Первый учебный год остался позади. Что может быть круче.
– Больше ни одной книжки, ни одного конспекта. Только рыбалка и сладкий сон, – Игорь единственный в компании был приезжим. Из Иваново. Сменил город невест на женский мед.
– Первым делом – самолеты! Ну, а девочки?
– А, девочки отдыхают от вас, мальчики, – сокурсницы притворно моргали друг дружке: без них проживём.
– И больше никаких клопов, никаких тараканов, никакой анатомички – не жизнь, а сказка!
Наконец–то, все распрощались и раскололись на группки по интересам.
Оставшись вчетвером, бывшие первокурсники Павлова перевели тему в более мужское русло: стоило прикинуть – на чём можно подзаработать за лето. Вариантов было несколько.
Марк предлагал срубить бабло у его отца, владевшего небольшим массажным салоном в красном уголке на Литейном. Молодым здоровым рукам, по словам Маркуса, всегда бы нашлось достойное применение. Отец Марика еще в учебном году соблазнял кого из подходящих приятелей на подработку в свободное от учебы время. Вот только, кто не учился в медунивере не поймёт прикол про «свободное от учёбы».
Впрочем, лето из этой кафешки выглядело бескрайними просторами океана–времени, отчего Литейный салон вполне вписывался в общую картину.
Игорь, изморенный теми самыми клопами и тараканами, доставшимися в наследство от дореволюционной эпохи нынешним студентам университетских общежитий, не желал ничего – кроме пусть и провинциального, но не настолько кровожадного – Иванова.
– Теперь я знаю откуда Маяковский вытащил своего «Клопа». Из нашей Пашки. Видно, так его достали кровососы старорежимные.
– Игорёк, ты думаешь, что тебя сосали ещё те? Наследники Хабалова? – Маркуша происходил из семьи дореволюционных петербуржских врачей. Состязаться с ним в именах и улицах города на Неве было бесперспективно.
Точнее никто из его приятелей вот так непринужденно не мог бы похвастаться своим коренным происхождением.
Чем–то схожий с Есениным, только покрепче и без припухлых, изнеженных, как у барышни, линий рта, Игорь приехал учиться в Санкт–Петербург из удаленной глубинки – Иваново. Между собой ребята звали Игоря – Морэ. От фамилии Морозов. Одногруппницы – Морозко. Нечто эдакое медвежье и неуклюжее несомненно присутствовало – русский увалень, как перевел образ Морозко на нормальный язык Маркус.
Стас Пасечник то ли поляк, то ли литовец не имел никаких дополнительных прозвищ. Его семья оказалась в Питере случайно, когда расформировывали западную группу войск. Как и у Марка – медицина в роду Пасечника наследовалась по прямой материнской линии. «Пиявки и пчёлы – наша панацея от всех болезней человеческих» – любил вставлять присказку Стас, когда забывал какой–то экзаменационный вопрос.
По отцовской линии в медуниверситет пришел Леван Гиоргадзе – как приемник тбилисского деда Шалвы и дяди Темура. Когда первого сентября ребята встретились впервые – никто не приял Левана за грузина.
– О! У нас будет учиться португалец? Нет? Тогда похоже грек?
Сам же Леван уверял, что никогда, даже по фото, не спутает грузина ни с одной нацией:
– Грузины очень сильные! Это невозможно скрыть ни на одном фото.
– Ты хотел сказать, что они выглядят сильными со своими крупными головами, – принял вызов кто–то из редких парней на курсе.
– Будущий судмедэксперт–патологоанатом? Только ваш брат описывает людей, такими техничными оборотами, – отбрил нападение Маркус – и Леван, у которого было сложно с жонглированием словами на русском, стал с ним приятелем.
– На самом деле, – пытался отстоять в полголоса Марку своё замечание Леван, добиваясь, чтобы никому его слова не показались пустой бравадой, – самый тяжелый вес в тяжелой атлетике – это всегда грузины. Равны нам только армяне.
