Моэм. О литературном творчестве

ВЫПИСКИ ИЗ "SUMMING UP" МОЭМА И ДР АВТОРОВ

1. Эдмунд Госсе. Он очень много читал, хотя, видимо, не слишком
внимательно, и в разговоре так и сверкает умом. У него была
потрясающая память, тонкое чувство юмора, лукавство. Он близко знал
Суинберна и увлекательно рассказывал о нем, но и о Шелли, с которым
он уж никак не мог быть знаком, он умел говорить как о закадычном
друге. В течение многих лет он общался со всякими известными людьми.
Я думаю, что он был тщеславным человеком и наблюдать их слабости и
причуды доставляло ему удовольствие. Я убежден, что в его рассказах
они были гораздо занятнее, чем в жизни

2. Знаменитости вырабатывают особую технику общения с простыми
смертными. Они показывают миру маску, нередко убедительную, но
старательно скрывают свое настоящее лицо. Они играют роль, которой от
них ожидают, и постепенно выучиваются играть ее очень хорошо, но
глупо было бы воображать, что актер играет самого себя

3. безвестные люди занимают меня больше, чем известные. Они чаще
бывают самими собой. Им не нужно изображать кого-то, чтобы защититься
от мира или поразить его воображение. В ограниченной сфере их
деятельности индивидуальные их свойства легче могут развиться, и,
поскольку они не находятся в центре внимания, им не приходит в
голову, что они должны что-то скрывать. Они открыто проявляют свои
чудачества, потому что не знают за собой ничего чудного

4. Я пишу эту книгу, чтобы вытряхнуть из головы некоторые мысли,
которые что-то уж очень прочно в ней застряли и смущают мой покой

5. Я не стремлюсь никого убеждать. У меня нет педагогической жилки,
и, когда я что-нибудь знаю, я не испытываю потребности поделиться
своими знаниями

6. помочь мне было некому. Я делал много ошибок. Будь рядом со мною
руководитель вроде того чудесного оксфордца, о котором я только что
рассказал, это сберегло бы мне много времени. Такой человек мог бы
объяснить мне, что мое дарование, какое ни на есть, направлено в
определенную сторону и что в эту сторону его и следует развивать; а
пытаться делать то, к чему я не склонен, бесполезно

7. Я читал "Замыслы" и "Портрет Дориана Грея"*. Я опьянялся
изысканной красочностью слов-самоцветов, которыми усыпаны страницы
"Саломеи"**. Ужаснувшись бедности своего словаря, я ходил с
карандашом и бумагой в библиотеку Британского музея и запоминал
названия редких драгоценных камней, оттенки старинных византийских
эмалей, чувственное прикосновение тканей, а потом выдумывал
замысловатые фразы, чтобы употребить эти слова. К счастью, мне так и
не представилось случая их использовать, и они по сей день хранятся в
старой записной книжке к услугам любого, кто вздумал бы писать вздор

8. В то время было широко распространено мнение, что лучшая
английская проза -- это так называемый "образцовый текст" Библии***.
Я прилежно читал ее, особенно "Песнь песней Соломона", выписывая
впрок поразившие меня обороты и составляя перечни необычных или
просто красивых слов. Я штудировал "Благочестивую смерть" Джереми
Тэйлора. Чтобы проникнуться его стилем, я списывал оттуда куски, а
потом пытался снова записать их, уже по памяти

9. Похоже, будто Свифт обходился первым попавшимся словом, но,
поскольку у него был острый и логический ум, это всегда оказывалось
самое нужное слово, и стояло оно на нужном месте. Сила и. стройность
его предложений объясняются превосходным вкусом. Как и прежде, я
списывал куски текста, а потом пытался воспроизвести их по памяти. Я
пробовал заменять слова или ставить их в другом порядке. Я обнаружил,
что единственно возможные слова -- это те, которые употребил Свифт, а
единственно возможный порядок -- тот, в котором он их поставил. Это
-- безупречная проза

10. А бывает, что автор и сам не уверен в том, что он хочет сказать.
Он имеет об этом лишь смутное представление, которое либо не сумел,
либо поленился ясно сформулировать в уме, а найти точное выражение
для путаной мысли, разумеется, невозможно. Объясняется это отчасти
тем, что писатели думают не до того, как писать, а в то время, как
пишут. Перо порождает мысль

11. Мысль, облёкшись в видимую форму, становится вещественной, и это
мешает ее уточнению. Но такая неясность легко переходит в неясность
нарочитую. Некоторые писатели, не умеющие четко мыслить, склонны
считать свои мысли более значительными, чем это кажется с первого
взгляда

12. Одну страницу Рёскина я читаю с наслаждением, но после двадцати
чувствую только усталость. Плавный период; полный достоинства эпитет;
слово, богатое поэтическими ассоциациями; придаточные, от которых
предложение обретает вес и торжественность; величавый ритм, как волна
за волной в открытом море, -- во всем этом, несомненно, есть что-то
возвышающее. Слова, соединенные таким образом, поражают слух, как
музыка. Впечатление получается скорее чувственное, чем
интеллектуальное, красота звуков как будто освобождает от
необходимости вдумываться в смысл. Но слова -- великие деспоты, они
существуют в силу своего смысла, и, отвлёкшись от смысла,
отвлекаешься от текста вообще. Мысли начинают разбегаться

