Не получается как-то жизнь у меня гладкой и ровной. Вечно от плюса к минусу.
Плюсов, конечно, было больше, чего Бога гневить. Но я всегда был твердо уверен, что если у меня, вдруг, все хорошо, значит, жди неприятности. Несколько раз, уходил из редакции, не разделив точку зрения некоторых власть имущих, желавших заглотить меня, словно аист сонную лягушку. Развод нелегкий, хоть и по моей вине. Предательство тех, кому доверял.
А вот в последние годы сплошные плюсы. Любимая, хорошо оплачиваемая работа. Доверие начальства, уважение читателей, признание коллег. Все отлично в семье. Старые, надежные друзья. Но я ждал: в моей жизни так много плюсов сразу не бывает. Минус вонзился копьем…
В приемном покое Речицкой районной больницы заведующая кардиологическим кабинетом Светлана Васильева, поглядев кардиограмму, аж ахнула: «Обширнейший инфаркт! Немедленно в реанимацию!»
… Просторное высокое, до скрипа выдраенное помещение с наполовину матовыми окнами. Рядом на больничной койке, судя по голосу, пожилой мужик. Он уже переночевал в реанимации, поэтому считал, что «выкарабкался». У него композиторская фамилия, второй инфаркт, «всю жизнь работал на вредном производстве, чтобы больше денег заработать, а сейчас хватает на сало и на масло, да уж теперь не нужно». Сосед выпытал, что со мною случилось. Поинтересовался, какая у меня машина, поведал, что у него двадцатипятилетняя «Ауди», на которой он только возит жену по магазинам, да на рынок. Бывает, вырвется летом в лес по грибы. «Наверное, и тут отъездился», -- грустно заканчивает он свой рассказ.
Сосед обрадовался, когда к нему пустили жену, и нахваливал принесенный ею борщ. После этого, будто глотнув свежего воздуха, он решил взять надо мной, по его мнению, беспомощным, шефство (оказывается где-то там, в другом конце покоя доктора нянчились с прибывшей передо мною старушкой). «Если что, говори, -- настойчиво изрек он. -- Я кликну врачей».
И буквально через несколько минут ему именно так и пришлось поступить. Потемнело в глазах, и я начал задыхаться. Сквозь затуманенное сознание помню, как врачи отдавали какие-то команды медсестрам. Неизвестные названия лекарств, дозы. Ни на минуту не было ощущения, что это последнее, что я слышу в жизни. Не знаю, сколько прошло времени, опомнился, когда увидел перед собой в дымке знакомый силуэт главврача Речицкого ТМО Виктора Василевича. Услышал его голос: «Знаешь, что сейчас будем с тобою делать?» Краем глаза увидел знакомые по медицинским сериалам «утюги». Понял, будут «заводить мотор» электрошоком.
Страх заканчивается там, где начинается неизбежность. И страха не было. Только почувствовал удар в левой стороне груди. Тело изорвало болью, выгнуло мостом, тугим вздрагивающим. Затем увидел, как на лицо опускается что-то похожее на широкий зёв желторотого цыпленка.
Очнулся от безграничной легкости в теле. Ощущение полета, но полета земного. Над тайгой, когда солнце в пике лета по-настоящему и не садится. Так только пригнется над верхушками, затем чуть потушит краски и вновь расцветет алыми перышками. Вновь услышал человека с композиторской фамилией: «Ну, вы нас напугали. Думаю, привезли в кресле, сам лег на кровать, значит не «тяжелый», а тут такое!» Наступал вечер, узкая полоса света над окном засияла медным блеском.
Проснулся от неясных, но резких голосов. Медсестры уговаривали третью в нашей палате бабульку не выдергивать из вены иглу, что-то командовал доктор. Потом все затихло. Слышен голос медсестры: «А старушка-то, видно, боевая была: на руке наколка: «Валя». Затем подкатили каталку и «боевая Валя» мирно уехала в осветившийся на миг квадрат коридора. Я пытался мысленно проводить старого человека в последний путь, раз мне пришлось стать невольным свидетелем этих печальных минут, но литры лекарств, уже заменившие кровь в моих жилах и кислородная маска, вновь оборвали мое сознание.
Ночью оно вернулось с недобрым ознаменованьем. Задыхался сосед. Среди отрывков разговоров слышалось «отёк легких» и опять названия медицинских инструментов, незнакомых лекарств. Долгое время доносилось тяжелое и обреченное дыхание. Затем что-то застрекотало медленно и ровно, как струнный принтер – это, как я понял, заработал аппарат искусственного дыхания, тиражируя последние минуты жизни моего бедного соседа.
