ВЫПИСКИ ИЗ БИОГРАФИИ БОРА ДАНИНА
1. ...Всего более он наслаждался общением с профессором Александером -- старым философом..." В ее тогдашние двадцать пять пятидесятисемилетний Сэмюэль Александер, конечно, виделся старым. Меж тем его главная книга "Пространство, время и божество" тогда не была еще написана. Он тоже еще продолжал, и ему не казались пустой болтовней попытки извлечь из теории относительности столь далекие следствия, что Эйнштейн поморщился бы...
2. Он относил себя к разряду людей "либерал майндид" -- "мыслящих либерально" -- отвлеченно гуманистически. И это была безусловная правда. Но принадлежность к этому разряду еще не давала -- как мог он теперь сам убедиться, припоминая беззаботную поездку с Харальдом по Германии в канун войны, -- не давала разуму исторической зоркости. Совсем не такие люди в национально и классово разобщенном мире влияли на течение истории. Абстрактно добрый пацифизм заглянуть поглубже и подальше, как и прежде, не помогал. Она была одной из первых женщин-студенток в Дании. И, получив диплом, сразу отправилась в Америку, чтобы изучить школьные новшества за океаном. Она вела дневник этого путешествия в форме писем к матери. Фру Маргарет Бор, жена Нильса, называет его замечательным.
3. этот ли самый Нильс, находил в школьном учебнике физики слабые места и позволял себе критиковать ошибки, не замеченные учителем? Как же странно была устроена его голова, если сущие пустяки оказывались для нето камнем преткновения, а серьезные вещи, недоступные другим, вовсе не затрудняли?
4. Харальд играл слишком хорошо, и это становилось опасным. Будучи уже студентом-математиком, он начал выступать в командах высшей лиги. Слава одного из лучших футболистов Дании грозила сбить его с толку. В 1908 году он, двадцатиоднолетний, играл в сборной страны, когда Дания завоевала серебряные медали на Олимпиаде в Лондоне. И английские спортивные обозреватели сулили полузащитнику Бору, "этому гривастому датчанину", большое будущее
5. Лекции старого Тиле были нелегким испытанием. Его отличала замысловатая манера высказывать свои суждения. Он не говорил: "Эти величины равны". Он говорил: "Это величины, отношение которых равно единице". Его не удовлетворяли простые доказательства. Ему нравились сложные. Иногда он безнадежно запутывался в них, и немногим удавалось следить за ними. Юноше Нильсу это удавалось неизменно. Хельга Лунд заметила, что ее сосед мыслит совсем иначе, чем другие слушатели. Иначе, чем она сама. Она не умела объяснить, как именно "иначе", но впечатление от его превосходства заставило ее подумать со страхом: "А что же будет с экзаменами -- как сдавать их, если для этого надо быть на уровне Нильса?" Во время лекций все чаще стали возникать дискуссии: профессор Тиле и студент Бор пускались в обсуждение математических тонкостей
6. ...Много-много лет спустя, уже в собственной старости, Бор рассказывал историкам, как упрямый старик Тиле безуспешно пытался вывести одну из формул сферической геометрии с помощью мнимых чисел. Полуслепой, он бродил и бродил вдоль исписанной черной доски, пока не сдался. "Попробуйте доделать это сами, все должно выйти!" -- сказал он студентам. Бор попробовал -- у него ничего не вышло. Харальд был уже студентом-математиком, и Нильс показал ему выкладки старика. Но и это не принесло успеха. Обескураженный неудачей, Харальд привлек к делу приятеля. Они пустились на розыски прежних записей тилевских лекций, надеясь увидеть наконец заколдованный вывод. На нужной странице их встретила фраза: "В этом месте Тиле хотел показать, что формулу можно получить с помощью мнимых чисел, но у него ничего не вышло". Юнцы с облегчением расхохотались. Нильс вместе с ними. Однако он смеялся без тени насмешливости или яда. Как ни трудно поверить в это, ему нравилось в Тиле именно то, что отвращало других студентов: замудренность мышления! В юности нравилось, а в старости он объяснил почему:
-- Понимаете ли, это было интересно юноше, которому хотелось вгрызаться в суть вещей. И его лекционный курс стал одним из немногих, какие я слушал в университете...
7. был на целых двенадцать лет старше отца и начал профессорствовать в Копенгагенском университете, когда его, Нильса, и на свете-то еще не было. Но и теперь -- в свои шестьдесят -- Старик отличался широтой исканий. Его Хеффдинга равно занимали проблемы психологии и логики, этики и религии, теории познания и истории философии. Он не считал себя приверженцем ни одной из философских систем прошлого. У него было вдохновляющее убеждение:
"Решения проблем могут умирать, но сами проблемы всегда пребывают живыми. Если бы это было не так, у философии не было бы столь долгой истории".