– Какие между нами, горцами, могут быть счеты? – хлопнул по плечу приятеля Марк Магер. Высокий, сухопарый, частенько в забывчивости откидывающий голову назад, словно примеряясь к лучшей позиции для атаки.
«Настоящий армянин», – улыбнулся, наконец–то, расслабившись Леван.
Отчего–то с самого переезда в Петербург, в начале 91–го еще именовавшийся Ленинградом, Леван всегда с чувством внутреннего напряжения входил в любой новый коллектив. Не то, чтобы его в то время тринадцатилетнего подростка, неверно выговаривающего русские слова, что, впрочем, в родном Тбилиси ему никогда не приходило в голову, неприязненно встретил новый мир. Это не была ярко проявленная агрессия – иначе бы он так и не вышел из комплекса неполноценности. Однако негативная реакция явственно нарастала. На акцент, на внешность, на неумение правильно поставить себя в бурных компаниях подростков начала 90–х, когда и в его стране, и в Питере все катилось в тар–тартары.
Как–то не срасталось с близкими друзьями, не было рядом любимых дедов и бабушек, привычной ватаги двоюродных и троюродных братьев. Мальчик, любивший горы и море, шумные компании, имевший прекрасный грузинский голос, отчего его всегда на семейных праздниках просили петь старые народные песни, тот уверенный в себе Леван просто потерялся в вечно холодном северном городе. Он никогда не думал, что солнца может быть на земле так мало. Будто ты наказан за что–то тебе непонятное.
Как–то на уроке учительница записала на доске: «Незнание закона – не освобождает от ответственности». Тема касалось конкретных хулиганских поступков нескольких ребят, в то числе из их класса. Братсха здесь называлась бригада. Это была не сплоченная грузинская братва – это была шайка во главе с бригадиром. Не знание для Левана было следующим: кому солнце должно светить, а у кого солнце нужно отнять. Вряд ли кто–то из одноклассников понял его мысль про солнце.
Сегодня выдался как раз редкий солнечный день, а счастливые будущие второкурсники праздновали прошедший учебный год, один год из шести.
– Шел я верхом, шел я низом, строил мост в социализм, не достроил и устал, и уселся у моста, – Марку часто приходили на ум стихи, и не всегда было ясно – не собственного ли они сочинения.
– У которого? – уточнил ивановский Морэ, любивший слушать про Ленинград, как он чаще ошибочно называл город.
– Это из «Клопа». Странно, правда? Как будто Маяк это про сегодня написал.
– Стоили мы строили – и, наконец, построили, – согласился Морэ. – У нас развалили всё. Родители подались в челноки. Потому что все закрыто, работы нет. Как Мамай прошёл по городу.
– Не нужно столько невест, – подвел черту Марк, – будут снова купчихами.
– А купчих столько нужно? У мамы от этих тяжелых баулов – вены на ногах и руках вздулись. Хорошо, еще что я последний. Два старших брата им помогают. А если бы были младшие? Кто бы мне дал учиться в Ленинграде?
– Ленин не достроил, Сталин не достроил, Хрущ не достроил, Брежнев и тот строил–строил и не достроил… Может там вообще нет никакой репки? Так только – мираж пустыни…
– Нужно строить что–то другое, – подвел чету Стас.
– Вот мой отец и начал. Открыл свое дело – массажный салон. Записывайтесь – обещал платить.
– Кто только ходит по этим салонам? – вздохнул Морэ.
– Чайки братков. Те – по спортивным клубам, а эти – по салонам красоты.
Сын ивановских ткачих в четвертом поколении, будущий врач, совсем не интеллигентно плюнул, с такой русской горечью, будто он из «Кому на Руси жить хорошо?»
– И вы туда пойдете? Гладить этих выдр?
Парни переглянулись и промолчали. Салон Магера на Литейном остался без сильных мужских рук.