13. Говорят, что хорошая проза должна походить на беседу воспитанного
человека. Беседа возможна лишь в том случае, если ум у людей свободен
от насущных тревог. Жизнь их должна быть более или менее в
безопасности, и душа не должна причинять им серьезных волнений. Они
должны придавать значение утонченным благам цивилизации. Они должны
ценить вежливость, заботиться о своей внешности (ведь говорят также,
что хорошая проза должна быть, как хорошо сшитый костюм -- подходящей
к случаю, но не кричащей), должны бояться наскучить другим, не должны
быть ни слишком веселы, ни слишком серьезны, но всегда находить
верный тон, а на "восторги" должны взирать критически. Вот это --
почва, весьма благоприятная для прозы

14. Писать нужно в манере своего времени. Язык живет и непрерывно
изменяется; попытки писать, как в далеком прошлом, могут привести
только к искусственности. Ради живости слога и приближения к
современности я не колеблясь употреблю ходячее словечко, хотя и знаю,
что мода на него скоро пройдет, или сленг, который через десять лет,
вероятно, будет непонятен. Если общая форма достаточно строга, она
выдержит умеренное использование языковых элементов, имеющих лишь
местную или временную ценность

15. газета, особенно дешевая, обогащает нас опытом, которым мы,
писатели, не вправе пренебрегать. Это -- сырье прямо с живодерни, и
глупы мы будем, если вздумаем воротить от него нос, потому что оно,
мол, пахнет кровью и потом. При всем желании мы не можем избежать
воздействия этой будничной прозы

16. Но стилистически пресса того или иного периода очень однородна;
похоже, словно всю ее пишет один человек; она безлична. Ее
воздействию следует противопоставить чтение иного рода. Для этого
есть один путь: непрерывно поддерживать связь с литературой другой,
но не слишком отдаленной эпохи. Тогда у вас будет мерка, по которой
можно проверять свой стиль, и идеал, к которому можно стремиться,
оставаясь, однако, современным

17. Читал я запоем и исписывал бесконечные тетради сюжетами для рассказов и пьес, отрывками диалогов и рассуждениями, весьма наивными, по поводу прочитанных книг и собственных переживаний

18. Я не знаю лучшей школы для писателя, чем работа врача. Вероятно, и в конторе адвоката можно немало узнать о человеческой природе; но там, как правило, имеешь дело с людьми, вполне владеющими собой. Лгут они, возможно, столько же, сколько лгут врачу, но более последовательно, и адвокату, может быть, не так необходимо знать правду. К тому же он обычно занимается материальными вопросами. Он видит человеческую природу со специфической точки зрения. Врач же, особенно больничный врач, видит ее без всяких покровов. Скрытность обычно удается сломить; очень часто ее и не бывает. Страх в большинстве случаев разбивает все защитные барьеры; даже тщеславие перед ним пасует

19. Почти все люди обожают говорить о себе, и мешает им только то
обстоятельство, что другие не хотят их слушать. Сдержанность --
искусственное качество, которое развивается у большинства из нас лишь
в результате несчетных осечек. Врач умеет хранить тайны. Его дело -- слушать, и нет тех подробностей, которые были бы слишком интимны для его ушей

20. Я считаю, что мне очень повезло: хотя я никогда особенно не любил
людей, они меня так интересуют, что, кажется, неспособны мне надоесть.
Я не большой любитель говорить и всегда готов слушать. Мне все равно,
интересуются мною другие или нет. Я не жажду делиться с людьми своими
знаниями и не чувствую потребности поправлять их, если они ошибаются.
Скучные люди могут быть очень занимательны, если умеешь держать себя в руках. Помню, как за границей одна добрейшая дама повезла меня кататься -- смотреть окрестности. Разговор ее состоял из одних трюизмов, и она употребляла избитые фразы в таком количестве, что я отчаялся их запомнить. Но одно ее замечание засело у меня в памяти, как бывает с исключительно удачными остротами. Мы проезжали мимо домиков, выстроившихся в ряд на берегу моря, и она сказала: "Это -- бунгало для воскресного отдыха, вы понимаете... другими словами, это бунгало, куда приезжают отдыхать на воскресенье". Не услышать этого было бы для меня большой потерей

21. Обладая чувством юмора, находишь удовольствие в капризах человеческой природы; не слишком доверяешь благородным декларациям, всегда доискиваясь недостойных мотивов, которые за ними скрываются; несоответствие между видимостью и действительностью развлекает, и там, где не удается его найти, подмывает его создать

22. Порою закрываешь глаза на истину, добро и красоту, потому что они дают мало пищи чувству смешного. Юморист незамедлительно приметит шарлатана, но не всегда распознает святого

23. Но если односторонний' взгляд на людей -- дорогая плата за чувство юмора, зато в нем есть и ценная сторона. Когда смеешься над людьми, на них не сердишься. Юмор учит терпимости, и юморист -- когда с улыбкой, а когда и со вздохом -- скорей пожмет плечами, чем осудит. Он не читает морали, ему достаточно понять; а ведь недаром сказано, что понять -- значит пожалеть и простить

