Из "Путевые впечатления по России"
Для читателей, знакомых с расследованием «Дюма не Пушкин. ДНК» известно, что духовный мир французского писателя Александра Дюма-отца и нашего поэта Александра Сергеевича Пушкина совпадает почти на 97%, что установлено с помощью улик-генов – точечных совпадений двух гениев. Теперь мы имеем полное право поглядеть путешествие Дюма по России и Кавказу 1858 года глазами Пушкина. Особенно интересно путешествие Дюма в восточную Финляндию, являющейся тогда частью Российской империи (ныне – западная Карелия) и посещение им московских монастырей. Так как он обращается к французскому читателю, мы пропустим эти предложения, в том числе, упоминание имен спутников-французов. Нам важно убрать завесы мистификации, открыв внутренний мир путешественника.
Если, прочитав главу, читатель скажет себе: «Да, это точно Пушкин, наш Александр Сергеевич, и никто другой», то я буду считать, что достиг цели. Этой цели хотел достигнуть Александр Дюма-отец, когда писал свои «Путевые впечатления». Он знал, что при его жизни будет невозможно раскрыть тайну. Есть такие тайны, которые хранятся пожизненно или гораздо дольше.
Но мечта такая таилась: «Пусть когда-нибудь потом, лет через сто-двести, но прочтут и поймут, кто я на самом деле».
Поездка по Карелии в 1858 году
1. Остров Коневец
До полуночи мы беседовали, оставаясь на палубе. В полночь мы выпили чаю, чтобы устранить тяжесть в желудке, ощущавшуюся после нашего обеда, и затем улеглись на скамьях: мои товарищи по путешествию завернулись в плащи, а я лег в чем был.
У меня выработалась превосходная привычка оставаться в одной и той же одежде днем и ночью, зимой и летом.
Около четырех часов утра я проснулся; судно, привыкшее, как почтовые лошади, следовать одним и тем же маршрутом, сориентировалось без помощи компаса и доставило нас прямо в Коневец.
Открыв глаза, я был вначале несколько озадачен, увидев в бледных северных сумерках, похожих на прозрачный туман, что поверхность озера усеивают какие-то черные точки. Этими черными точками оказались головы монахов, стоявших по шею в воде и тянувших руками огромную сеть.
Их было, по меньшей мере, человек шестьдесят.
Вопреки обыкновению русских ночей, в которых всегда остается что-то от зимы, эта ночь была удручающе жаркой и душной. Пароход стоял шагах в ста от берега, но капитан, непонятно почему, явно не спешил швартоваться. Ни слова никому не говоря, я разделся, сложил в уголке одежду и прыгнул через борт в озеро.
В свое время я купался на одном конце Европы, в Гвадалквивире*, и теперь был не прочь искупаться на другом конце той же самой Европы, в Ладожском озере; две эти точки составляли вместе с заливом Дуарнене, где я тоже плавал, довольно занятный треугольник, и потому, задумав дополнить его до четырехугольника, я дал себе зарок: искупаться в Каспийском море, как только мне представится такая возможность.
Коневецкие монахи были весьма заинтригованы, увидев какого-то любознательного незнакомца, явившегося в костюме Адама до его грехопадения осматривать их улов.
Их сеть - огромный невод - заполняли тысячи мелких рыбешек, по размеру и форме напоминавших сардины; однако более всего я был восхищен тем, что к обоим концам полумесяца, который образовывала их сеть, были привязаны лошади, так что монахам оставалось лишь забросить невод и удерживать его: лошадям же приходилось выполнять все остальное, то есть самую тяжелую часть работы.
Такая изобретательность показалась мне заслуживающей всяческих похвал, и я попытался жестами выразить святым отцам свое восхищение увиденным.
Но, к несчастью, объясниться с ними было столь же трудно, как если бы я имел дело с жителями острова Чатем или полуострова Банкс.
Сделав последнее усилие, я попытался заговорить с ними на латыни, но это имело такой же результат, как если бы я обратился к ним на языке ирокезов.
Нет более невежественных людей, чем русское духовенство — и черное, и белое.
Оно делится на священников и монахов, поэтому я и говорю о черном и белом духовенстве.
Священники все либо сыновья крестьян, либо сыновья священников; им дано право жениться только один раз; они не могут вступать в повторный брак, но могут сделаться монахами и стать епископами: епископом может быть лишь тот, кто побывал монахом.