– Это тебе не кариатиды, – подвел черту Марк, – это какая–то Венера Милосская…
– Плакат из кожвендиспансера «Остерегайтесь случайных связей», – ухмыльнулся Пасечник, имевший как никто из собравшихся представление о запрещенных когда–то в СССР западных фильмах.
– На Литейной улице я помню старый дом –с широкой чудной лестницей, с изящнейшим окном. Зря вы, конечно... – не стал настаивать на подработке Марик, – если что это тоже «Клоп».
– Ничего, – хлопнул себя по бедрам, приподнимаясь, чтобы уходить, Морэ, – со второго курса берут санитаром на скорую.
– Поцелуев мост! – подмигнул ему Маркус.
– Отлично! В СССР секса – нет, а у нас – секс есть! Не стало социализма – будем строить Любовь! – у Стаса на постоянной основе была близкая девушка. Что создавало ему определённый ореол мужского превосходства.
Прекрасно начавшееся для Левана первое каникулярное университетское лето не могло омрачить, казалось бы, ничто, если бы не один случай. Ещё во время сессии одногруппница Алла предложила летом поработать в волонтерском движении, помогавшем бомжам. Девушка что–то такое наплела с три короба, как опускаются люди, оказавшиеся выброшенными из своих законных квартир черными маклерами.
– Это же наши – ленинградцы. У них родители выжили в блокаду. Нам нельзя оставаться в стороне. За границей у них есть ночлежки и бесплатные столовые. У наших ничего нет. Нам, как будущим врачам, нельзя остаться в стороне. Им нужна медицинская помощь.
– Цитрамоном собралась накачать их? Чтоб головка не бо–бо? – идея Аллы мало кого вдохновила. В меде учились по большей части дети из семей, как–то справившихся с общей разрухой в стране. Теперь детей родители учили выживать в условиях когда «человек человеку – волк», а не спасать опускающихся на дно. Все равно спасти никого невозможно, уж старшее–то поколение знало, что выживали они лишь опираясь на собственные ноги.
– И не только, – не сдавалась правильная Алла, не обращая внимания на покручивание у виска одногруппниками, – мы можем померять давление, определить первые симптомы инсульта …
– Скажи лучше тяжелого похмелья, – среди ребят были те, кто понимал лучше вдохновленной своими знаниями молодого врача Аллочки, что её затея не только бесперспективна для «больных», но и опасна для храбрецов, решившихся пойти на авантюру.
Столкнувшись со стойким сопротивлением, но не желая отступать без боя, Алла подошла к Стасу. Он пользовался успехом у многих сокурсниц: в обаятельном блондине угадывался гусарский шарм – внутренний огонь при внешней холодности. Стас долго жил с отцом в Восточной Германии, и этот чужой мир, возможно, наложил особый отпечаток на его характер.
– Станислав! Ты не хочешь мне помочь? Тебе не нравится моя идея?
– Идея, конечно, восхитительная. В первую мировую тебе, как сестре милосердия, цены бы не было. Только сегодня не 14–ый год, а 96–ой. И войны нет. И твои бомжи оказались на улице по собственной наивности или расхлябанности. Это взрослые дяденьки и тетеньки. Которым надо уметь отвечать за свои ошибки.
– И если они погибнут без нас?
– С нами или без нас – они обречены. И как говорит татарин Фарит: «на все воля Аллаха», – Стас не оправдал надежд одержимой спасением бездомных девчонки.
– И ты, Леван, считаешь идею безнадежной? – Алле хотелось найти хотя бы одно мужское плечо, а Леван просто стоял рядом с приятелем, отчего Алла ухватилась за первую попавшуюся опору – кто–то же должен понять её вполне себе осуществимое намерение.
Неожиданная атака возымела свое действие – сочувствующий не каким–то призрачным дурно пахнущим, честно говоря, людям, а чуть не плачущей от безразличия к её доброму сердцу Алле, женщине, Леван кивнул: ладно, говори, что нужно делать.