24. Вдохновением служит молодость. Одна из трагедий искусства -- это великое множество людей, которые, обманувшись этой преходящей легкостью, решили посвятить творчеству всю свою жизнь. С возрастом выдумка их иссякает, и они, упустив время для приобретения более прозаической профессии, год за годом мучительно стараются выбить из своего усталого мозга ту искру, которой он уже не может дать. Счастье их, если они, затаив в душе жгучую горечь, научились зарабатывать на жизнь, подвизаясь в какой-нибудь области, смежной с искусством, например в журналистике или преподавании

25. Пускать публику за кулисы опасно. Она легко теряет свои иллюзии, а потом сердится на вас, потому что ей нужна была именно иллюзия; она не понимает, что для вас-то самое интересное то, как иллюзия создается

26. Энтони Троллопа перестали читать и не читали тридцать лет, после того как он признался, что писал регулярно, в определенные часы, и заботился о том, чтобы получать за свою работу возможно больше денег

27. я никогда не ощущал недостатка в сюжетах. У меня всегда было больше рассказов в голове, чем времени для их написания. Нередко я слышал от писателей жалобы, что им-де хочется писать, но не о чем, а одна известная писательница даже рассказывала мне, что в поисках темы просматривает некую книгу, в которой собраны все сюжеты, когда-либо использованные в литературе

28. Свифт, как известно, утверждал, что можно писать о чем угодно, и, когда ему предложили написать рассуждение о метле, очень неплохо справился с этой задачей

29. я стал читать романы Мередита один за другим. Я решил, что это --
замечательные вещи; впрочем, не столь замечательные, как я внушал
даже самому себе. Восхищение мое было надуманное. Я восхищался,
потому что так подобало культурному молодому человеку. Я опьянялся
собственными восторгами. Я не желал прислушиваться к внутреннему
голосу, упорно твердившему "нет". Теперь-то я знаю, что в этих
романах много высокопарного вздора. Но странно то, что, перечитывая
их, я точно возвращаюсь к тем дням, когда прочел их впервые. Они
связаны для меня с солнечным утром, с пробуждением моего ума, с
чудесными юношескими грезами, так что стоит мне, закрыв роман
Мередита, скажем "Эвана Гаррингтона", решить, что неискренность его
вопиюща, снобизм противен, а многословие невыносимо и что я никогда
больше не прочту ни строчки этого писателя, -- как сердце мое тает и
я думаю: до чего хорошо!

30. Даже странно, что когда-то эта проза меня восхищала. Она не
льется. В ней нет воздуха. Затейливая мозаика, изготовленная без
особого технического мастерства для украшения вокзального буфета. Мне
претит отношение Патера к окружающей жизни -- джентльменское,
отчужденное, чуть надменное. В оценке искусства должна быть
горячность и страсть, а не тепленькое, снисходительное изящество с
оглядкой на коллег-педагогов. Но Уолтер Патер был слабый человек; нет
нужды изничтожать его. Он плох не сам по себе, плохо то, что он --
один из тех ненавистных мне и довольно обычных в литературном мире
людей, которые кичатся своей культурностью

31. Мне претит отношение Патера к окружающей жизни -- джентльменское,
отчужденное, чуть надменное. В оценке искусства должна быть
горячность и страсть, а не тепленькое, снисходительное изящество с
оглядкой на коллег-педагогов

32. Я читал все, что попадалось под руку. Любознателен я был до того,
что с одинаковой жадностью мог читать историю Перу и мемуары ковбоя,
трактат о провансальской поэзии и "Исповедь св. Августина". Такое
чтение дало мне некоторые знания, что для писателя нелишне. Любые
сведения рано или поздно могут пригодиться

33. Я составлял списки прочитанных книг, и один такой список у меня
случайно сохранился. Если бы я не составлял его для себя, и ни для
кого больше, я бы не поверил, что за два месяца можно прочесть три
пьесы Шекспира, два тома "Истории Древнего Рима" Моммзена, больше
половины "Французской литературы" Лансона, два или три романа,
несколько произведений французских классиков, два научных труда и
пьесу Ибсена

34. Любопытство не давало мне подумать о том, что я читал: я едва мог
дождаться, когда кончу одну книгу, до того мне не терпелось начать
следующую. Это всегда сулило новые переживания, и я брался за
очередной Памятник литературы с таким же волнением, с каким
нормальный молодой человек бьет по крикетному мячу или девушка из
хорошей семьи едет на бал

35. Время от времени репортеры, за неимением лучшего материала,
спрашивают меня, какой момент в моей жизни был самый захватывающий.
Если б мне не было стыдно, я мог бы ответить: тот момент, когда я
приступил к чтению "Фауста" Гёте

36. Чтение для меня отдых, как для других -- разговор или игра в
карты. Более того, это потребность, и если на какое-то время я
остаюсь без чтения, то выхожу из себя, как морфинист, оказавшийся без
морфия. По мне, лучше читать расписание поездов или каталог, чем
ничего не читать. Да что там, я провел немало восхитительных часов,
изучая прейскурант магазина Армии и Флота, списки букинистических
лавок и железнодорожные справочники. Они полны романтики. Они куда
занимательнее, чем современные романы