Утром вновь пришла его жена. Она говорила что-то ласковое, а, стоявший рядом доктор с присущей этой профессии прямотой, сухо выстреливал: « Он в коме и вас не слышит. Готовьтесь к худшему». А мне казалось, что старик вслушивался в родной голос жены. Через несколько минут после ее ухода его сердце, похоже, ждавшее прощания, затихло.
… Я остался один в огромной, отсиненной чистотой палате. Смерть играла со мною в прятки, и счет был не в мою пользу. Наступил субботний вечер. И спросил я Господа: «На шестой день Ты сотворил человека по образу и подобию своему, так зачем же в этот день Ты убиваешь нас?» Мне представилась «боевая» баба Валя, проведшая свою отчаянную молодость, пришедшую, скорее всего, на военную и послевоенную годину. Сколько ей пришлось пережить, чтобы тихо уйти, стараясь вырвать иглу из вены. Зачем реанимировать тело, если нельзя реанимировать душу?!
Человек с композиторской фамилией хотел жить и до конца верил, что на это ему еще отпущено какое-то время. Всю жизнь работал «на гальванике», чтобы сытнее и богаче было в семье. Хорошо, если семья это ценит.
Чего же Ты ждешь от меня, Господи? Неужели решил, что я завершил предначертанное мне не Земле? Я не мало успел в своей жизни. Вырастил детей, подрастает внук. Не сгинет род в многообразии фамилий. Построил дом, не хоромы, правда. Деревьев посадил – с добрую рощу. Не мало попутешествовал. Наконец, написал книгу.
Ты решил, достаточно, Господи? Может быть резало Твой слух, когда с некоторой бравадой я говорил, что все видел в этой жизни, кроме собственной смерти? И Ты решил мне ее показать, остановив лишь на пороге чистилища. Оттуда, секунда за секундой, шажок за шажком, от боли к боли Ты возвращаешь меня назад.
Да, я многое испытал. Я видел огромный мир и пытался узнать о нем больше. Изведал радость большой любви, познал верную дружбу. Дороги мои пересекались с яркими людьми и с откровенными подонками. Я любил работать, и работа любила меня. Всегда называл вещи своими именами и никогда не плыл по течению. Может быть, Ты посчитал что-то грехом и гордыней?
Я вновь засыпал, и в памяти всплывали то рубаи Хайяма:
« И не родившийся бы не родился,
Когда бы знал, что здесь ему грозит».
То Ярослава Смелякова:
«Если я заболею, обращусь я к друзьям
(Не сочтите, что это в бреду)
Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом,
В изголовье поставьте, упавшую с неба звезду».
… Второй вечер я ждал с обреченным безразличием. Но жизнь еще раз подтвердила, что в ней от трагедии до фарса – один шаг. В палату, где еще совсем недавно разыгрывалась одна из самых опустошающих драм, привезли мужика в алкогольной коме. На вопросы врача, где, как тот считает, он находится, какой нынче месяц и год, «веселый» пациент, полностью игнорируя весну, ответил, что сидит за столом в гостях, что месяц ныне октябрь, а год 2001-й.
Привязанный к кровати, чтобы не смог вырвать капельницу, он сначала проклинал «Нинку» за то, что она на него навалилась. Затем требовал немедленно его развязать, потому что «всех порвет» и безуспешно пытался это сделать. Потом он начал уговаривать «Нинку», что сходит в магазин за портвейном и даже приготовит «пожрать». Немного придя в себя после химраствора, начавшего замещать алкоголь в его крови, он с интересом изучал помещение, тужился осмыслить собственное положение. И уже просил медсестру: «Милая, любимая, развяжи!» Молодая женщина горько усмехалась: «От мужа такого не услышишь». Затем алкогольный дурман брал свою власть, вновь слышались угрозы и маты.
Утром медсестра пришла проститься и пожелать мне выздоровления. Я поблагодарил ее за чудесную ночь, которую провел в обществе молодой и красивой женщины и нескольких бутылочек нитроглицерина и глюкозы. «Веселый» пациент, забылся похмельным сном. Подумалось, вот к чему-то Бог его пожалел? Надеется, что он еще одумается? А как же по вере нашей и воздается нам?
… Меня везли по длинным больничным коридорам головой вперед. Почему-то вспомнилась фраза Михаила Зощенко из «Возвращенной молодости»: «Нет, я не стремлюсь прожить слишком много, тем не менее, я считаю позором умереть в 38 лет». Мне, конечно, не 38, но и в мои годы еще умирать стыдно. Прости уж, Господи!
Я въезжал палату с огромными чистыми окнами, сквозь которые лился весенний крепчайший солнечный сок.
Какой мир, какое благополучие!
Речицкое ТМО – Гомельская областная кардиологическая клиника
«Гомельская прауда», 16 апреля 2011 года.