Алла, Светик и Леван, чей внушительный вид служил им надежным прикрытием, среди недели отправились в импровизированную ночлежку. Алла задумала устроить там пункт скорой помощи для местных обитателей.
Светик, правда, быстро «смылась», сославшись на тошноту от одного вида контингента. Леван же честно держался четыре часа. Он был поражен: вблизи эти люди оказались не такими уж страшными, какими казались в автобусах, где все шарахались в другой конец салона от одного запаха “чмо”.
Леван не считал себя неженкой: он был мужчиной и не мог оставить Аллу одну. Местные «жентльмены», явно польщенные вниманием, вполне могли бы распустить руки, не опасайся они высокого крепкого телосложения парня с металлическим чемоданчиком.
– Валерьяночкой не угостите? – канючили «спасаемые», не понимая сути происходящего.
– Молчите уже. С таким образом жизни вам от силы год–два осталось, – пыталась отрезвить их Алла.
Сами «погорельцы» (так называли себя коренные ленинградцы, лишившиеся жилья из–за «стихии», которую чаще именовали «кидалами») охотно принимали помощь. Корвалол мог бы помочь Алле купировать симптомы алкогольного отравления у подопечных, но её предупредили: за спиртосодержащие лекарства в ночлежке могут и ограбить. Поэтому они с Леваном ограничились закупкой андипала. Через неделю оба были выжаты как лимоны.
– Им бы лучше в какой ЛТП, – прикидывала уставшая девушка, – жаль, что все ЛТП–эшки теперь закрыли.
– Мы больше к ним не пойдём? – учточнил на всякий случай Леван, старавшийся не показать вид, что он тоже устал, ведь, он – мужчина. Он должен выдержать больше, чем девушка.
Алла отрицательно помотала головой.
– Мне хочется отмыться. Это, наверное, нехорошо, что я так брезглива к таким же, как и мы, людям.
Леван не уловил суть:
– Можем зайти в туалет на вокзале. Там ты помоешься.
– Отмыться – это другое. Это не про руки. Это про душу… Слушай, а давай пойдем к моей приятельнице в салон красоты. Там нас и постригут, и покрасят, и сбрызнут туалетной водой. Ты какою любишь?
Леван не очень понял суть дела, потому улыбнулся и пошел сопровождать Аллу в салон:
– Калис гули мтис каривитаа, – того не понимая, Алла за неделю помогла Левану пройти курс домашней психо–терапии. Парень и сам осознавал, что его адаптация этому городу как–то затягивается.
– И? – остановилась Алла (отчего–то красивая грузинская речь, как в любимом мамином Мимино, показалась признанием в любви).
– Так говорил Папуа Имеда, мой дедушка, – у Левана теплело на душе, когда было кому рассказать о своем прошлом, – Женское сердце подобно горному ветру.
– Жаль, что это вообще о женщинах, – поддела Аллочка, однако заметив, что Леван не понимает тонкость перевода её слов, спросила о другом, – твой дедушка – поэт?
– Нет, конечно, так приято, у нас так говорят.
– По–русски это звучит банальнее: ветренная девчонка – просто ветер в голове.
– В голове – это не то же, что в сердце, – уточнил Леван.
Так незаметно молодые люди дошли до нужного салона красоты, как и многие подобные заведения, размещавшегося в каком–то цокольном этаже, зато в центре города.
Алла решительно вмешалась и поручила Левана симпатичной девушке с копной волос, собранных в небрежный хвост. Та произвела на парня гипнотическое впечатление. Он, всегда придирчиво относившийся к своей внешности и изводивший мастеров претензиями, в этот раз просто замер, позволив делать со своей головой всё что вздумается.
Шустрая Полина (имя золотилось на воротничке ее халата) буквально летала над ним. Пока она мыла, стригла и укладывала, парень блаженствовал, послушно подставляя голову под ее руки и забыв о своей привычной придирчивости.