37. Я читаю книгу не ради книги, а ради себя. Мое дело не судить о
ней, но вобрать из нее все, что я могу, как амеба вбирает частичку
инородного тела, а то, чего я не могу усвоить, меня не касается. Я не
ученый, не литературовед, не критик; я -- профессиональный писатель,
и теперь я читаю только то, что мне нужно как профессионалу

38. Писателю-беллетристу нет нужды быть специалистом в какой бы то ни
было области, кроме своей собственной; это ему даже вредно: человек
слаб, и едва ли он устоит перед соблазном щеголять своими
специальными познаниями к месту и не к месту

39. Романисту лучше избегать языка техники. Неумеренное употребление
специальных терминов, вошедшее в моду в девяностых годах,
утомительно. Достоверности нужно добиваться другими средствами, а
скука -- слишком дорогая цена за достоверный фон

40. О своих персонажах, сколько ни знаешь -- все мало

41. В биографиях, в мемуарах, даже в специальных трудах часто
находишь какую-то интимную деталь, выразительную черточку,
красноречивый намек, какого нипочем не подметил бы в живой натуре

42. Людей трудно постичь. Нужно долго дожидаться, пока они расскажут
вам о себе именно то, что вы сможете использовать. Неудобно также,
что их нельзя в любое время отложить в сторону, как книгу, и часто
приходится, выражаясь фигурально, прочесть весь том, прежде чем
убедишься, что ничего интересного для тебя он не содержит

43. Требования, предъявляемые к драматургу и к журналисту, во многом
сходны. Это -- зоркость, умение найти эффектную опорную точку и
живость стиля. Помимо этого драматургу нужно еще некое специфическое
качество. Никто еще, кажется, не сумел определить, в чем оно состоит.
Выучиться ему нельзя. Оно может наличествовать и без образованности и
без культуры. Это -- способность создавать текст, который доходит до
зрительного зала, и строить сюжет, так сказать, стереоскопически,
чтобы он развертывался на глазах у зрителей

44. публика -- весьма курьезное существо. Она скорее понятлива, чем
умна. Умственный уровень ее ниже, чем у наиболее интеллектуальных
индивидуумов, ее составляющих. Если расположить их по нисходящей, в
алфавитном порядке от А до Z, так чтобы Z обозначал ноль, то есть
истеричную продавщицу из магазина, то средний умственный уровень
публики придется где-нибудь возле буквы О. Публика легко поддается
внушению: одни смеются шутке, которой не поняли, потому что ей
смеются другие. Она эмоциональна, но инстинктивно противится тому,
чтобы ее эмоции ворошили, и всегда рада отделаться смешком. Она
сентиментальна, но признает сентиментальность только своей марки:
так, в Англии она всегда готова расчувствоваться по поводу святости
домашнего очага, но в любви сына к матери видит нечто скорее
смехотворное. Она легко поступается вероятностью, если ситуация ее
интересует, -- черта, которой широко пользовался Шекспир; но
шарахается от недостоверности. Отдельные люди знают, что они сплошь и
рядом действуют импульсивно, но публика требует, чтобы каждый
поступок был убедительно обоснован. Ее моральный критерий -- это
моральный критерий толпы, и ее шокируют отношения, которые люди, ее
составляющие, порознь восприняли бы совершенно спокойно. Думает она
не головой, а солнечным сплетением. Она быстро пресыщается и начинает
скучать. Она любит новое, но лишь тогда, когда оно соответствует
старым понятиям, когда оно волнует, но не тревожит. Она любит мысли
при условии, что они облечены в образы, только мысли эти должны быть
такие, какие ей самой приходили в голову, но по недостатку смелости
остались невысказанными. Она не примет участия в игре, если сочтет
себя оскорбленной или обиженной. Превыше всего она хочет, чтобы ее
убедили, будто иллюзия есть действительность

45. Правдоподобие -- фактор непостоянный. Это попросту то, во что
публика согласна верить

46. В стихах заключена специфическая сила воздействия -- каждый может
убедиться в этом по тому волнению, какое вызывает в нем тирада из
трагедии Расина или любой шекспировский шедевр. И дело тут не в
смысле, а в эмоциональной силе ритмической речи

47. главная ценность стихов заключается в том, что они освобождают
пьесу от трезвой реальности. Они на какую-то ступень отдаляют ее от
жизни и тем облегчают публике задачу настроиться на максимально
восприимчивый лад по отношению к специфически театральному
воздействию

48. драматургия -- это вымысел. Для нее важна не правда, а
впечатление. Необходимое условие для нее -- тот "временный отказ от
неверия", о котором писал Кольридж

49. Драматург должен разделять вкусы и взгляды своих зрителей -- мы
убеждаемся в этом на примерах Шекспира и Лопе де Вега, -- и, как он
ни смел, он в лучшем случае может лишь выразить словами то, что они
чувствовали, но из лени или из трусости не высказывали

50. воображение вырабатывается упражнением и, вопреки
распространенному взгляду, сильнее развито у людей зрелых, чем у
молодых