8. В школьные времена, когда Нильс обнаружил ошибки в учебнике, ему странно было услышать вопрос встревоженного приятеля: "Послушай, а что делать, если на экзамене спросят как раз о таком месте, где учебник врет?" Нильс ответил: "Ну, конечно, рассказывай так, как дело обстоит в действительности!" Ему не приходили на ум ухищрения тактики, когда речь шла о выборе между неправдой и правдой.
9. в начале 1905 года группа участников хеффдинговских семинаров создала философский кружок Эклиптика
10. для Бора мучителен был процесс писания. В школьные годы он бедствовал над сочинениями. Однажды, когда в классе задана была тема "Использование сил природы в быту", он мечтательно сказал Харальду -- ах, как хорошо было бы отделаться одной фразой: "Мы в нашем доме никаких сил природы не используем"! Но сейчас этот превосходный выход из положения явно не годился.
11. В юности он был уже совершенно таким, как в зрелые годы: его неодолимо тянуло к переделкам, прояснениям, улучшениям. Кончилось тем, что отец, с надеждой наблюдавший за его работой, не выдержал. Он заставил сына отправиться в Нерум, чтобы там -- вдали от лаборатории -- завершить отчетную статью. И только потому 114 страниц первого исследовательского труда Нильса Бора были доставлены академическому жюри все-таки в срок -- 30 октября. Впрочем, не только поэтому... Накануне, 29 октября, окна в двухэтажной квартире профессора Бора светились далеко за полночь -- на обоих этажах всей семьей доводили до кондиции оформление конкурсной работы Нильса.
12. Нильс начал превращать домашних в своих добровольных секретарей. И Кристиан Бор не уставал повторять жене: "Перестань помогать ему так усердно, пусть он учится писать самостоятельно". Нильсу шел уже двадцать четвертый год, а для отца он все оставался мальчиком, которого еще не поздно переделывать. Фру Эллен оправдывала сына. В его недостатках она видела только особенности склада. Они исправлению не подлежали. И может быть, вправду ее доброта постигала сына глубже, чем отцовская требовательность. Фру Маргарет запомнила ее слова: "Но эта требовательность была бесполезна, потому что Нильс не мог работать иначе".
13. ...Ему попали в руки "Этапы жизненного пути" Серена Кьеркегора. "Не верю, что можно было бы легко найти что-нибудь лучшее... Я даже думаю, что это одна из самых восхитительных книг, какие мне доводилось читать когда-нибудь".
14. Они, не скупясь, сообщали друг другу о своих занятиях и планах. Только Харальду даже длинные письма не стоили никаких усилий, а Нильсу даже короткие давались с трудом... Сохранился рассказ Харальда о том, как он увидел на письменном столе брата давно оконченное, но не отправленное письмо и спросил, отчего же тот медлит с отправкой? "Да что ты! >---% услышал он в ответ. -- Это же всего лишь один из первых набросков черновика!.." Харальд иногда в конце письма щадил Нильса: "Вообще говоря, ты можешь мне и не отвечать". Но в том-то все и дело было, что Нильс не мог не отвечать ему!
15. Бор не мог не писать длинных писем Маргарет Норлунд, сначала -- невесте, потом -- жене. Ему нужно было выговариваться -- слышать эхо собственных раздумий в родственной душе. Он всегда искал понимания. И черновики его писем бывали того же происхождения, что варианты настоящей прозы: дабы высказаться, надо выразиться. А это требовало разведки словом.
16. Однажды пришло письмо от Харальда, полное несогласия с Нильсовой оценкой Кьеркегора. Харальд прямо признавался, что даже не стал утруждаться чтением "Этапов". Полистал и понял -- это не для него. Он готов был отдать должное "надменному таланту" (каков эпитет!) автора, но и не более того. Он предпочитал бесспорные ценности -- сказки Гофмана и прозу Гете.
17. "Гений, по существу своему, бессознателен -- он не представляет доводов". (Кьеркегор)
18. Он все боялся окончательными словами повредить тонкую ткань мысли
19. Харальд расхолаживающе откликнулся на посланную ему книгу, Нильс отправил вдогонку второе письмо: "...Когда ты прочитаешь "Этапы", я тебе кое-что напишу о них. Я сделал ряд заметок (о моих несогласиях с К.), по, право же, не собираюсь быть настолько банальным, чтобы пытаться своим бедным недомыслием испортить тебе впечатление от этой прекрасной книги".
