РОЛЬ ПРАВИЛЬНО ПОДОБРАННЫХ ДЕТАЛЕЙ В ОПИСАНИИ
Страсти много выигрывают, когда они выступают в живописных декорациях
ИСКРЕННОСТЬ И ЗДРАВОСТЬ СУЖДЕНИЙ
иногда мы предпочли бы меньшей тонкости в анализе, и большей в суждениях. Искренность высказывания очень ценна в критике, но здравость суждений все же ценна более
ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ОСОБЕННОСТИ ВЕРГИЛИЯ И ЕГО ПЕРЕВОДЕ НА АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК
Если "Энеиду" рассматривать просто как поэму, он обладает всеми благородными чертами образца жанра, мелодией и поэтической силой, но при чтении моррисова перевода совсем не видно, что "Энеида" -- литературная эпопея литературной эпохи. Перевод более отдает Гомером, чем Вергилием. Так что читателю, ловко скользящему по тихим волнам равномерного ритма и восхищающемуся живым аллюром стихов, кажется, будто Вергилий был не более, чем профессиональным поэтом, этаким придворным воспевателем добродетелей при просвещенном дворе
Перевод также напичкан под завязку модернизмами, аллюзиями современной нам литературной эпохи. Получается, что Вергилий любил Рим на манер любви Теннисона к Британской империи: захватывающий спектакль переживаемой истории, пурпур империи -- все это дорого этим поэтам. Но где, скажите мне, у того и другого мощная человечность примитивных певцов. Эней в таком плане еще меньше герой, чем аристократизированный Артур.
ПРИНЦИПИАЛЬНЫЕ ТРУДНОСТИ ПЕРЕДАЧИ ЛАТСТИХА В АНГЛЯЗЫКЕ
Метр, который выбрал Боуэн -- это форма английского гекзаметра, стягивающего двухсложник в одну стопу. Такой размер определяется ударением, но не количеством слогов. Хотя у подобного размера нет той силы, которая есть у единой двухсложной стопы, свойственной латинскому стиху, и, вследствие отсутствия которой английский размер переходит в куплеты, он имеет свои преимущества. Кажется, что рифмовка, которая абсолютно необходима для поддержания цельности всякого английского стиха, позволяет достаточно хорошо передать парными рифмами ту плавность, которую латинскому стиху сообщают концовки двухсложной стопы.
ДРУГИЕ ЭЛЕМЕНТЫ В ПЕРЕВОДАХ ВЕРГИЛИЯ
Перевод этим сэром Боуэном эклог и первых 6 песен "Энеиды" это никакая не поэзия, но несмотря на это вещица приятная для чтения, поскольку в ней корешуются писательское простодушие и полная грацией эрудиция ученого, то есть те два свойства, которые необходимые всякому, кто взвалит себе на плечи труд передать в английском забавы милых пастушков италийской пасторали или величие имперской эпопеи Рима.
Этот перевод почти не передает особенностей вергилиева стиля, а неудачная инверсия постоянно тыкает читателю в морду, что он имеет дело именно с переводом. Тем не менее в целом перевод весьма приятен в чтении и если он не отражает Вергилия, то по крайней мере, для знакомого с подлинником, он навевает приятные воспоминания об этом поэте.
ДРУГИЕ ПЕРЕВОДЧИКИ ВЕРГИЛИЯ
Драйден был настоящим поэтом, но по той или иной причине его постиг полный крах при переводе Вергилия. Он пытался научить римлянина изъяснятся своим собственным драйденовским стилем, а это для переводчика последнее дело. Драйден слишком мужиковат, слишком напорист, слишком вульгарен. И конечно не ему было ухватить удивительную тонкость Вергилия, что еще сильнее подчеркивают попытки ухватить мелодичность стиха римлянина.
Другой переводчик профессор Конингтон представлял собой тип замечательного и очень скрупулезного эрудита, но он настолько был лишен литературного такта и всяких покушений на артистичность, что было бы глупостью предполагать, что ничем, кроме абсолютного провала, не могут закончиться его попытки передать величественность Вергилия колокольной трескотней средневековых жестов. Хотя очень многое роднит Энея с средневековым рыцарем, намного больше, чем современного ковбоя, однако даже сам Моррис не очень преуспел на этом пути, пусть его перевод это золото по сравнению с потным кожаном баллад Конингтона.