51. Жизненный опыт, которого я искал непрерывно и жадно, подсказывал
мне, что, когда романист берет двух или трех персонажей, или даже
группу людей, и описывает их жизнь, внутреннюю и внешнюю, так, будто
бы на свете никого, кроме них, не существует и ничего не происходит,
картина действительности в его книгах получается очень необъективная.
Я сам вращался в разных кругах, ничем между собою не связанных, и мне
пришло в голову, что можно показать жизнь более правдиво, если
рассказать параллельно несколько историй, одинаково значительных,
действие которых развертывается в различных кругах общества

52. Я ни о чем не стал бы жалеть, лишь бы у меня была возможность
удовлетворять мой скромный аппетит самой простой пищей, была своя
комната, книги из библиотеки, перо и бумага

53. Профессия писателя необычайно приятна, недаром ее избирают
столько людей, не имеющих для этого никаких данных. Она полна
волнений и разнообразия. Писатель волен работать, где хочет и когда
хочет, волен бездельничать, если он нездоров или в плохом настроении

54. хотя материалом вам служит весь мир со всеми его обитателями и
всем, что в нем происходит, вы-то сами можете писать только о том,
что действует на какую-то скрытую в вас пружину

55. Газета безлична, и это сказывается на писателе. Те, кто много
пишет для газет, теряют способность видеть вещи своими глазами; они
видят все с обобщенной точки зрения; видят нередко очень живо, порой
с лихорадочной отчетливостью, но это уже не то видение, благодаря
которому в изображении жизни, пусть не вполне объективном,
чувствуется неповторимая личность художника. Да, работа в прессе
убивает индивидуальность писателя

56. вредна для писателя и рецензентская работа: у писателя не
остается времени читать что-либо, кроме книг, присылаемых ему на
отзыв, и такое прочтение сотен случайных книг -- не ради духовной
пищи, которую можно в них почерпнуть, а лишь для того, чтобы дать о
них более или менее добросовестный отчет, -- притупляет его
восприимчивость и тормозит воображение

57. Профессиональный писатель сам создает нужное настроение. Ему
знакомо и вдохновение, но он держит его в узде и владеет им, назначая
себе определенные часы для работы. Однако со временем писание входит
в привычку, и -- как старого, ушедшего на покой актера, которому не
сидится на месте в тот час, когда он годами уезжал в театр
гримироваться к вечернему спектаклю, -- писателя тянет к бумаге и
пеpy именно в те часы, которые он уже привык посвящать работе. И тут
он иногда пишет автоматически. Слова льются у него легко, и слова
подсказывают мысли. Это старые, неинтересные мысли, но привычная рука
облекает их в какую-то приемлемую форму

58. писать следует только для того, чтобы освободиться от темы,
которую обдумывал так долго, что больше нет сил носить ее в себе; и
разумен тот писатель, который пишет с одной целью -- вернуть себе
душевный покой

59. Чтобы сломать привычку писать механически, проще всего, пожалуй,
переменить обстановку на такую, в которой ежедневная регулярная
работа невозможна

60. успех часто несет в себе семена гибели, поскольку он разлучает
писателя с его материалом. Писатель вступает в новый мир. С ним
носятся. А он всего лишь смертный человек, и, конечно же, ему льстит
внимание великих мира сего и благосклонность красивых женщин. Он
втягивается в новый образ жизни, вероятно более роскошный, чем тот,
какой он вел раньше, привыкает к людям более воспитанным и светским,
чем те, с которыми он раньше общался. Они более интеллектуальны, их
внешний лоск пленяет. Как трудно теперь писателю не потерять связи с
тем миром, где он черпал свои сюжеты! Успех так изменил его в глазах
прежних знакомых, что они уже не чувствуют себя с ним свободно. Они
завидуют ему или восхищаются им, но он теперь для них чужой. Новый
мир, в который успех открыл ему двери, волнует его воображение, и он
начинает писать о нем; но он его видит извне и не способен проникнуть
в него так глубоко, чтобы стать частью его

61. Тому, кто читает книгу или смотрит на картину, нет дела до чувств
художника. Художник искал облегчения, но потребитель искусства хочет,
чтобы ему что-то сообщили, и только он может судить о том, насколько
это сообщение для него ценно. Для художника то, что он может сообщить
публике, -- побочный продукт

62. Даже самый трезвый писатель, не ожидая от этого никакой пользы
для себя, втайне все же лелеет надежду, что хотя бы часть его книг
переживет его на одно-два поколения. Эта безобидная вера в посмертную
славу помогает многим художникам мириться с разочарованиями и
неудачами, постигающими их при жизни

63. у писательской профессии есть такое преимущество, перед которым
все трудности, разочарования, а может быть, и лишения кажутся
пустяком. Она дает духовную свободу. Жизнь для писателя -- трагедия,
и в процессе творчества он переживает катарсис -- очищение
состраданием и ужасом, в котором Аристотель видел смысл искусства.
Все свои грехи и безумства, несчастья, выпавшие на его долю, любовь
без ответа, физические недостатки, болезни, нужду, разбитые надежды,
горести, унижения -- все это он властен обратить в материал и
преодолеть, написав об этом

64. Я еще не отдалился от описываемых событий настолько, чтобы
выработать на них разумную точку зрения