20. Фру Маргарет объяснила это в беседе с Томасом Куном: "...у него не было интереса к проблемам, над которыми билась Кьеркегорова мысль". А Леон Розенфельд, участвовавший в беседе, добавил:
-- Однажды он сказал мне: "Как жаль, что столько искусства и столько поэтического гения было растрачено на выражение таких безумных идей!"
21. Двадцатичетырехлетний Резерфорд в свою магистерскую пору написал невесте: "Человек науки должен обладать терпением дюжины Иовов". Он потому написал это, что чувствовал, как недоставало ему терпеливости: это он себя заклинал
22. когда годом раньше младший из братьев Бор защищал свою докторскую диссертацию по математике "Вклад в теорию рядов Дирихле", нечто забавное можно было предвидеть, и оно действительно произошло. В аудитории появилась олимпийская сборная Дании. Рассказывали, что футбольные коллеги Харальда топотом выражали неудовольствие, когда кто-нибудь слишком многословно задавал диссертанту вопрос: им казалось, что судьба хавбека-математика повисает на волоске. Нильс до таких спортивных высот не дошел и такой чести не мог удостоиться.
23. "...Послушала бы ты теперь, как я научился болтать в обществе, я, который, бывало, чувствовал себя так глупо . в подобных обстоятельствах. Но я тут ни при чем -- английские леди просто гении, когда хотят заставить кого-нибудь разговориться..." Однако была тут и его заслуга: он часами читал "Дэвида Копперфильда", заучивая каждое незнакомое слово.
24. японский теоретик Нагаока о Резерфорде: "Мне представляется гением тот, кто может работать со столь примитивным оборудованием и собирать столь богатую жатву".
25. Кавендишевец Рэлей-младший уверял, что Томсону и самому не очень нравилась его модель. Тем не менее он продолжал ревниво и безнадежно приспосабливать ее к объяснению физических и химических реалий в природе. Были даже иллюзии успеха
26. Бор нуждался в черновиках решений. Его мысль искала исчерпывающей обоснованности. Он походил на гроссмейстера, который знает, что сделает сейчас рокировку в длинную сторону, но, к удивлению комментаторов, сидит еще двадцать минут, сложив из ладоней карточный домик у лба, и только потом с внезапной стремительностью переставляет фигуры. Мысль его не медлила: просто она успела многократно пережить далекое будущее партии.
27. все трудились с девяти утра без лишних словопрений: Резерфорд не терпел отвлекающей болтовни. Но был час после полудня, когда все собирались в физпрактикуме на чаепитие и выговаривались досыта
28. "Томсону не нравились идеи, родившиеся не в его голове".
29. Не единой физикой жив человек! Резерфорд признавался, что, как ни почитал он Марию Кюри, а все же избегал досужих бесед с нею: она всегда говорила только о науке
30. как это приятно -- работать здесь, где... профессор Резерфорд проявляет такой живой и действенный интерес ко всему, в чем, по его мнению, "что-то есть".
31. Бору хотелось каждый пункт волновавшей его программы исчерпать на одном листе бумаги. Как художнику рисунок: нельзя же делать его "с продолжением" и вылезать за край листа. Но ему не хватало листа. И он подклеивал снизу другой... На столе вытягивалась единая тематическая полоса -- взлетная дорожка для его мысли.
32. жена была для Бора музой покоя и сосредоточенности. Не потому ли он сумел справиться со второй половиной статьи всего за неделю!
33. в Манчестере был день, который захватил воображение Резерфорда неожиданным рассказом о маленьком опыте копенгагенского профессора Притца: свеча в фонаре -- фонарь на нитке -- перерезается нитка -- падает фонарь -- гаснет свеча... Отчего она гаснет? Такая пылкая увлеченность была в его рассказе, что Резерфорд, бросив все дела, пустился проверять наблюдение Притца...
34. неслышную посторонним музыку услышал с годами Эйнштейн. "Это высшая музыкальность в области теоретической мысли" -- так сказал он о том, что Бор вышагивал, а Маргарет записывала тогда.
35. Рыться в текущей литературе -- а текущая, она ведь и утекающая -- у Бора не было досуга. Охоты -- тоже. (В общем-то, как у всех исследователей, переобремененных собственными исканиями.) Датчанин был единственным, кто прямо на его глазах утруждал свою голову размышлениями о судьбе планетарного атома. Никто другой в поле зрения не попадался. А значит, вернее всего, и не существовал...
36. "...Вполне вероятно, что, пока происходит коллегиальное обсуждение поставленной проблемы, какой-нибудь мыслитель в уединенном уголке мира уже дошел до ее решения".
37. "".Проблема крайне злободневна; боюсь, я должен поторапливаться, если хочу, чтобы мри результаты оказались новыми, когда я к ним приду..."