Священник получает жалованье, размер которого зависит от значимости прихода. Начальное образование он получает в школе, именуемой приходским училищем; уроки детям там дают сельские священники, а так как сами они ничего не знают, то и научить ничему не могут; в виде исключения кое-кто из этих учителей умеет читать, писать и знает четыре арифметических действия; самые образованные знают священную историю, которую они пересказывают и истолковывают.
Будущий пастырь переходит из этой школы в семинарию; там его снова учат тому, что он уже выучил в школе, а затем грамматике и логике.
Ну и, конечно, его учат браниться.
В этом отношении русский священник может служить примером французскому носильщику, немецкому барышнику и английскому боксеру.
Нравы у священников постыдные: кто говорит "семинарист", подразумевает "дурак" или "разбойник".
Те из семинаристов, кто более счастливо одарен природой или же лицемернее других, переходят в духовные академии и, как только их познания хоть чуточку превысят общий уровень, получают шанс стать епископами.
Эти епископы, как ученые, так и нет, отличаются необыкновенной грубостью.
Митрополит Серафим попросил орденский крест для одного из своих секретарей-архидиаконов. Вместо креста ему предложили благословение Святейшего Синода.
- На кой хрен мне ваше благословение? - ответил он. - Подтереться им, что ли?
Да будет вам известно, что он же, будучи еще только епископом, выгнал из церкви священника, не выказавшего ему должного уважения, и кричал при этом:
- Вон отсюда, или я разобью тебе рожу своим епископским посохом!
Возможно, картина получилась несколько грубоватой, но это на совести тех, кто растирал краски.
В русской церковной иерархии есть пять ступеней, включая туда и пономаря:
дьячок - пономарь, не ставший еще священником;
диакон - помощник священника;
иерей - священник;
архиерей - епископ;
митрополит - архиепископ.
Первые две ступени - диакон и священник - называются белым духовенством. Они обязательно должны быть женаты, и диакон почти всегда наследует место какого-нибудь престарелого священника, на дочери которого он женится.
Затем идет черное духовенство. Это монахи. Они не женятся, и именно в их среде царит самый постыдный разврат и происходят самые чудовищные соития.
Впрочем, в православном духовенстве нет ни капуцинов, ни августинцев, ни бенедиктинцев, ни доминиканцев, ни босоногих или обутых кармелитов; нет серых, белых, синих, коричневых или черных облачений, которыми пестрят улицы Неаполя или Палермо.
Есть только черные монахи, которые носят длинную бороду, на голове у них что-то вроде кивера без козырька, с ниспадающим сзади куском материи, а в руке - длинный посох.
Является ли посох частью монашеского облачения? Мне это неизвестно, но я склонен так думать, поскольку мне никогда не приходилось видеть монаха без посоха.
Женщины, епископы и архиепископы носят один и тот же головной убор, однако у епископов и архиепископов он белый.
Священнослужители, а в особенности монахи, почти всегда порочны, но порочность их редко доходит до преступлений, наказуемых по закону.
Все они без исключения пьяницы и чревоугодники.
Монахини обычно благонравны.
Приходские священники, особенно в деревнях, настолько невежественны, что это представить себе невозможно.
Один епископ, проверяя свои приходы и проезжая через какую-то деревню, заходит в церковь, где идет служба, длящаяся, по крайней мере, полтора часа. Он с величайшим вниманием слушает, что говорит священник, а тот, заметив его присутствие, начинает с удвоенным пылом елейно бормотать.
По окончании службы епископ подходит к священнику.
- Что за чертовщину ты тут нес? - спрашивает он его.
- Что поделаешь! - отвечает священник. - Я старался как мог.
- Так ты старался?
- Да.
- Скажи-ка, а знаешь ли ты церковный язык?
(Старославянский язык похож на сербский.)
- Очень плохо.
- Ну и в таком случае, что за службу ты сейчас читал?
- Гм! Это была вовсе не служба.
- Так что же это тогда было?
- Я читал то "Отче наш", то "Богородице Дево, радуйся", то молебны и, со всеми этими выкрутасами, как видите, добрался до конца.
Во время одного из своих путешествий император Александр I остановился у священника какого-то захудалого сельского прихода. Священника не было дома, и на глаза императору попался толстый том, брошенный в угол и покрытый пылью: это была Библия. Император засовывает между страницами три тысячи рублей и кладет том на прежнее место.
