Дорога в Елпатьево
(Елпатьево, имение Нарышкиных, находилось на берегу реки Нерль. Оказалось, что таких рек существуют две. Эта река, о которой речь, исходящая поочередно из комплекса озер Плещеево – река Векса - Сомино сегодня называется Большая или Волжская Нерль, но короче Малой, около 112 километров, и впадает непосредственно в Волгу. А вот другая – Малая Нерль известна храмом Покрова на Нерли на ее берегу, в котором я когда-то мечтал побывать. Малая Нерль длиной 220 километров впадает в Клязьму, а та – в Оку, правый приток Волги. Сегодня это – туристические маршруты. В то время в Елпатьево жило больше 400, сегодня – по переписи – 11 человек. Я бы с удовольствием там погулял, но нет напарника.
Нам эта дорога сделает интересную подсказку на песчаной горе, поэтому предлагаю прогуляться вместе с путешественниками).
На следующий день, завершив доскональный осмотр Троицкого монастыря и оставив там Муане, чтобы он мог сделать все зарисовки, какие ему будет угодно, мы отправились в путь.
Из Троицкого монастыря в Елпатьево ведут две дороги, если, конечно, их можно назвать дорогами.
Для того чтобы увидеть нашими четырьмя глазами и ту, и другую —между нами было решено, что Муане поедет по той из них, которую я отвергну. У него были законные основания полагать, что на своей телеге он проедет всюду.
Ему досталась дорога вдоль озера.
Пусть не ждут от меня никаких сведений об этом озере, кроме одного: в нем водятся сельди точно такого же вида, что и в океане.
(В современных справочниках никакой сельди в этих озерах не значится. Возможно, автор имел в виду нечто иное, хотя волжская сельдь, рыба семейства сельдевых, исторически поднималась в 19-м веке до Ярославля и Москвы-реки. Есть вероятность, что современные указания касаются промысловой рыбы, но это – только вероятность. В Волгограде эту сельдь рыбаки знают и ловят поныне).
Я взял с Муане обещание, что он отведает их, чтобы проверить этот факт. Что же касается Калино (переводчик-студент), то, будучи малороссом, он никогда не ел сельдей, и на него нельзя было полагаться в этом вопросе.
Наша дорога считалась лучшей, и это давало нам ясное представление о том, какой же была та, по которой следовал Муане.
Дидье Деланж предупредил нас, что нам предстоит взобраться на песчаную гору, по которой забыли проложить настил из сосен, и там мы столкнемся с трудностями.
Мы ежеминутно спрашивали Деланжа:
— Так мы уже у песчаной горы?
— Нет-нет! — отвечал Деланж. — Когда вы окажетесь там, вы ее сразу увидите.
На второй почтовой станции в нашу карету впрягли восемь лошадей вместо четырех, и нам стало понятно, что мы приближаемся к malo sitio (плохое место), как говорят в Испании.
С нашей восьмеркой лошадей мы мчались сначала, как ветер, и вид у нас был, как у его величества всероссийского императора.
(Ну откуда француз может знать, какой вид у российского императора, когда он мчится? Вы должны заметить мне, что придираюсь к словам. Нисколько. Эти словечки от автора являются сознательными метками, что он – Пушкин, однако наивный читатель спокойно проглатывает наживку, ожидая, когда начнется самое интересное. А что должен был сказать француз? С моей точки зрения, сравнить с капитаном корабля в океане, ведь автор – путешественник, или с гонкой верблюдов в пустыне, что-то в этом роде. При чем здесь император? Да и какого императора он имеет в виду?).
После получаса этой великолепной езды мы увидели зиявшую на холме небольшую желтую борозду, тянувшуюся вверх.
— Так вот этот уклон вы и называете песчаной горой, Деланж? — спросил я.
— Именно его.
— Надо же! Я ожидал увидеть нечто вроде Монмартра или Чимборасо, а выходит, ради этого бугорка вы распорядились впрячь в карету восьмерку лошадей?
— Да, ради него, и дай Бог, чтобы нам не пришлось впрячь еще восемь!
Тогда я еще не видел в Сураме шестидесяти двух волов, впряженных в карету английского посла в Персии, и потому счел шестнадцать лошадей чрезмерной роскошью для четырех человек.
— Ба! — сказал я Деланжу. — Будем надеяться, что мы обойдемся дюжиной.
— Пошел! Пошел! — крикнул кучеру Нарышкин.
Кучер хлестнул лошадей, которые увеличили скорость и довольно лихо въехали на склон горы; но вскоре они замедлили бег, с галопа перешли на рысь, потом пошли шагом и, наконец, совсем остановились.
— Что такое? — спросил я.
— Да ничего: приехали! — сказал Деланж.