38. Бор объяснил, что так уж у него бывало всегда с новыми проблемами -- ему приходилось начинать с полного незнания предмета... Я вспомнил его слова через несколько лет, когда сидел рядом с ним на коллоквиуме в Принстоне. Темой обсуждения были ядерные изомеры. (В их числе и открытые И. В. Курчатовым. -- Д. Д.) Слушая докладчика, Бор становился все беспокойней и нашептывал мне, что тут произносятся вслух совершенно ошибочные вещи. Наконец он не мог больше сдерживаться и захотел выступить с возражениями. Но, едва приподнявшись, снова опустился на место, посмотрел на меня с потерянным видом и спросил: "А что такое изомеры?" 114
39. ...Бор мог рассказать, как однажды в детстве он, одиннадцатилетний, вместе со всем классом рисовал карандашом пейзаж за окнами Гаммельхолмской школы. Там видны были сверху три дерева, за ними -- штакетник забора, а в глубине -- дом. Все на рисунке выходило очень похоже, но... он выбежал из класса и вбежал в пейзаж. Сверху увидели: он пересчитывал планки штакетника. Потом все говорили -- вот какой он добросовестный человек: ему захотелось, чтобы количество планок на рисунке точно сошлось с натурой. Непонятливые взрослые! Ну разве не сообразил бы он, что для этого бегать вниз не имело смысла? Там ведь кроны деревьев в трех местах широко заслоняли штакетник. И, вбежав в пейзаж, попросту уже нельзя было бы узнать, какие планки изображать не следует, потому что из окна они не видны. Его поняли опрометчиво и похвалили не за то. Ему, мальчику, захотелось тогда совсем другого: выведать скрытое от глаз "а сколько жердочек во всем заборе?". Не для рисунка это нужно было ему, а для себя, рисующего. Для полноты понимания... Но это трудно объяснить другим.
40. Бору уже и в молодости крайне нужно было, вышагивая, вслух обговаривать пониманье вещей. Кроме пространства, нужен был достойный партнер. Критик. Знаток. Скептик. Всего лучше -- един в трех лицах. И притом -- сочувственная душа
41. слыша голос Резерфорда:
...Я думаю, что в своем стремлении быть ясным Вы уступаете тенденции делать статьи непомерно длинными. Не знаю, отдаете ли Вы себе отчет, что длинные сочинения отпугивают читателей, чувствующих, что они не найдут времени в них углубиться.
42. Когда тебе говорят: "Скажи это же, но короче", всегда появляется опасность, что короче будет сказано уже не это!
43. Он знал: всего труднее выдержать благожелательный гнет опыта и авторитета, когда воля постепенно расслабляется под гипнотизирующей силой властной личности
44. Им сладостно было утруждать свои головы размышлениями о реальной природе вещей
45. "Мыслящий ум не чувствует себя счастливым,, пока ему не удастся связать воедино разрозненные факты, им наблюдаемые .. Эта "интеллектуальная несчастливость" всего более и побуждает нас думать -- делать науку" (из письма Хевеши бору)
46. Бор из тех, кому открыт непосредственный доступ к секретам природы. Каким-то образом он прозревает их, а логические умозаключения приходят к нему только потом... Вы еще не понимаете его теории, -- говорил он гет-тингенцам, -- но увидите: она для физики -- существенней ший шаг вперед. Я, Харальд, тоже не очень ее понимаю. Но раз Нильс уверен, что дело обстоит именно так, да еще полагает это столь важным и решающим, я знаю, что, стало быть, так оно и есть в действительности..."
47. -- Коллега, встретивший меня, когда я бесцельно бродил по прекрасным улицам Копенгагена, дружески сказал: "Вы выглядите очень несчастным". На что я пылко ответил: "Как может выглядеть человек счастливым, если он думает об аномальном эффекте Зеемана?"
48. "...Полагаю, Вам известно, что срок доцентуры Дарвина истек и мы теперь ищем на эту вакансию преемника с окладом 200 фунтов стерлингов в год. Предварительная разведка показывает, что многообещающих людей не очень-то много. Мне бы хотелось заполучить молодого ученого с изюминкой -- со свежим взглядом на вещи".
49. Нелегко объяснимое превращение произошло с мюнхенским профессором:х его предвоенная депрессия, казалось бы, должна была еще углубиться, а она рассеялась! Уж не первые ли успехи немецкого оружия, воодушевили его? Но он не был пи воинственным националистом, ни приспешником немецких правителей. К нему не относились слова Эйнштейна о принадлежности к "ужасному виду животных, который хвастается своей свободной волей". Он не писал в отличие от профессора Ленарда постыдно-милитаристских писем молодым коллегам, ушедшим на фронт. Джеймс Франк, в ту пору тридцатитрехлетний приват-доцент, рассказывал историкам:
"...В армии я получил письмо от Ленарда. Он просил, чтобы мы с особенным рвением били англичан, потому что англичане никогда не цитировали его с должной охотой".
