ОСОБЕННОСТИ ГОМЕРОВСКОЙ ПОЭЗИИ
Что касается цитирования отрывков из моррисова перевода, то тут дело швах, ибо его перевод отнюдь не похож на одежду, сшитую из разных кусков, ветоши вперемежку с пурпуром, что критики привыкли приводить как образцы стиля.
Реальная ценность здесь в точности эпитета, в подогнанности целого, в грандиозной архитектуре, слепленной из быстрого и энергичного стиха, которой достигается поставленная цель.
Невозможно однако, в полном противоречии с только что высказанным мнением не попытаться процитировать из данного Моррисом перевода знаменитого пассажа из 23 книги, где Одиссей избегает западни, расставленной Пенелопой. Когда его верная жена, вроде бы уверенная в его возращении, вдруг обуялась сомнение именно в тот момент, когда вот он живой и целехонький, стоит перед ней, будто таким и был.
Чтобы рассказать об этом мимоходом, нужно великолепное знание психологии человеческого сердца, которым в совершенстве владел Гомер. В этой сцене воспроизведен эффект очумелости мечтателя, когда он оказывается вдруг лицом к лицу со своей осуществленной мечтой.
Двенадцать последних книг "Одиссеи" -- это уже не роман о чудесном, о приключениях, роман, насыщенный живописными подробностями, каковым эпопея о странствиях была в первой своей части.
Здесь нет ничего похожего на то, что может сравниться с изысканной идиллией Навзикаи, или с титанским юмором эпизода, того в циклоповой пещере.
В Пенелопе не наблюдается загадочности Цирцеи, и пение сирен покажется более мелодичным, чем свист стрел, швыряемых Одиссеем на порог своего дворца.
Но эти последние книги не имеют равных себе во всей эпопеи по интенсивности страсти, по концентрации интеллектуального напряжения, по мастерству драматической конструкции.
Они отчетливо показывают, до какой степени эпопея послужила прародительницей искусству греческой драмы.
Общий план рассказа, возвращение героя переодетым, сцена, где он дает себя узнать своему сыну, страшная месть, которую он навлекает на своих врагов, и наконец сцена узнавания своей женой -- все это четко напоминает нам интригу типичной греческой пьесы. Вчитываясь в то, что разворачивает перед нами великий античный поэт, мы приходим к осознанию того, что греческая драма не более чем крошки с гомеровского стола.
Переводя в английский стих эту великолепную поэму, Моррис оказал громадную услугу нашей литературе, которую трудно переоценить. Приятно думать, что если мановением какой-нибудь палочки злого волшебника вдруг все классики исчезнуть из нашей системы образования, юный англичанин будет все равно в состоянии познакомиться с хорошестями гомеровского рассказа, схватить за жабры эхо грандиозной мелодичности и поплутать с хитроумным Одиссеем по берегам старой легенды.