По ходу дела девушка успела завязать знакомство с новым посетителем – это входило в круг её прямых обязанностей. В борьбе за клиентов сервис переходил к ролевой игре в «премиальность», имитируя повышенное внимание и заботу именно о твоей персоне. Это была не старая парикмахерская, где головы стригли на потоке под «бокс» или «полубокс» – как мама скажет. Броская вывеска «Салон „Эгоист“» переворачивала мир с ног на голову: в моду входил здоровый эгоизм и любовь к себе.
Сердце Левана, изрядно вымотанное за неделю общения с питерскими бомжами, таяло, как мороженое в черном кофе.
– Ты ливанец? – уточнила Полина. Она стремилась разговорить клиента, показавшегося ей мрачноватым, чтобы начать формировать собственную базу.
– Почему? Я похож на араба?
– Имя. У тебя нерусское имя.
– По–вашему это будет Лев. Красиво звучит, да?
– Ага! Царь! Царь зверей, – Полина глазами улыбнулась его отражению в зеркале. – Я уже было решила, что тебя назвали в честь страны.
– Ливан означает «страна белых гор». Хотя у нас тоже есть белые горы – седые пики. Но мы не Ливан.
– А «мы» – это где?
– Грузия. Кавказ.
– Так ты грузин? И что ты делаешь в Питере?
– Живу здесь. Учусь в медицинском. Доктором буду, Полина–джан.
Тактика «мастера – золотые руки» (как называла подругу Алла) явно приносила плоды. Леван, удивляясь самому себе, становился всё более раскованным – словно всегда был таким общительным с незнакомыми девушками.
– Отлично! Когда выучишься – у меня будет свой знакомый врач. А то у меня тут пока ни одного.
– Ты тоже приезжая, – обрадовался почему–то Леван, всё больше подпадая под очарование щебетавшей рядом «птички». Дома бабушка называла так своих многочисленных внучек: «чемо чито».
По ходу дела выяснилось, что Полина – староруска. Что есть такой небольшой городок – Старая Русса, где работы нет, впрочем, как и везде, кроме Питера. Сначала она хотела куда–то поступить, но быстро поняла: это дорогой город, здесь нужно либо иметь обеспеченных родителей, либо вкалывать самой. А в мегаполисе, как выяснилось, можно прожить и без особого образования.
Неделю спустя Леван снова появился в смену Полины – «подровнять кончики», как она и советовала. Но зачем ждать две–три недели, если волосы у него росли в мгновение ока?
– У нас говорят: как на дрожжах! – обрадовалась его приходу Полина. – Присаживайся, будем приводить твою гриву в порядок.
С этой встречи и начался обычный юношеский роман под названием «первая любовь». И самым забавным для Полины было то, что для Левана она действительно была первой.
– Ты хочешь сказать, что тебе не нравилась ни одна школьная красавица?
– Не знаю. Я их почти не помню. Мне они казались на одно лицо. Как японцы: вроде разные, но суть одна – все одинаковые.
– А грузинки разве не одинаковые?
– Нет. У нас женщины разные. На востоке – темнее, на западе – бледнее.
– И все с орлиным взором! – подначивала Полина.
– Почему с орлиным?
– Потому что носы у них слишком «птичьи».
Тут Леван вспомнил и признался, что в первый же день знакомства подумал о Полине так же: «чемо чито» – «птичка моя».
– Может, бабушка и имела в виду, что её внучки – маленькие орлицы? – оказывается Леван умел смотреть на девушек с прищуром и даже подмигивать.
Догадывался бы смелеющий на глазах вчерашний мальчишка, что все в жизни так легко и просто, он бы еще год назад стал первым донжуаном на курсе.
– Предлагаю продолжить беседу о птичках ближе к предмету разговора, – выражение лица Полины приняло заговорщицкий вид.
– Поддерживаю, – кивнул Леван. – Куда мы отправимся?
– Тебе нужно только выбрать цвет!
– Твоего букета?
– Нет.
– Наряда?
– А–а, – отрицательно покачала головой Полина. – Выбор у тебя невелик: синий или фиолетовый.