50. "Все ладится, но глубокие основы остаются неясными. Я могу помочь развитию лишь техники квантов. Вы должны построить их философию..." (Зоммерфельд Эйнштейну)
51. слово "волшебство" пришло на ум сдержанному Максу Планку, когда он выражал свое восхищение точностью зоммерфельдовских формул.
52. "Ваши спектральные исследования принадлежат к разряду самого прекрасного, что я пережил в физике" (Эйнштейн Зоммерфельду)
53. "...если это правильно, это означает конец физики как науки", -- обмолвился Эйнштейн уже в 13-м году по поводу идей Бора. И думал при этом о науке как о прибежище обязательно однозначной -- классически понимаемой -- причинности явлений. А в 15-м, сетуя, что ничего принципиального в квантовых странностях еще не прояснилось, он, всего только тридцатишестилетний, пессимистически умозаключил: "...моя надежда дожить до этого все уменьшается"
54. Эйнштейн, еще не познакомившись с квантовой теорией, с самого начала предчувствовал, что благополучия с квантовыми скачками не будет,
55. Раз в месяц собирались они у Резерфорда -- знатоки разных наук. И среди них -- антрополог Эллиот Смит и философ Семюэль Александер. Встречались праздно. И для Бора вся соль тех регулярных встреч -- а вспоминал он их потом с благодарностью -- была не в темах дискуссий, но в стиле мышления споривших. В независимости и терпимости, беспощадности и великодушии их суждений
56. Бор взвешивал логические возможности и разумные решения, отдавая предпочтение самым логичным и самым разумным, ибо почитал их наиболее вероятными
57. Бор выразился так по поводу одного эпизодасвоих исследований:
- Это сулило громадное наслаждение, потому что нашлось нечто, не поддававшееся объяснению обычным путем!
58. Но ничего не произошло. Его, Бора, выслушали с молчаливым вниманием. Вероятно, нелегко усваивалось сказанное им. Однажды Бор заметил в оправдание трудного стиля глубокого теоретика Джошуа У. Гиббса:
"Когда человек в совершенстве овладевает предметом, он начинает писать так, что едва ли кто-нибудь другой сможет его понять".
59. -- Знаете ли, я ведь дилетант. Когда другие начинают непомерно усложнять аппарат теории, я перестаю понимать что бы то ни было... С грехом пополам я умею разве что думать (Бор)
60. Поездки, приемы, речи -- все это взвинчивало Бора, а не успокаивало
61. Гейзенберг возразил, что все-таки его гораздо больше интересуют философские идеи в новой физике, чем ее подробности. А Зоммерфельд в ответ мог только покачать головой:
-- Вы должны помнить, что сказал Шиллер о Канте и его толкователях: "Когда короли принимаются строить, у возчиков прибавляется работы". Прежде всего любой из нас не более чем возчик...
62. после третьей лекции, когда Гейзенберг, тогда недоучившийся мюнхенский студент, отважился объявить о своем несогласии с господином профессором Бором, господин профессор сам подошел к нему и предложил: "Давайте поднимемся на Хайнберг -- прекрасно проведем время и постараемся углубиться в интересующую вас проблему..."
63. Бор объяснял, что планетарная модель только ОБРАЗ, а не действительное изображение атома. У нас просто НЕТ иного ЯЗЫКА, кроме наглядного, для описания микро-мира, А этот язык для квантовой действительности на самом-то деле совсем непригоден. Он как обыденный язык для поэзии:
"Поэт,-- сказал он,-- тоже озабочен не столько точным ... изображением вещей, сколько созданием образов и закреплением мысленных ассоциаций в головах своих слушателей".
64. Что было делать студенту, любившему, по его словам, зримую наглядность знания? Он возразил, что все-таки физика -- это точная наука. И если структура атома так недоступна наглядному описанию и если вправду нет у нас для нее языка, как можно надеяться хоть когда-нибудь достигнуть понимания атома?
После минутного колебания Бор сказал: "Думаю, мы все ' же достигнем этого, но по дороге нам придется узнать, что реально означает само слово ПОНИМАНИЕ..."
65. Это разные вещи: заботиться о познании еще не познанного и: об узнавании уже узнанного. Дидактические уловки -- это из сферы педагогики. У дидактиков иная цель, чем у исследователей. Дидактические уловки прячут противоречия, а не разрешают их. Дидактика укрощает бунтующую науку и упрощает покорную природу. Тогдашняя физика микромира, вся вздыбленная несовместимыми представлениями -- вроде немыслимого сосуществования световых волн и световых частиц, -- была до крайности неудобна для преподавания. От внутренней несогласованности ее понятий бедствовали студенты и профeccopa. Но тем опасней были любые иллюзии благополучия.