ТРУДНОСТЬ ПЕРЕДАЧИ ДРГЕЧЕСКОГО МЕЛОСА
В нашем отчете о первом томе мы сильно рискнули, высказав предположение, что Моррис больше скандинав, чем грек, но тот том, который мы держим сейчас в руках вполне подтвердил наши предположения.
Более того особенности выбранного Моррисом для перевода метра, хотя и прекрасно подходят к тому, что называется "гомерическая гармония на мощных крыльях", совсем не катит по гладкости, свободе, развязанности оригинала, и даже его достоинству.
Здесь нужно признать, что мы лишены этим переводом очень многого от реального Гомера, ибо тот мчится возвышенным аллюром Мильтона. Но если скорость это одно из качеств греческого гекзаметра, величественность другое из его достоинств, столь мощно заигравшее в руках Гомера.
Во всяком случае этот дефект перевода, если мы его назовем дефектом, кажется, совершенно невозможно избежать: потому что по вполне понятным метрическим свойствам величественная поступь английского стиха предполагает медленность. Все же рассмотрев все "за" и "против", мы должны признать перевод великолепным!
Если мы отвлечемся от этих стиховых качеств, и рассмотрим перевод с точки зрения вклада в историю литературы, то он попадает прямо в цель, четко в десятку!
Он, если отэкзаменовать его с помощью оригинала, покажет, что в стихах этой верности не достигает ни один из имеющихся переводов. И однако это верность не педанта -- это скорее лояльность одной поэтической души к другой.
АРХАИЗМЫ У ГОМЕРА И В ПЕРЕВОДЕ
Когда появился первый том подрецензируемого, большинство критиков жаловалось, что он нет-нет да и тиснет в перевод какой-нибудь архаизм, которые совершенно отдаляют его от гомеровской простоты.
Эта критика неправильная, ибо если Гомер без вариантов прост и ясности в изложении, в широте своего взгляда на вещи, во неотклоняемости от сути повествования, в осязаемой жизненности, в чистоте и точности метода, это ни в коем случае еще не значит, что его язык прост.
Был ли он прост для своих современников?
В самом деле, у нас нет никаких возможностей судить об этом наверняка. Но мы-то знаем, что уже в V в до н э афиняне находили у него весьма трудные для понимания места. А когда творческая жилка у греков уступила критической, когда Александрия потеснила Афины в качестве культурного центра эллинистического мира, похоже, не переставали публиковать словари и глоссарии к гомеровским текстам.
Между прочим, Афиней (170-230 н. э.) рассказывает нам удивительности о каком-то синем чулке, смешной драгоценной из Пропонтиды, которая написала длинную поэму в гекзаметрах, озаглавленную Mn;mosyne и переполненную остроумными комментариями на заковыристости Гомера. Так что с точки зрения языка, выражение "гомеровская простота" тогдашних греков весьма бы позабавила.
Что касается той тенденции, которую мистер Моррис пытается проводить в лексическом плане и которая излишне сурово критикуется Macmillan's Magazine, то она нам кажется не только продуктивной в отношении Гомера, но и в отношении всей примитивной поэзии.
Само собой, что язык весьма склонен трансформироваться в систему понятий, весьма смахивающую на алгебраическую. Наш буржуа, беря билет до Блэкфрайер-Бриджа (дословно: мост черных братьев) ни сном ни духом не думает о доминиканских монахах, чей монастырь когда-то располагался на берегах Темзы и чье имя перешло в название городка.
Но в эпохи, называемые нами примитивными все обстояло не так.
Тогда еще было ощущение реального смысла слов.
Античная поэзия, в частности, была насквозь пронзена этим духом, и, можно сказать, что именно ему она обязана своим шармом и поэтической мощью.
Таким образом употребление старых слова в этом старинном духе, которое мы находим в "Одиссее" м-р Морриса, может быть полностью оправдано как с точки зрения исторической, так и поэтического эффекта.
Поп усилился положить Гомера в прокрустово ложе обыденного языка своего времени, и достигнутый им результат известен нам слишком хорошо.
Мистеру Моррису, который использует эти архаизмы с тактичностью подлинного артиста, то есть когда пышет ощущение, что они приходят спонтанно, сами собой и выражают мысль тем единственным способом, каким она только может быть выражена, удалось придать своему переводу вид, конечно, не особенности, ибо Гомер никогда не был пикантным, но примитивной романтики, этой красоты мира только что рождающегося, которые мы, люди модернячие, находим таким обворожительным, и который уже и греки чувствовали столь живо.