– Не вижу разницы, – поднял в удивлении левую бровь Леван.
А разница была. Однако прояснилась только следующим вечером. Когда молодежь вышла через Александровский парк на Кронверкскую набережную. У стен Петропавловки Полина достала из пакетика батон и кусочек его подбросила, соблазняя вьющуюся рядом чайку. Трюк удался – чайка отоварилась, как было принято говорить в нынешних реалиях, прямо на лету. Победный возглас птицы явно напоминал – ура! И тут же вся местная чаячья братва взяла Полину и Левана в плотное кольцо.
– Как с голодного края, – назойливости балтийским чайкам было не занимать.
Хлопанье крыльев, победные крики ухвативших добычу, подхватили юношу и девушку в свой сумасбродный вихрь – и закружили в поцелуях с привкусом соленого ветра, смеха и теплого дыхания.
– Чтобы бы было, если бы я выбрал другой цвет?
– Если бы ты выбрал фиолетовый – мы бы поехали к львам Дворцовой набережной.
– Так это был цвет ветки! – осенило Левана.
– А ты думал цвет волос?
– Разве девушки красят волосы в синий или фиолетовый?
– Ты даже не представляешь, на что мы способны!
И следующее свидание на синей метро «Адмиралтейская», когда город уже плавился от редкого питерского зноя, смелость современных девушек продемонстрировало. Леван чуть не выронил букетик кремовых гвоздик, подаренный другом семьи, державшим неподалеку от места свидания цветочный лоток.
Тёмно–русые локоны девушки перехватывала яркая повязка, вместо привычных скромных футболок соблазнительно поддувалась ветром короткая, почти невесомая вязаная кофточка–сеточка. Сквозь крупные петли вязки просвечивало солнце. В открытом пупке дерзко поблескивал маленький кристалл пирсинга.
К нескольким Полининым сережкам на ушном хряще Леван как–то уже привык – в конце концов, это была лишь «архитектура» уха. Но подбадриваемый июньским полуденным солнцем крохотный гвоздик в центре её живота казался ему чем–то неестественно крикливым. Наблюдая одновременно смущение в глазах и искушение в горящих кровью ушах, Полина лукаво приподняла бровь, поправляя сумку так, чтобы сеточка натянулась ещё сильнее:
– Скажешь, не нравится?
– Нравится, – честно выдохнул он, борясь с желанием прикрыть чем–то откровенный вызов девушки, и в ту же минуту, вопреки этому первому порыву, цепляясь за страз на почти незагоревшем животике – Красиво, клянусь. Как будто солнце сегодня светит именно из–за тебя.
– У тебя уши красные, как будто ты нашкодил в детском саду.
– Тахикардия, – определил свое состояние Леван, – остановка сердца.
– Понарошку?
– Это потому, что я – мужчина. Если бы нас видела моя бабушка – было бы взаправду.
Полина счастливо улыбалась, довольная произведенным эффектом.
Они двинулись в сторону Петропавловки. Леван шел рядом, стараясь держаться подчеркнуто защищающе. В его глазах теперь читалось странное сочетание: гордость от того, что такая смелая красавица идет с ним, и чисто кавказское желание разогнать всех встречных мужчин, которые смели смотреть в сторону этого сияющего пупка.
Несколько дней назад, прохладным дождливым вечером, когда над Питером висело низкое и ровное, как давно не беленный потолок небо, Леван обещал показать Полине другое небо. Горное небо совсем другое, там звёзды такие крупные, что кажется – протяни руку и наберёшь целую горсть.
Сегодня Полина, уверенная в своей неотразимости, пообещала:
– Если мы когда–либо поедем на Кавказ – я обещаю не пугать твоих бабушек.
Леван же впервые о Полине подумал: дело уже не только в бабушках.
– Давай, ты мне расскажешь вашу легенду про горы.