Возвращается священник. Между ним и императором завязывается беседа.
- Часто ли вы читаете Евангелие? - спрашивает император.
- Каждый день.
- И никогда не пропускаете?
- Никогда, государь.
- С чем вас и поздравляю, - говорит император, - это полезное чтение.
Два года спустя он снова проезжает через ту же деревню, заходит к тому же священнику, видит на том же месте Библию, открывает ее и находит там свои деньги.
- Теперь видишь, как ты читаешь Евангелие, скотина! - восклицает он, подсовывая под нос священнику Библию и деньги.
И на глазах у изумленного священника император кладет деньги себе в карман.
Все в России знают о невежестве и испорченности православных священников, все их презирают и при этом все оказывают им знаки уважения и целуют руку.
После того, как на глазах у меня сеть была вытащена, улов погружен в корзины и рыбаки вместе с лошадьми направились к другому месту, я снова залез в воду, доплыл до судна и имел счастье обнаружить свою одежду в том же уголке, куда я ее спрятал.
Пришло время швартоваться. На вдающийся в озеро мол опустили широкие мостки, и мы сошли на сушу.
Из-за более чем скудного обеда, который был у нас накануне, и моего утреннего купания у меня разыгрался страшный аппетит.
Мы двинулись к монастырскому постоялому двору: всякий хоть сколько-нибудь известный монастырь имеет свой постоялый двор, где останавливаются паломники и паломницы.
Нам приготовили завтрак, в котором все было несъедобно, кроме рыбы, только что пойманной у меня на глазах.
Черный, сырой в середине хлеб, который я уже видел в доме у графа Кушелева, где его подавали на стол как пирожное, вызывал у меня непреодолимое отвращение.
Я позавтракал огурцами, выдержанными в соленой воде (еда ужасающая для французского нёба, но весьма вкусная для русского), корочкой хлеба, рыбешками и чаем.
Благодаря чаю все как-то обошлось.
После завтрака мы поинтересовались, что нам стоило бы осмотреть на острове.
Как главную цель прогулки нам назвали Конь-камень.
Такое название указывало на какое-то предание и, следовательно, вызывало у меня интерес. Мы взяли провожатого и двинулись в путь, пройдя через небольшое монастырское кладбище, где надгробные камни были наполовину скрыты травами и полевыми цветами; травами этими были, главным образом, vaccinium myrtillus, hieracium auricula, solidago virguarea, achillea millefollium, а над всем этим возвышались кусты лесной малины. Весной - если предположить, что в Финляндии бывает весна, - посреди всей этой дикой растительности во множестве цветут фиалки, а к концу июня появляется земляника.
Что касается деревьев, из которых состоят леса Коневца и Валаама — двух самых лесистых островов на озере, - то это сосны, березы, тополя, осины, платаны, клены и рябины.
Выйдя с кладбища, мы пошли по аллее, не лишенной некоторой величественности. В начале ее стоит большой православный крест, принятый нами за серебряный, настолько он блестел под лучами солнца. Приблизившись к нему, мы поняли, что он был всего-навсего жестяной.
Крест этот возвышается над могилой, на которой можно прочесть следующую надпись:
«Помяни меня, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем.
Князь Николай Иванович Манвелов.
Родился в 1780 году, а скончался в 1856 году, 3 мая».
На небольшом пригорке виднеется церковь и очаровательные прогалины на дороге, подернутые голубоватой дымкой, которую я нигде больше не видел и глядя на которую понимаешь, откуда происходит мечтательность, присущая финской поэзии. Слева простиралось хлебное поле с бледными-бледными васильками. Справа, со стороны скошенного луга, поднимался сладостный запах сена, который доставляет такую радость тем, кто вырос в деревне и в детстве вдыхал эти терпкие ароматы.
Мы свернули налево и, пройдя через хлебное поле, снова оказались в лесу. Внезапно, примерно через версту, почва словно стала уходить у нас из-под ног: облик местности совершенно переменился. Ничего подобного в России я еще не видел. Мне почудилось, будто я перенесся в Швейцарию.