65. во Франции я с первого же дня стал вести дневник. Однако работы
все прибавлялось, и к концу дня я так уставал, что только о том и мог
думать, как бы добраться до постели. Я наслаждался новой жизнью, в
которую так внезапно окунулся, и отсутствием ответственности. Мне, со
школьных лет не слышавшему приказаний, приятно было, что мне велят
сделать то-то и то-то, а когда все было сделано -- знать, что теперь
я волен распоряжаться своим временем. Как писатель, я этого никогда
не чувствовал; напротив, мне всегда казалось, что нельзя терять ни
минуты. Теперь я со спокойной совестью часами просиживал в кафе за
разговорами. Мне нравилось встречаться с сотнями людей, и хотя я
перестал вести дневник, но бережно копил в памяти их характерные
черты

66. [впечатления о революционной России] Бесконечные разговоры там, где
требовалось действовать, колебания, апатия, ведущая прямым путем к
катастрофе, напыщенные декларации, неискренность и вялость, которые я
повсюду наблюдал, -- все это оттолкнуло меня от России и русских

67. всюду я высматривал интересных, самобытных, диковинных людей.
Иногда, приехав на новое место, я чутьем угадывал, что оно сулит мне
добычу, и оставался поджидать ее. Если такого чувства не возникало, я
сразу ехал дальше. Я не упускал ни одного случая расширить свой опыт

68. В молодости я много читал -- не потому, что хотел извлечь из
чтения пользу, а из любопытства или любознательности; путешествовал я
потому, что это меня занимало, а также в поисках материала для
будущих книг, -- мне не приходило в голову, что новые впечатления
воздействуют и на меня самого, и лишь долго спустя я понял, как они
изменили мой характер

69. Я всегда давал материалу отстояться у меня в мозгу, прежде чем
перенести его на бумагу

70. Лишь очень редко жизнь предлагает писателю готовый сюжет. Мало
того, факты ему часто мешают. Они дают толчок его воображению, но в
дальнейшем влияние их может оказаться вредным. Если факты не
соответствуют логике характера, не следует бояться выкинуть факты за
борт

71. С тех пор как возникла литература, всегда существовали прототипы.
Ученые, кажется, выяснили, как звали жирного обжору, с которого
Петроний писал своего Тримальхиона, а шекспироведы отыскали
подлинного судью Шеллоу. Порядочный, добродетельный Вальтер Скотт дал
очень злой портрет своего отца в одной книге и гораздо более
привлекательный -- в другой, когда резкость его суждений с годами
смягчилась. В рукописях Стендаля найден перечень людей, послуживших
ему материалом; Диккенс, . как известно, писал мистера Микобера со
своего отца, а Харольда Скимпола -- с Ли Ханта. Тургенев говорил, что
вообще не мог бы создать литературный образ, если бы не отталкивался
всякий раз от живого человека

72. Как сказал Тургенев, только если имеешь в виду определенного
человека, можно придать своему творению и живость, и свежесть

73. Так тщеславны эти бедняги и так пуста их жизнь, что они нарочно
отождествляют себя с какой-нибудь дрянью, чтобы в своём крошечном
мирке создать себе скандальную славу

74. Круг читателей за последние тридцать лет невероятно разросся, и
появилась масса необразованных людей, жаждущих знаний, какие можно
приобрести без большой затраты труда. Они воображали, что чему-то
учатся, читая романы, в которых персонажи высказывались по
злободневным вопросам. Сведения, которые они таким образом получали,
усваивались тем легче, что были кое-где пересыпаны объяснениями в
любви. Установилась точка зрения на роман как на удобную трибуну для
распространения идей, и немало писателей были согласны принять на
себя руководство общественной мыслью

75. Писателей всегда привлекали философы, обладающие эмоциональной
силой воздействия и не слишком трудные для понимания. Они бредили по
очереди Шопенгауэром, Ницше и Бергсоном

76. Главное назначение сюжета состоит оно в том, что сюжет позволяет
направлять интерес читателя

77. Существует критика безусловно никчемная -- та, которой критик
хочет вознаградить себя за унижения, испытанные им в юности. Для него
критика -- средство вернуть себе самоуважение. Ему важно не то, как на него действует
разбираемое произведение, а то, как он это произведение разбирает

78. Писатель не сочувствует, он чувствует за других. Он испытывает не
симпатию (которая слишком часто вырождается в сентиментальность), а
то, что психологи называют эмпатией

79. если потомство захочет узнать, что представлял собою сегодняшний
мир, оно обратится не к тем писателям, чье своеобразие так импонирует
современникам, а к писателям посредственным, чья заурядность
позволила им описать свое окружение более достоверно

80. Жизнь -- тоже школа философии, но она напоминает один из тех
современных детских садов, где дети предоставлены самим себе и
занижаются только тем, что их интересует. Все, что непосредственно их
не касается, в чем они не видят смысла, они оставляют без внимания. В
психологических лабораториях крыс обучают находить дорогу в
лабиринте, и после многих ошибок они вышучиваются выбирать ту дорогу,
которая ведет к пище

81. Мнение, будто только у специалиста по физической математике может
быть разумная теория о вселенной и месте, которое занимает в ней
человек, о тайне зла и смысле жизни, представляется мне таким же
абсурдом, как утверждение, что нельзя наслаждаться бутылкой вина, не
обладая умением дегустатора безошибочно определить год розлива
двадцати сортов рейнвейна