Я высунулся из кареты: лошади стояли в песке по брюхо, карета — по кузов.
— Черт возьми! — воскликнул я. — Кажется, срочно нужно разгрузить карету.
С этими словами я открыл дверь и спрыгнул на землю. Но, едва коснувшись песка, я испустил крик.
— Что случилось? — испуганно спросила Женни.
— А то, — ответил я, цепляясь за подножку кареты, — что я вот-вот исчезну в зыбучих песках, ни дать ни взять как граф Эдгар Равенсвуд, если вы не подадите мне руку.
Три руки вместо одной потянулись ко мне; я ухватился за самую сильную из них и сумел ступить на подножку.
— Ну как, — спросил Деланж, — что вы скажете о моей песчаной горе?
— Я скажу, дорогой друг, что она скорее глубока, чем высока. Но дело не в этом; нужно покинуть карету и выбраться на твердую почву.
— Как это? — спросила Женни, уже начавшая беспокоиться.
— О! Не бойтесь, — успокоил я ее, — мы будем следовать закону, который действует на терпящих бедствие кораблях, и сначала спасем женщин.
— Прежде всего, я не спущусь, — сказала Женни.
— Вот увидите: вы спуститесь и доберетесь до твердой почвы столь же легко, как трясогузка.
— Ничего другого я не прошу, если вы обеспечите мне безопасность.
— Прежде всего, встаньте, прелестная сильфида. Вставай и ты, толстый лентяй!
Женни и Нарышкин встали.
— Вот у нас уже четыре подушки, еще две возьмем с козел, итого шесть. Подайте мне две эти подушки, Деланж. Так, превосходно.
Нарышкин смотрел на мои действия, ничего не понимая.
Я взял подушку и решительно положил ее на песок возле подножки, вторую кинул подальше, а третью еще дальше.
— А! Понимаю, — сказала Женни. — Дорогой друг, теперь меня не удивляет, что вы сочиняете романы: у вас бездна воображения.
Я взял в охапку три остальные подушки и, пользуясь первыми тремя, установил если и не мост, то, по крайней мере, опоры моста, последняя из которых почти касалась твердой почвы.
— Пойдемте, — сказал я Женни.
Перепрыгивая с подушки на подушку, как трясогузка скачет с камня на камень, она добралась до твердой почвы и закричала от радости.
— Ну вот, женщины спасены! Теперь займемся стариками: твоя очередь, Нарышкин.
— Старик, старик, — пробурчал он. — Я на два года моложе тебя.
— Это еще не значит, что ты не старик, не правда ли, Женни?
Женни засмеялась, но не ответила.
(На самом деле все наоборот: Дмитрий Павлович Нарышкин родился 24 ноября 1797 года; Александр Сергеевич Пушкин родился 6 июня (по н.с.) 1799 года, Александр Дюма - 24 июля 1802 года. Мы видим, что Пушкин младше Нарышкина на полтора года. В разговоре обычно говорят приблизительно, не уточняют месяцы. Однако Нарышкин сказал, что моложе его на 2 года. Цифра правильная, но перевернута. Если бы речь шла о Дюма, то разница должна составлять 5 лет. Как видим, цифра 2 дает нам подсказку – математическую – что в одежде Дюма находится Пушкин.
Обратите внимание на следующий диалог, который выдает очень близких и давних друзей).
Я последовал за Нарышкиным. Деланж двинулся за мной, подбирая за собой подушки.
— Ну и что мы будем делать теперь? — поинтересовался Нарышкин. — Экий же ты болван, Деланж! Почему ты не выбрал другую дорогу?
— Прежде всего, не ворчи, боярин, и присядь; тут три подушки для тебя одного, две для Женни и одна для меня. Как видишь, с тобой обходятся в соответствии с твоим рангом.
— Со всеми этими задержками мы не доберемся к обеду.
— Ну, значит, доберемся к ужину, это предусмотрено.
Затем, обратившись к Деланжу, я сказал:
— Деланж, дружище, вы говорили о дополнительных восьми лошадях, не так ли?
— О, я думаю, хватит и четырех.
— Хорошо, остановимся на четырех, Деланж, но приведите двух мужиков и пусть они возьмут с собой доску.
— Слепо вам повинуюсь, — ответил Деланж.
— Хотел бы я знать, что ты собираешься делать с этой доской, — заметил Нарышкин.
— Это тебя не касается: я назначил себя капитаном тонущего корабля, и спасательные работы — мое дело.
Деланж велел кучеру выпрячь одну из лошадей и стал с такой силой тянуть ее за повод, что, в конце концов, вытащил ее на твердую почву.
Как только лошадь прочно стала на ноги, Деланж вскочил на нее и помчался во весь опор.