Полине очень нравились слушать грузинские истории. «Ваши сказки совсем не похожи на наши» – замечала девушка из городка, о существовании которого еще месяц назад Леван и не подозревал.
– Давай, – соглашался Леван.
В прошлом году, когда Леван в августе с семьей ездил в гости в Грузию, один из его братьев, сын дяди Корнели, возил мужчин в горный монастырь в Атени Сиони. Когда–то именно там отец Тенгиз получал благословение, покидая с семьей родину.
– У вас в семье так и говорят: покидая родину? – не поняла Полина.
– Да. Когда отец уезжал сюда, никто не думал, что это навсегда. Попозже к нам собирался перебраться дедушка Шалва. Он учился в моем меде, в Павлова, когда он еще был мединститутом.
– Твой дедушка умер? – растерялась Полина. У неё самой уже не было в живых ни одного дедушки. Перестройка, как говорили бабушки, съела мужчин.
– Нет, – успокоил обоих Леван, – Он не приехал к нам, потому что дома началась настоящая война. Молодые мужчины были нужны на войне. А за детьми и домом кто–то должен был присматривать. Потом дом дедушки на Руставели, точнее его квартира, сгорела зимой в огне.
– «Зима в огне»... – Полина, сидя с Леваном в кафе на Васильевском острове, любовалась солнечными бликами на холодной глади Финского залива. – У вас, грузин, всё получается поэтично. Даже война.
Леван молчал. На его родном языке «Цезхловани замтари»* звучало совсем не поэтично. Для него это пахло дымом и пеплом. Это звучало горько – «Тбилисис оми»**, Тбилисская война.
– – Тбилисская война, – перевел он Полине. – Тогда погибло несколько моих братьев. Это Дзмоуклави оми – братоубийственная война. А дедушка к нам так и не перебрался. Он приехал в гости, посмотрел на город своей юности и сказал, что это больше не Ленинград. Что он не хочет сюда переселяться.
Леван на мгновение замолчал, глядя на серую воду залива.
– И еще деньги. Все, что они с бабушкой собирали на старость, – кончилось. Сгорело, как говорит дедушка.
– Зимой в огне? – предположила Полина.
– Да. Вклады в банках обнулились.
– У нас тоже обнулились. Мои дедушки этого беспредела не пережили.
– У вас в Старой Русе на счастье не было войны. И выжили твои братья. Мой дедушка и не вспомнил бы про вклады – пусть бы только его внуки остались живы. Нам грузинам не повезло так, как повезло вам – русским.
Позже Леван рассказал Полине и о братьях. О том, как отец возил его за благословением в древний монастырь Самтавро, когда еще был жив местный святой – старец Гавриил, творивший чудеса.
– Этот святой жил в келье возле храма, который называют золотым, – негромко говорил Леван. – В солнечный день его камни сияют так, будто их и правда покрыли позолотой. Но самое удивительное – внутри. От древних фресок на стенах исходит мягкое, живое золотое свечение.
Леван на мгновение замолчал, словно снова видел этот свет в полумраке питерского кафе.
– Может быть, это благородное сияние и есть само благословение? Оно пропитывает тебя насквозь, и ты выходишь другим человеком.
Полина долго молчала, помешивая остывший кофе. Глядя на блики залива, она вдруг тихо произнесла:
– Знаешь, Леван... У нас в Руссе тоже есть такое место. Собор Воскресения Христова. Он стоит прямо над слиянием двух рек – Полисти и Перерытица. Когда наступает вечер, он отражается в воде так, будто в реку уронили огромный слиток розового золота.
Она подняла глаза на Левана, и в них уже не было безбашенного кокетства.
– Мама водила меня туда маленькую. Там есть икона – Старорусская Божья Матерь. Говорят, она самая большая в мире из выносных икон. Огромная, строгая... Я стояла перед ней, задрав голову, и мне казалось, что её взгляд проходит сквозь меня, как рентген. А пахло там не парфюмом из «Эгоиста», а старым деревом, воском и чем–то таким... вечным.