66. Бор не мог жить НЕ ПОНИМАЯ. Отказ от собственных ПОПЫТОК ПОНЯТЬ грозил бы ему душевным разладом.
67. "Без способности к умственному одиночеству культура была бы невозможна" (Рассел)
68. "Давайте-ка попробуем суммировать то, что мы знаем" -- эту присказку слышали все ассистенты Бора.
69. "...как бы далеко за пределами возможностей классического анализа ни лежали квантовые события... регистрировать получаемые результаты мы вынуждены на языке обычном...".
70. Паули никогда не соглашался отрицать- закон сохранения энергии. А Гейзенберг через сорок лет цитировал историкам его подлинные слова: "Нет, это слишком опасно. Тут вы подвергаете испытанию то, что не следовало бы подвергать испытанию"
71. экспресса, немая и неузнанная. Бор возвращался из Америки с ощущением, что не смог бы там жить:
"Мне не хватало бы традиций, которые так красят жизнь в старых странах".
72. мне всегда хотелось, чтобы в нашей квантовой ломке прежних представлений ценности классики страдали возможно меньше. Конечно, я готов был купить понимание за любую цену, но это вовсе не означало, что платить законом сохранения мне было легко... (Бор)
73. Паули заметил, что, как только станет профессором, позовет к себе Кронига ассистентом: "Его обязанность будет состоять только в том, чтобы противоречить каждому моему слову, но тщательно все обосновывая"
74. Только НАБЛЮДАЕМЫЕ величины -- вот чем должна оперировать теория микромира! Это было исходным пунктом Гейзенберга.
75. "Механика Гейзенберга вернула мне радость жизни и надежду" (Паули).
76. А философия -- это последнее, что капитулирует в мыслящем человеке.
77. Дирак: Бор был глубоким мыслителем и действительно размышлял обо всем на свете... Нет, он не занимался метафизическими проблемами. Но его интересовали проблемы, не имевшие отношения к науке вообще. Ну вот, например: когда двое гангстеров вытаскивают револьверы и хотят друг друга убить, но ни один из них не осмеливается выстрелить, -- как найти этому объяснение? Бор искал его и нашел... Это психологический вопрос: если вы сначала принимаете решение стрелять и затем стреляете, это более медленный процесс, чем выстрел в ответ на внешний стимул. И пока вы решаете нажать курок, другой увидит это и выстрелит первым.
Томас Кун: А не навела ли Бора на эту проблему его любовь к киновестернам?
-- Не знаю... Но говорят, что гангстерам это правило знакомо. И, сойдясь лицом к лицу, ни один из них не осмеливается на первый выстрел. В институте провели экспериментальную проверку боровской гипотезы: купили детские пистолеты и устраи-вали внезапные "гангстерские встречи" с Бором. Он доказал, что при прямой угрозе неизменно успевал выстрелить раньше нападавших.
78. Дирак ошибался, думая, что Бор рассказывает ему о ненаучных проблемах. Сегодня -- гангстеры в двусмысленном положении с их яростным желанием убить и невозможностью безнаказанно решиться на это... В другой раз -- спекулятивные операции на бирже с неожиданным доказательством, что при случайной купле-продаже вероятность выигрышей выше, чем при доверии к официальной информации... А в третий раз -- раздумье о трости в руке и нелегкий вопрос, где при ощупывании дороги гнездится источник осязания -- в нижнем или верхнем конце трости, когда она свисает к земле свободно и когда рука сжимает ее крепко?.. За гангстерами, за биржей, за тростью, как за иносказаниями в поэзии, скрывались для Бора все те же неразрешенные проблемы устройства нашего знания:
-- как совмещаются в единой картине несовместимые начала? (Гангстеры.)
-- как соотносится неопределенность случая с точной причинностью? (Биржа.)
-- где кончается измерительный прибор и начинается измеряемая реальность? (Трость.)
79. Вопрос, реальны волны или нет, был не из тех, что меня беспокоили, так как он относился, на мой взгляд, к области метафизики (Дирак).
80. "Мой метод работы, -- записал голландец фантастическое признание Бора, -- мой метод работы заключается в том, что я стараюсь высказать то, чего я, в сущности, высказать еще не могу, ибо просто не понимаю этого!"
81. Ничто так не связывает ищущих, как безысходность спора. Хочется непрерывного поединка. Часа друг без друга прожить нельзя. Но и вместе быть уже невозможно...
