, как старый сторож, который уже не на посту, но и уйти не может. Когда-то она защищала посад, ремесленников, торговцев. Теперь её обнимают современные здания, она вросла в асфальт и газоны.
Я потрогала камень, наверное, он сделан в наше время, но ощущения те же, что в подклете собора, тот же разговор без слов. Стена показывает путь времени своим существованием, тем, что стоит, тем, что её не снесли, а восстановили, тем, что мимо неё ходят люди с кофе и телефонами, даже не замечая, что касаются плечом XVI века. И она не выбирает между прошлым и будущим. Она живёт и там, и там одновременно. Каменная кладка XVI века и кирпичи из XXI века здесь соседи, и это не разрыв, а диалог.
Китайгородская стена, ГЭС-1, Покровский собор — они все про одно. Про то, что время не уходит. Оно остаётся в камне, в кирпиче, в металле, в белом паре над трубой. Оно не требует поклонения. Оно просто есть.
А мы проходим мимо. Иногда замечаем, иногда касаемся, и, если повезёт — слышим.
Москва — это не просто город. Это слоёный пирог времени, где каждый век оставил свой след, и все они существуют одновременно, если уметь смотреть. Так заканчивается этот день, день, в котором уместилось пять веков…
Послесловие к 7.02.2026. (основное http://proza.ru/2026/02/08/2067 )
Про этот день почти нечего добавить, кроме связки в виде электрического освещения начала прошлого века, которое для этой части Москвы как раз обеспечивала Раушская электростанция, ставшая потом ГЭС-1.
Оказалось, что изначально электрическое освещение в залах Пушкинского музея не предусматривалось. Считалось, что осматривать экспонаты лучше при дневном свете, в вечернее время музей не работал. Стеклянный купол на крыше пропускал достаточное количество света. И только спустя несколько лет после открытия здание оборудовали электричеством и вентиляцией, когда именно, интернет не знает, и даже на сайте музея таких сведений нет.
Что касается ХХС, храмы, вроде как, и положено свечами освещать, однако же в заявках на поставку электричества от станции, этот собор был первым по числу лампочек из тех самых 23 тысяч. Светлый путь должен быть во времени для его хранителей, не иначе.
Послесловие к 9.02.2026. (основное http://proza.ru/2026/02/12/1815 )
После пяти миллионов единиц хранения ГИМ, часть из которых была упакована в мозг, требовалась передышка.
Пришла пора отдать долг времени как оно есть, а именно – время есть. Я из дома ещё присмотрела себе место для обеда, однако выйдя из музея, решила, что более подходящего случая попасть ещё в одно историческое место у меня не будет.
И я отправилась туда, где время тоже хранят, но совсем иным способом — не за стеклом, а за прилавком, в ГУМ.
Главный универсальный магазин страны, некогда крупнейший пассаж Европы — это ведь тоже музей. Только экспонаты здесь можно трогать, мерить и, если повезёт с кошельком, уносить с собой. Его стеклянная крыша, эти ажурные металлические фермы, которые в XIX веке казались чудом инженерной мысли, до сих пор держат над головой не просто небо, а целую эпоху торгового размаха, купеческой удали и веры в то, что красивая вещь способна украсить жизнь.
Поднимаюсь на эскалаторе, обозревая новогодний еще магазин свысока: галереи, переходы, чугунные перила, ведь мне — на третий этаж, в 1957 год. Здесь время можно попробовать на вкус.
Столовая №57 встречает привычным гулом, звоном посуды и той особой, ни с чем не сравнимой очередью (совсем небольшой в этот день), где каждый уже знает, что будет брать, но всё равно мнётся у витрины, разглядывая селёдку под шубой. Это место — машина времени, заправленная не бензином, а запахом котлет и компота.
На поднос (пластиковый, не алюминиевый, как были когда-то) ставлю всё, что положено: винегрет, котлету по-киевски с хрустящей корочкой и картошкой, стакан компота. И только десерт выбрала себе из нынешнего времени: вместо пирожного «картошка» - корзиночка с кремом и свежей малиной. Такое представить зимой 1957 г. даже представить было невозможно. Если бы показали в кино кадры из нынешней жизни – это был бы фантастический фильм.
А теперь как в кино попадаешь в прошлое.
Здесь время не застыло — оно законсервировалось, как огурцы в трёхлитровой банке. Советский общепит, со всей его спецификой, с тётями в фартуках, которые могут и прикрикнуть, но нальют от души, с напитками в стеклянных колбах-конусах— он жив. Правда, напитки в этих колбах подозрительно яркие, хотелось бы вишнёвого сока с мякотью, но даже времени подвластно не всё.
Я ем, поглядывая в окно на здание Никольского пассажа в Ветошном переулке, и думаю: а ведь это тоже хранение. Не в вакууме витрины, а в ежедневной практике. Здесь можно бюджетно (относительно, всё относительно) поесть в центре столицы, и пока мы едим эти котлеты или борщ с оливье, пока спорим, были ли в том времени дефицит или изобилие, мы храним память не в музее, а в себе, в рецепторах языка, здесь время пахнет жареным луком и сдобой.