82. рассказы Мопассана превосходны. Лежащие в их основе анекдоты,
занимательны сами по себе, их всегда можно с успехом рассказать
гостям за обеденным столом

83. герои Мопассана упрощены в соответствии с нуждами сюжета

84. отсутствие драматизма в рассказе нельзя считать плюсом. Оттого
что нечто происходит ежедневно, важности этому происшествию
не сообщает. Удовольствие узнавания, которое при этом получает
читатель, относится к низшему разряду эстетических наслаждений

85. правдоподобие -- это то, во что готов поверить
читатель-современник

86. Ни один жанр искусства не возникает не возникает, пока на
него нет спроса, и если бы журналы и газеты не печатали рассказов,
рассказы эти не были бы написаны

87. Мопассан обычно начинал с интродукции, предназначенной для того,
чтобы создать у читателя нужное умонастроение

88. если я пишу от первого лица, то это не значит, что я излагаю
происшествие из моей личной жизни. Повествование от первого лица --
это прием, способ добиться убедительности

89. когда многие в твоей работе находят некоторое непривлекательное
для себя качество

90. для рассказчика годится всякая встреча с любопытным человеком,
и любое происшествие, в глазах других вполне случайное, обретает
определенную стройность, когда над ним потрудится творческое
воображение

91. читатели получают рассказы по дешевке, а авторы -- гонорар,
который бы им не платили, если бы не объявления. Авторам
следует помнить, что они только приманка. Их предназначение --
заполнять пустоту между рекламами и косвенно побуждать читателя
к покупке автомобильных шин

92. Труднее всего мне давалась задача уложить содержание в строго
ограниченное число слов, но так, чтобы у читателя не возникло
чувство недосказанности. Однако это-то и было интересно и полезно

93. Все хорошие рассказы -- это анекдоты. Анекдот -- фундамент
литературы

94. когда та или иная форма искусства достигает совершенства
и начинает постепенно отмирать, не остается ничего иного, как
вернуться к ее истокам

95. Диалог в комедии -- нечто искусственное, и нелепо пытаться
воспроизвести в нем нашу повседневную речь. Комедиограф призван
не копировать жизнь, а весело высказывать свои суждения о
ней

96. "Работая для театра, я был связан строгими законами
драматургического жанра и теперь предвкушал неограниченную
свободу, которую открывает перед писателем роман"

97. писателю для романа мало фактов, ибо сами по себе факты
мертвы. Они должны служить писателю для наглядного раскрытия
той или иной идеи, и, автор, если того требует замысел
произведения, не только волен их игнорировать -- иначе
он просто не может писать

98. я всегда с недоверием отношусь к романистам, когда они
начинают теоретизировать, ибо все их рассуждения преследуют
единственную цель -- возвести свои недостатки в достоинства

99. Когда ведешь записную книжку, начинаешь пристальнее
вглядываться в окружающее, ищешь слова, чтобы точнее передать
своеобразие увиденного

100. Коварство записных книжек в том, что если писатель слишком
зависит от них, то теряет свободу и непринужденность повествования,
которую несколько высокопарно называют вдохновением

101. Заурядный человек -- удивительно безлик. Вот он стоит перед
вами со своим собственным характером, со множеством особенностей,
но вы видите его как бы "не в фокусе" и контуры расплываются.
Он сам не знает себя, так что же он может рассказать вам о себе?
Хотя он и говорлив, но в речах его мало смысла... Вы должны
часами терпеливо выслушивать его, пока он пережевывает чужие
мысли, в ожидании, когда наконец появится оговорка или небрежно
брошенная фраза не откроет вам его истинное лицо... Вот уж,
действительно, чтобы узнать людей, нужно интересоваться ними
ради них самих

102. Воображением человек пытается возместить себе невозможность
получить полное удовлетворение от жизни. Извечная необходимость
подавлять многие врожденные инстинкты обходится ему нелегко. Не
достигнув почестей, славы, любви, он пытается ублажить себя, дав волю
фантазии. Он бежит от действительности в выдуманный рай, туда где он
господин, для которого нет ничего недоступного. Потом он тщеславно
приписывает этой умозрительной способности своего сознания
исключительную ценность. Творческий дар воображения представляется
ему вершиной человеческой деятельности. И все же жить фантазиями -
значит быть банкротом, ибо это признание своего поражения перед
жизнью.

103. Романист должен сохранять по-детски наивную веру в важность
вещей, которым здравый смысл не придает значения. Романисту нельзя до
конца взрослеть. И даже в старости ему следует живо интересоваться
вещами, вроде бы уже чуждыми его летам

104. Пятидесятилетнему человеку нужен особый склад ума, чтобы всерьез
описывать страстную любовь Эдвина к Анджелине[21]. В том, кто постиг
тщету суеты людской, романист умер

105. Умный читатель получит от книг самое большое наслаждение,
если научится пропускать

106. Кольридж сказал о "Дон Кихоте", что эта книга из тех, которую
нужно прочесть насквозь один раз, а потом только заглядывать в нее

107. "Современный роман -- это единственное средство, с помощью
которого мы можем обсуждать большинство проблем, возникающих
в таком множестве на пути нашего социального развития" (Г. Уэллс)