82. Физике неизвестно старение атомов и элементарных частиц. Известны лишь их превращения. Природа нашла вернейший способ уберечь материю от увядания: освободила от прошлого ее первоосновы. Вечность материализуется не в неизменности материи, а в том, что все происходящее в ее глубинах происходит всякий раз, как в первый раз!
83. -- ...Слово "эксперимент" может, в сущности, применяться, -- повторил он, -- для обозначения лишь такого действия, когда мы в состоянии рассказать другим, что нами проделано и что нам стало известно в итоге.
84. Бор обдумывал ход идей, по не обдумывал поведения. Оно складывалось непреднамеренно -- из велений вечно его одолевавшей жажды ясности. Поэтому бывал нескончаем его рабочий день, лишено педантизма расписание занятий, не запланированы отъезды, несчетны корректуры статей, безжалостны дискуссии...
85. "...Искусство способно напоминать нам о гармониях, лежащих за пределами систематического анализа".
86. "Гений бессознателен -- он не представляет доводов" (Кьеркегор)
87. Гейзенберг (в воспоминаниях): "Дискуссии обычно начинались уже ранним утром с того, что Эйнштейн за завтраком предлагал нам новый мысленный эксперимент... Естественно, мы тотчас принимались за анализ... Потом, на протяжении дня, мы снова и снова заговаривали о возникшей проблеме. И, как правило, вечером во время совместного ужина Нильс Бор уже с успехом доказывал Эйнштейну, что даже и это новейшее его построение не может поколебать Соотношения неопределенностей. Беспокойство охватывало Эйнштейна, но на следующее утро у него бывал готов к началу завтрака еще один мысленный эксперимент -- более сложный, чем предыдущий, и уж на сей-то раз, как полагал он, неопровержимо демонстрирующий всю несостоятельность Принципа неопределенности. Однако к вечеру и эта попытка оказывалась не более успешной, чем прежние..."
88. ...Оскар Клейн рассказывал историкам, что нельзя было соперничать с Бором в уменье ставить и проводить мысленные эксперименты
89. Классический взгляд при споре Бора с Эйнштейном на причинность не одержал ни одной победы. И конечно, не случилось ни одной ничьей: законы природы неуступчивы. Однако столь же неуступчивы внутренние голоса, звучащие в душах великих исследователей. Эйнштейн должен был бы капитулировать в первый же вечер -- 24 октября 1927 года. Однако он не мог этого сделать.
Макс Борн: Тут играли роль глубокие философские разногласия, отделявшие Эйнштейна от более молодого поколения. А когда философия становится психологией и сокровеннейшей искренностью перед самим собой, ее не преступить. И даже собственный опыт революционера в науке, уже два десятилетия травимого непонимающими и врагами, не мог Эйнштейну помочь.
90. Освободившиеся от бремени доказательств приобретают громадное преимущество потому, что у них больше нет нужды с беспокойством оглядываться назад и они могут двигаться дальше... (Гейзенберг)
91. ...Бор из тех, кто никогда не вчитывается в детали чужой работы. Он проглядывает ее, чтобы схватить суть намерений автора, а потом усаживается и воспроизводит полученные результаты своим собственным путем.
92. когда последние физические новости сызнова начали властвовать над его воображением, а те, что доходили из Рима, сумели даже настолько его взбудоражить, что весною Бор послал туда молодого Кристиана Меллера с поручением разузнать "детали озадачивающих результатов Ферми";
93. Хевеши обратился к датскому народу с призывом собрать 100 тысяч крон, чтобы преподнести Бору в день его рождения ПОЛГРАММА радия! 7 октября 35-го года Бор получил в подарок 600 миллиграммов драгоценного излучателя альфа-частиц. Разделили подарок на шесть равных частей и создали шесть одинаковых источников нейтронов. В этом участвовал весь институт. Доктора философии европейских университетов вместе с магистрами и лаборантами толкли бериллий в ступке -- легкий, но дьявоАьски твердый металл. То была работа как раз по плечу теоретикам: тут они ничего не сумели бы сломать или испортить
94. -- Прекрасно! Это ставит крест на выводах Шенклэнда.
Якобсен с сомнением посмотрел на шефа сквозь старомодное пенсне и осторожно подхватил:
-- Но и на ваших выводах тоже.
--Конечно! Это-то и прекрасно...
95. 27 января. Вашингтон..,Второй день конференции. Репортер Роберт Поттер из "Научной службы" показывает Бору только что полученный. номер Naturwissenschaften с сообщением Гана --Штрассмана. Для Бора это как гора с плеч. Вместе с; письмом сына это освобождает, его от обета молчания. Он просит: слова для внеочередной информации. Поттер застывает в удивлении такого эффекта он не ожидал. А в зале каменеет тишина. Она обрушивается как стена, когда Бор замолкает? Одни бросаются к черной доске,, другие -- к. выходу (Тьюв и Хафстзд).