Пора возвращаться домой. Спускаюсь в метро, и здесь время говорит в полный голос. «Охотный ряд» — станция-ровесница московского метро, 1935 год, первая очередь. Когда-то здесь, наверху, действительно торговали дичью — отсюда и название. Теперь дичь и торговля совсем другие, но суть та же: место встречи, место пересадки, место пересечения судеб.
Станция встречает благородной сдержанностью: жёлтый мрамор, строгие колонны, сводчатый потолок. Никакой вычурности, только уверенная, спокойная мощь. Это не подземный дворец в полном смысле слова — скорее, парадный вестибюль новой жизни, которую строили тогда, в тридцатые.
Шум поездов здесь смешивается с гулом голосов, с объявлениями диктора, с шелестом шагов — и всё это складывается в неповторимую симфонию подземного города.
Сажусь в поезд, где каждый вагон — тоже хранитель. Здесь едут люди с телефонами, в наушниках, с колясками, напротив сидит колоритный бородач со скрипкой в жёстком футляре (в отдельном тубусе – смычок) с кожаным портпледом, Машин коллега почти наверняка, с концерта едет или на концерт.
А подземный гул, этот ритмичный стук колёс, — он тот же, что и пятьдесят, и семьдесят, и восемьдесят пять лет назад. Первые пассажиры точно так же держались за поручни, точно так же смотрели в темноту тоннеля, гадая, что там, за поворотом.
Метро — это хронометр города, самый точный и надёжный, он отсчитывает минуты, часы, годы, десятилетия. Интервалы движения меняются, поезда становятся удобнее и краше, но ритм остаётся. Подземка дышит в такт с городом. Или это город дышит в такт с метро?
Да, Москва — это и есть главный хранитель времени. Она не складывает его в сундуки, а живёт в нём, каждый день, каждую минуту.
И можно бы закончить на этом, но сама с собой поспорю, и сама с собой соглашусь.
Сперва поспорю. Москва, одна Москва?!
А как же древние: величавый Псков http://proza.ru/2025/11/22/651, бесподобный Суздаль, просто Великий Новгород, где время сгущается так, что его можно резать ножом и смаковать кусочками, не боясь переесть? А как же кружевная Вологда http://proza.ru/2025/11/02/1732 , едва не ставшая столицей, – заповедное место «резных палисадов»?
А как же «город нашенский» Владивосток – владеющий Востоком и мостами, что покорили моё сердце навсегда? http://proza.ru/2025/10/07/1761 Там остров – Русский, улица – Русская, мост – Русский, там русский дух, там Русью пахнет!
А как же рабоче-крестьянский Горький и купеческий «карман» России и столица закатов Нижний Новгород, что помоложе Пскова и постарше Владивостока, всего-то восемьсот с небольшим годков, где Волга и Ока сливаются воедино, и время любуется ими на Стрелке.
А вторая, хотя временами, первая столица России – город -музей, город-дворец, город над вольной Невой? http://proza.ru/2025/09/20/1822 Город, нежно любимый всей нашей семьёй. Тут память и время сплавлены в историю страны, непобедимую и легендарную. Пискарёвское кладбище и Марсово поле - два молчаливых, но красноречивых свидетеля величайших трагедий и триумфов в истории России. Символ имперской мощи России и окно в Европу. Город, устремившийся в будущее стрелой Лахта-центра.
А Царицын-Сталинград-Волгоград? Родина-мать над Мамаевым курганом – это же наша богиня Победы Ника, только с мечом в руках, мощнее, яростнее и святее! Её видно из космоса, её будет видно во все времена.
Всех городов и весей не перечесть, всех лесов, гор, морей не окинуть взглядом, всех озёр и рек не переплыть, и только река времени хранит в себе все подвиги и чаяния народа и несёт их в будущее.
И с этим соглашусь.
Я тоже становлюсь хранителем, когда я пишу эти строки. Слово — самый хрупкий и самый прочный материал. Оно кружит и тает, как снежинки над концертным залом, но может стоять века, как Китайгородская стена. Мы все — временные управляющие огромным фондом памяти. Кто-то хранит камни, кто-то — котлеты по-киевски, кто-то — звёзды над Лахта-центром. Но главное — мы передаём друг другу не просто факты, а ощущение причастности к времени.
И каждый из нас разве ежедневно, ежеминутно не строит музей имени себя? С разными экспонатами, с разным количеством единиц хранения, но неустанно и прилежно, даже когда возлежит на диване, размышляя о судьбах человечества. Каждый из нас в силу своих способностей и желания стремится передать следующему поколению и груз накопленных сокровищ души, и ответственность перед вечностью.
Каждый человек– хранитель времени.