— Да, кстати, — крикнул я ему вслед, — захватите веревки, покрепче и подлиннее!
Десять минут спустя Деланж вернулся с четырьмя лошадьми, двумя мужиками, веревками и доской.
— Ну вот, теперь у тебя все, что нужно, — сказал мне Нарышкин, — надеюсь, ты вытащишь нас из этого положения.
— Если только ты не пожелаешь выбраться из него сам.
— Нет, черт возьми, ты же сказал, что это твоя забота.
— Тогда молчать в строю и слушать мою команду! Деланж, устройте с помощью этой доски переправу от нас к карете. Прекрасно! А теперь поставьте ваших мужиков на доску, сами встаньте на подножку и освободите карету от всего, что ее утяжеляет.
— Хорошо, — сказал Деланж, — понял.
— Образуйте с мужиками цепочку.
Началась разгрузка экипажа. Через минуту чемоданы и дорожные шкатулки оказались возле нас: всего набралось около двухсот килограммов, которые не должны были нас больше заботить.
— А теперь? — спросил Деланж.
— А теперь распрягите лошадей.
— Всех?
— Всех!
— Так ты собираешься сам тащить карету? — спросил Нарышкин.
— Может быть.
Он пожал плечами.
— Лошади распряжены, — доложил Деланж.
— Попробуйте высвободить их из песка.
Лошади, которым уже не нужно было ничего тащить, выбрались оттуда, подстегиваемые ударами кнута. Их вывели на твердую почву, где уже стояли мы.
— А теперь внимание, Деланж!
— Слушаю.
— Привяжите к карете на всю длину веревки четверку свежих лошадей, а к ним — восемь усталых.
— Честное слово, — сказал Деланж, — я полагаю, господин Нарышкин, что дело все же пойдет.
— Еще бы! — откликнулся я.
Четверку свежих лошадей впрягли в тяжелую карету на всю длину веревки, а к ним припрягли восемь усталых.
Двенадцать лошадей стояли на твердой почве. Они могли бы сдвинуть с места 80-фунтовую пушку и при первой же попытке сдвинули карету.
— Ну, как? — спросил я Нарышкина.
— Хитро придумано! — ответил он.
— Сам знаю: это колумбово яйцо.
Потом я обратился к Деланжу:
— Теперь пусть ваши мужики отнесут на руках на ту сторону горы чемоданы и ящики, а вы сами поднимайтесь вверх, удерживая на твердой почве, по крайней мере, четырех лошадей, остальные же пусть выкарабкиваются как могут.
— А мы, что же, пойдем пешком? — спросил Нарышкин.
— Неужели тебе трудно пройти пешком полчетверти версты?
— Но мне кажется, что, когда есть экипаж, незачем идти пешком.
— О мой друг! Какое заблуждение! Я никогда столько не ходил пешком, как в те времена, когда у меня были экипажи!
На другой стороне горы карета покатилась как по маслу; багаж снова погрузили, и мы заняли свои места.
— Ну, а теперь, — сказал я Нарышкину, — дай этим славным людям четыре рубля.
— Ни копейки! Почему они не содержат дороги в лучшем состоянии?
— А почему Россия — такая страна, где в реках недостаточно воды, а на дорогах слишком много песка? Дай им четыре рубля, или я дам восемь, и тогда знатным барином буду я, а ты не будешь даже поэтом.
— Деланж, дай им двенадцать рублей, и пусть катятся ко всем чертям!
— Деланж, дайте им двенадцать рублей и скажите, что князь благодарит их и желает им всяческих благ.
— Я не князь. Будь я князь, я велел бы избить их палками, и ничего другого они от меня не получили бы.
— Вот первое разумное слово, которое ты произнес за целый день; пусть Женни поцелует тебя в награду за труд.
— Как мило! Значит, это я должна платить за разбитые горшки!
— Платите, платите, Женни; чем больше женщины платят этой монетой, тем больше им остается!
Не знаю, есть ли на свете человек более ворчливый и одновременно более благородный, великодушный и щедрый, чем Нарышкин.
Поверьте, русский боярин старого закала, цивилизованный француженкой, — это прекрасно.
Наши два мужика и восемь лошадей отправились к себе домой, а мы, уже без всяких новых происшествий, продолжили свой путь.
Однако, вместо того чтобы прибыть в Елпатьево в шесть вечера, мы прибыли туда в девять и вместо обеда сели за ужин.
Все, что мы видели по дороге уже при лунном свете, показалось мне чрезвычайно красивым: мост, речка, крутая гора, где, вместо того чтобы увязнуть в песке, мы чуть было не покатились кувырком вниз, и наконец, аллеи огромного парка, по которым мы четверть часа ехали до господского дома.
Здесь - предыдущий рассказ: http://proza.ru/2026/03/30/1532