108. Г. Джеймс утверждал, что романист должен драматизировать

109. "хорошо, если персонажи интересны и сами по себе. 'Воспитание
чувств' -- роман, заслуживший похвалу многих критиков, но в
герои взят человек столь бледный и до того невыразительный,
вялый, пресный, что невозможно заинтересоваться тем, что он
делает и что с ним происходит. И поэтому читать эту книгу
трудно, несмотря на все ее достоинства"

109б. Диалог не может быть беспорядочным и не должен служить автору
поводом, чтобы подробно изложить свои взгляды: он должен
характеризовать говорящих и двигать сюжет

109в. Повествовательные куски должны быть живые, уместные и не длиннее,
чем это необходимо, чтобы сделать ясными и убедительными мотивы
говорящих и ситуации, в которых они оказались

109г. Писать следует достаточно просто, чтобы не затруднять
грамотного читателя, а форма должна облегать содержание,
как искусно скроенный сапог облегает стройную ногу

109д. Роман должен быть занимательным

110. У слова 'занимательность' много значений, одно из них --
"это то что нас интересует или забавляет". Обычная ошибка
предполагать, что в этом смысле "забавлять" -- самое главное.
Не меньше занимательности в "Грозовом перевале" или "Братьях
Карамазовых", чем в "Трех мушкетерах" или в "Трое в лодке,
не считая собаки"

111. "На вечные темы нельзя сказать ничего нового, что было бы
правильно, и ничего правильного, что было бы ново" (Джонсон)

112. Пьесы пишутся не для чтения, а для постановки на сцене,
и хотя литературная отделка никогда не мешает, не она их
делает хорошими

113. Хороший стиль должен напоминать разговор культурного человека

114. В одном из писем своей сестер Кассандре Джейн Остин писала:
"Я теперь овладела истинным искусством писать письма, ведь
нам всегда говорят, что оно состоит в том, чтобы выражать на
бумаге в точности то, что сказала бы тому же человеку изустно.
Все это письмо проговорила с тобой почти так же быстро,
как могла бы говорить вслух"

115. "Читать 'Войну и мир' или 'Бр. Карамазовых', нужно
с толком и быть при этом свежим и собранным, а романы Д. Остин
чаруют, каким бы вы ни были усталым и удрученным"

116. "У этой молодой леди был талант в описании сложностей, чувств и характеров повседневной жизни,- такого я еще не встречал. Громко лаять я умею и сам, но тончайшее прикосновение, благодаря которому даже пошленькие события и характеры становятся интересными от правдивости описания и чувства,- это мне не дано"
(В. Скотт о Д. Остин)

117. Итак, на мой взгляд, "Гордость и предубеждение" - из всех ее
романов самый лучший. Первая же фраза приводит нас в хорошее
расположение духа: "Всем известна та истина, что молодому холостяку,
располагающему средствами, необходима жена". Она задает тон, и добрый
юмор, в ней заключенный, не покидает вас, пока вы с сожалением не
перевернете последнюю страницу

118. Я убежден, что особенности книг писателя напрямую связаны с
особенностями его характера, нам далеко не бесполезно знать все
существенное о его личной жизни

119. в основе романтизма лежит ненависть к действительности, жгучая
необходимость бежать от нее. Подобно остальным романтикам, Флобер
искал убежище в экзотическом и отдаленном, на Востоке или в глубокой
старине, и тем не менее, при всей ненависти к действительности, при
всем отвращении к подлости, пошлости и тупости буржуазии,
действительность неодолимо привораживала его. Так уж он был устроен:
его влекло к себе то, что он не выносил. Людская глупость казалась
ему тошнотворно очаровательной, и он получал болезненное наслаждение,
выставляя ее напоказ во всей гнусности. Она не давала ему покоя,
превратилась в навязчивую идею, в нечто вроде нарыва, который и
чесать больно и удержаться нет сил. Реалист в нем изучал человеческую
природу, словно кучу отбросов, но не с целью высмотреть там
что-нибудь стоящее, а чтобы показать всему свету ее глубинную низость

120. Луиза Коле принадлежала к той многочисленной когорте
литераторов, которые считают, будто пробивная сила и связи заменяют
талант

121. писателю необходимо жить среди того материала, который нужен ему
для творчества. Он не имеет права ждать, пока опыт сам придет к нему

122. Именно Буйе после долгих уговоров убедил Флобера написать
сначала сокращенное изложение романа (с текстом можно ознакомиться в
прекрасном исследовании Фрэнсиса Стигмюллера "Флобер и 'Госпожа
Бовари'"), и именно Буйе увидел, сколько возможностей таилось в этих
заготовках

123. роман никогда полностью не свободен от неправдоподобия, а к
самым частым из условностей публика настолько привыкла, что даже их
не замечает. Итак, романист не может дать буквальную копию жизни, он
лишь рисует картину, но, если он реалист, эта картина будет
жизнеподобной, а если читатели ему поверили, то, значит, он добился
успеха

124. Стараясь обогатить свою прозу, говорил Теофиль Готье, Флобер
придает слишком большое значение кадансу и гармонии. Это особенно
режет слух, когда он еще начинает выкрикивать предложения своим
гулким голосом. Но предложение, добавляет Готье, пишется вовсе не для
того, чтобы его орать, а чтобы читать про себя

125.