Полина грустно усмехнулась, коснувшись пальцем края своей модной кофточки–сеточки.
– Наверное, поэтому я и приехала в Питер. Искала этот свет здесь, среди колонн и гранита. А нашла – в твоих рассказах про Грузию. Странно, да? Где Старая Русса, а где твой Самтавро... Но, по–моему, это одно и то же золото.
Леван накрыл её ладонь своей. В этот миг пирсинг в её пупке и его медицинские учебники не имели значения. Важно было только это «благородное свечение», которое теперь объединяло их двоих в холодном кафе на Васильевском.
Стучите – и вам отворят.
Так говорят и в храмах Старой Руссы, и в храмах Древней Кахетии.
На родине предков Левану кто–то из служителей подарил медную иконку. Иконку следовало хранить в кожаном чехле, завязывающемся кожаным шнурком и крепящимся в дороге на шее путешествующего.
– У нас говорят: оберег, – сопоставляла Полина обычаи двух народов.
– Амулети? – уточнил Леван.
Полина кивнула.
– Знаешь, здесь всё–таки лучше, – Леван уже привык к тому, что может запросто обнять свою девушку в любую минуту. В этом отношении Питер был чудесным городом: здесь не существовало строгих кавказских запретов, не позволявших даже за руку взять девушку на глазах у посторонних.
– Такой знак когда–то носили с собой крестоносцы, когда шли к Гробу Господню. Это и икона, и «медаль» – оттого что медная. Куда бы ты ни прибыл, находишь своих и предъявляешь им этот амулет. И тогда ты получаешь и еду, и крышу над головой, и помощь.
Полине, разумеется, захотелось посмотреть на амулет. И Левану не оставалось ничего иного, как пообещать, показать свое сокровище.
– Что на нем написано? По–вашему?
– Надпись я не смог прочесть. Говорят, это кириллица. Но чеканка сделана с очень строго образца – и не все буквы четкие. Зато хорошо видно, что два всадника скачут на одном коне. Братство по оружию. Монах тогда рассказывал: люди забыли смысл братской поддержки. Если ты в пути конный – а брат твой пеший, то посади его на своего коня – и вместе доберитесь до пристанища. Если идет бой, а конь твоего брата пал, посади брата на своего коня, чтобы его не затоптали другие лошади или чтобы он не достался врагам, собирающим тела раненных после боя.
– Красивая легенда, – согласилась Полина.
Её всегда удивляло в Леване, как мало она знает о грузинах. Раньше всё знание ограничивалось приставучими торговцами на рынке в кепках–«аэродромах».
– Я и сам не всё знаю об истории своего народа, – признался Леван. – Не все мои братья принимают новый флаг. Монахи, подарившие мне иконку с двумя всадниками на одном коне, говорят: Грузия возродится, когда вернется её истинное знамя. У рыцарей ордена, охранявшего Гроб Господень, были белые плащи с красными крестами. Когда–то и над Грузией снова взовьется такой флаг из красных крестов на белом полотне.
– И тогда наступит мир? – Полина заглянула ему в глаза. – И мы с тобой поедем в твою Грузию, чтобы я увидела тот золотой храм?
– Не сомневайся. Так и будет. У нас вся жизнь впереди!
– Здорово! Пообещай мне это на Поцелуевом мосту! Чтобы наверняка, – Полина уверенно потянула Левана за собой. – Будем целоваться до мурашек!
– Чтобы никогда не расставаться! – подхватил Леван.
– Как те твои двое на одной лошади! – догадалась Полина.
– Точно! Вперед! На мост!
*Сноски (для читателя): Стоит добавить (хотя бы в контексте), что Tbilisis omi – это прямое, лишенное метафор название гражданской войны в Грузии. Это подчеркивает, что для Полины война – это «картинка» и эпос, а для него – личная рана.
гл. 2 "Конец века" http://proza.ru/2026/03/11/396
Мойка. Поцелуев мост. Соловьев Алексей