Участники конференции звонят в: сври . лаборатории. Никто еще не знает краткого термина ДЕЛЕНИЕ, но все уже покорены сутью .дела. Ферми решает срочно вернуться в Нью-Йорк -- вероятно, с мыслью помочь Джону Даннингу, если он еще не добился успеха.
27 января, вечер и кочъ, Вашингтон. Институт земного магнетизма. В лаборатории, где работает ускоритель Ван-де-Граафа, все готово для опыта по делению урана. (Подготовка началась еще несколько дней назад -- после выступления Розенфельда в "Журнальном клубе".) По приглашению М. Тьюва около полуночи приезжают Бор, Розенфельд и Теллер. И вот перед ними -- зеленые всплески Мощных импульсов на экране осциллографа!
Внезапный телефонный звонок. Тьюй бросается к аппарату. Это газетчики. Тьюв передает: "Профессор Бор наблюдает ход эксперимента, производимого Институтом земного магнетизма". Розенфельд напишет в воспоминаниях: "Я помню все, как если бы это было вчера. Пережитое нами возбуждение описать нельзя".
27 января, ночь. Вашингтон. Поттер готовит для "Научной службы" репортаж из кулуаров конференции:
"Ученые опасаются (!), что уже может быть, предсказана близость той поры, когда атомодробители заменят в качестве источников энергии паровые машины, и электростанции... или когда атомная энергия начнет использоваться либо для сйерхвзрьгвой; либо как военное оружие".
Вероятный источник этой фантастической, а вместе пророческой информации -- делегаты Колумбийского университета. Там работает Лео Сцилард --человек, острейшей проницательности; Идея атомного взрыва -- это идея цепной реакции деления. Схема проста: При разрыве тяжелого ядра на два крупных осколка могут вылетать еще и свободные нейтроны -- брызги от капли; если их захватят соседние ядра, в них тоже начнется деление; появятся новые свободные нейтроны; их поглотят другие ядра; реакция пойдет нарастать лавиной. Лавинное высвобождение энергии -- взрыв! Сцйлард предрек нейтронам такую роль еще пять лет назад; правда, в; иных -- несбыточных -- ядерных превращениях.-Едва Исидор Раби привез из Принстона весть о реакции деления урана, как Лео Сцилард построил новую -- верную -- схему. С той же проницательностью уловил эту возможность Ферми. Идея тотчас стала известна многим колумбийцам. Для провозглашения с трибуны она еще не годилась, но для кулуарных гаданий годилась вполне.
Однако добросовестный Поттер излагает в своем ночном репортаже и другую точку зрения:
"Участники конференции подчеркивают, что... для высвобождения атомной мощи может потребоваться больше энергии, чем будет производиться... никакой непосредственной опасности нет" (Рут Мур).
Вероятный источник этой успокоительной, но опрометчивой информации -- Бор и Розенфельд. Почти через двадцать лет Эуген Вигнер расскажет:
"В начале 1939 года Нильс Бор указывал... на 15 веских доводов, в соответствии с которыми, по его мнению, практическое использование деления было невозможно".
В те январские дни это открытие для Бора только чисто научное достижение, замечательное своими глубокими последствиями для понимания устройства природы.
2 февраля. Нью-Йорк. Лео Сцилард в письме к Жолио-Кюри выдвигает небывалую в истории естествознания идею: физики должны добровольно прекратить публикацию своих работ по делению ядер, дабы немцы не воспользовались их результатами. Он пишет:
"Все это при некоторых обстоятельствах может привести к созданию бомб, которые окажутся чрезвычайно опасными орудиями уничтожения вообще, а в руках некоторых правительств -- в особенности". И описывает схему возможной цепной реакции.
Ральф Лэпп: -- Сцилард рассказал мне, что его предложение возмутило Ферми, настолько оно было чуждо традициям гласности научного творчества. Но первоначальный отпор... не остановил Сциларда, и он направил многим ученым письма и телеграммы, призывая их хранить в тайне результаты собственных исследований.
96. Он уже вжился в компромисс, как в надежный способ существования -- без жертв и внешних потрясений. Вжился в это и молодой фон Вейцзеккер, внутренне тоже чуждый нацизма, хоть и был он преуспевающим сыном весьма высокопоставленного лица в гитлеровской иерархии. Гейзенбергу было с ним легко: их бытие шло в одном психологическом ключе -- на молчаливо условленном уровне одинакового притворства. Это избавляло обоих от изнуряющего самоконтроля в террористической обстановке нацистского рейха...