Мы стали искать место, где можно было бы спуститься в эту лощину, наполненную прохладной дымкой и прозрачными тенями, как вдруг наш провожатый указал нам деревянную лестницу из ста ступеней; мы спустились по ней и оказались на дне прелестной долины, изобразить которую неспособны ни перо, ни кисть. Деревья, тянувшиеся к солнечному свету, росли здесь прямыми и крепкими, как колонны в храме, сводами которого служила листва. Солнечные лучи, проникая через этот свод и рассеиваясь, падали вниз золотым дождем, и то здесь, то там отбрасывали на стволы деревьев и на землю отсветы, напоминавшие жидкое, струящееся пламя, тогда как в глубине долины голубовато-молочный воздух походил на атмосферу Лазурного грота.
Посредине этой долины возвышается огромная скала, на вершине которой построена небольшая часовня, посвященная святому Арсению.
По поводу Конь-камня и святого Арсения мы смогли вытянуть из нашего провожатого лишь следующее: камень был назван Конем потому, что в древности, до своего обращения в христианство, финны приносили здесь в жертву лошадей. Что же касается святого Арсения, то нам удалось выяснить только одно — он принял мученическую смерть.
Будь у меня достаточно смелости, чтобы поделиться своим мнением по поводу того, какого рода было это мученичество, то я сказал бы, что, если оно происходило там, где стоит часовня, святого Арсения должны были сожрать комары.
Нигде в мире я не видел таких туч этих ужасных насекомых. Мы и на мгновение не могли остановиться, иначе нас буквально облепляли комары; когда же мы шли, над каждым вилось отдельное облако, походившее на собственный воздушный купол.
Что касается меня, то после первых же комариных атак я поспешил отступить к лестнице и стал взбираться на более высокое место. По мере того как я поднимался вверх, комары отставали от меня.
Стоило мне оказаться на солнце, как я избавился от них полностью; через несколько минут ко мне присоединились мои спутники, и мы двинулись обратно к монастырю.
Меня всегда упрекают, что во время своих путешествий я вижу лишь живописную сторону мест, которые мне случается посещать. Что ж, я старею, и мне пора исправиться: займемся немного геологией, будем скучны, но зато примем ученый вид.
Почти все острова здесь - а лучше сказать, все острова, прилегающие к южному берегу Ладоги, - образованы осадочными породами вперемешку с вулканическими; те же, что прилегают к противоположным берегам, то есть к западному и северному, имеют магматическое происхождение.
Остров Коневец, находящийся на полпути между северной и южной оконечностью озера, состоит исключительно из отложений и указывает на крайнюю границу осадочных пород.
В окружности Коневец имеет четырнадцать верст.
Поскольку судно стояло тут целый день, чтобы дать паломникам время совершить богомолье, у нас было время не только осмотреть остров, но и, взяв лодку и ружья, попробовать поохотиться.
Не помню уже, у какого автора я читал, что вокруг этого острова водится самая мелкая разновидность тюленей, которые настолько непугливы, что их можно убить палкой.
Так как у меня нет абсолютного доверия к тому, что мне приходится читать, я вместо палки взял с собой ружье, которое, впрочем, мне не пригодилось, как не пригодилась бы и палка. Мы увидели несколько тюленей - толстых, как коты, и черных, как бобры; но, едва разглядев нас своими большими вытаращенными глазами, они поспешили скрыться под водой.
Ни один не дал приблизиться к нему на ружейный выстрел. (Это к сведению тех, кто захочет пострелять тюленей на Ладожском озере.)
Мы вернулись к пяти часам и пообедали примерно так же, как и позавтракали. Но зато я мог позволить себе прихоть искупаться в восемь часов вечера, настолько приятное воспоминание оставило у меня утреннее купание.
В доме графа Кушелева** мне довелось впервые испробовать русские постели. И я решил тогда, что жестче постелей, чем у графа Кушелева, не бывает, но в Коневце мне стало ясно, что я ошибся: постели Коневца взяли вверх над теми, что были во дворце Безбородко.
Примечание:
* - место, о котором Пушкин написал стихотворение в 1824 году;
Впервые стихотворение было напечатано под заглавием «Испанский романс» в альманахе «Литературный музеум на 1827 год». К стихотворению прилагались ноты романса - музыка А. Н. Верстовского. В анализе читаем: "Поэт реалистично передаёт дух Испании: видит экзотический пейзаж, золотую луну, слышит плеск серебряных волн стремительно бегущей большой реки – Гвадалквивир».
** - граф Кушелев-Безбородко, как мы выяснили ранее, является родственником Марии Раевской-Волконской и Александра Сергеевича Пушкина.
Здесь - расследование "Дюма не Пушкин. ДНК": http://proza.ru/2026/02/23/1481