5
Толик подключил звонок играючи. Агата опробовала звук. По дому разлилось приятное «дон-дон», отправляя в прошлое барабанную дробь. Заодно Толик управился с карнизами, и Агата убрала наконец свои окна в чудесную молочную вуаль. Она отлично гармонировала с полотняными жалюзи Георгия. Дом явно похорошел.
Полюбовавшись результатом, взглянув на часы, Агата поспешила на телеграф: до закрытия оставалось полчаса.
Лариса, завидев Агату, испытала смятение, даже попунцовела, но взяла себя в руки и решительно подала бланк.
Карнизы в деле. Рында звучит бесподобно. Отдаю швартовы.
Лариса приняла бланк, поджав губы, быстро пробежала глазами.
– Точки ставим? Рискуете разориться, – словно рапирой, уколола она Агату с едкой улыбкой.
– Точки ставим. Поддержим рублём отечественный телеграф! – скоро парировала Агата. Она не сомневалась, что Лёня Липочкин прибыл к ней со своими вопросами прямиком от Ларисы Николаевны.
Когда маски сброшены, пьеса идёт без пауз.
Едва Агата покинула её вотчину, Лариса ринулась в интернет за смыслами непонятных слов. Получив толкование, зашла в совершенный тупик. При чём тут море? Не контрабанда ли? Пожалуй, теперь это просто её гражданский долг – просигналить участковому.
Ларисина некомпетентность в вопросах рынды не осталась незамеченной. Агата, удовлетворённая эффектом своего туше*, неторопливо направилась домой предавшись размышлениям. Давно ли Георгий так основательно занимает её? Как долго продлится эта игра? «И вообще, Боже мой, что я делаю тут? Ведь ничего не идёт!» Фактически новый роман, на который она так рассчитывала, меняя привычный городской уклад на эту деревню с её странными обитателями, не продвинулся ни на страницу. «Если бы не его телеграммы, я бы здесь умерла».
Вернувшись домой, она распахнула южные окна. Солнце ушло за дом, и можно было впустить свежий воздух. Шторы радостно вспорхнули. В последние дни заметно потеплело, камин по вечерам больше не разжигался. Агата сварила кофе, включила «Oblivion» и замерла: сквозь филигранные пассажи бандонеона прорезался другой звук – резкий и пронзительный. Выглянув в окно, убедилась, что не ошиблась.
– Кыс-кыс-кыс!
Котёнок поднял мордочку и вскричал ещё пронзительнее.
– Не станешь брать – не привечай, – проскрипело от соседнего дома.
Бабуля Дуня сидела на своей скамейке в какой-то древней душегрее, в бурках, в клетчатом платке, выписанном, кажется, ещё в 1830-м году художником Венециановым (не с Дуни ли, молодой и красивой, писал он свой знаменитый портрет крестьянской девушки?), и всё это – на самом жарком послеобеденном солнце. Агате представилось совсем не фантастическим, что Дуня могла бы жить ещё в начале девятнадцатого века. Казалось, она так долго задержалась на этом свете, что не ощущает ни жары, ни холода.
– Так просит же! – воскликнула Агата, вспомнив про котенка.
– Дальше пойдзе. Вон у Галки и коза, и молоко. Не прападзе.
Агата решила всё-таки выйти. Но котёнок на самом деле уже нырнул под калитку Галы. Простота решения проблемы бабой Дуней подсказала Агате, что древняя старуха может помочь найти выход и из других тупиков.
– Можно, я посижу с вами?
– Садзись, месца хапае*.
Помолчали.
– А правда, что вам сто шесть лет?
– Дзяцей похоронила. Живу з внукам, – последовал пространный, но неопределённый ответ.
– А бабу Сашу, хозяйку этого дома, вы знали?
– И мать яе, Хвеадору, и даже бабку Ганну помню. Ды та уж совсем старая была, а я яшчэ за мамкину юбку дзяржалась.
Баба Дуня надолго замолчала, должно быть, припоминая детство и материнскую юбку. Солнце невыносимо припекало, но Агата терпела и молчала, боясь спугнуть воспоминания долгожительницы. Наконец решилась подтолкнуть:
– А дом этот?
– А дом, – заскрипела вновь Дуня, шамкая беззубым ртом, – дом этот заужды тут стоял, сколь сябе помню. Строили яще Ганна з мужам, дзедам Игнатам. Хвеадора рана овдовела. А Сашка – дочка яе – из семярых дзяцей одна выжила. Так-то. Дом был большой, крепкий, в два раза больш этого. Потым яго палову* разобрали.
– Зажиточные, значит, были?
– Небедные. Земли у их ой як шмат* было.
– А откуда?
– Кто ж ведае*? Сашка, кали ужо старая была, да одна осталась – дети з'ехали – казала, будто к прапрабабке яе, Ульяне, попик з храма хаживал. Грех, конечно, – вздохнула Дуня, – но яны ж «клёндзы-езуиты», не праваславныя.
– И что? – наострила ушки Агата.
– Казала, як ад'язжали езуиты, як храм их тут закрыли, дык пра нейки клад ёй паведав*. И дзе захаваны*.
Тепло! Тепло, Агата!
– А как звали того ксёндза, не говорила баба Саша?
– Не. Можа, и сама не ведала.
– А шкаф? Интересный такой шкаф в доме стоит, от прежних хозяев. Не знаете, откуда он?
– Ад бабки Ганны яще. Не ведаю.
– А вы всегда тут жили?
– Заужды*. Тольки Эдзик новы дом паставив. А Сашкин так и жыве.
Солнце ушло за дом. Баба Дуня пошевелилась.
– Пора мне ужо прылегчы.
Агата помогла встать музейному экспонату, бережно проводила до калитки.
– Сама, сама дакавыляю. А ты музыку-то свою включай… – проговорила неожиданно Дуня, – Добра* грае твой акардэон.
«Надо же!» – Агата не стала объяснять долгожительнице, что это – бандонеон. К чему ей?
К чему знания, которых не применить!
Но решила, что мемуары её, так внезапно излившиеся из тайников памяти, надо срочно донести до Витольда Павловича.
_______
*Туше – метафора из фехтования (укол засчитан)
*Хапае (белорус.) – хватает.
*Палова (белорус.) – половина.
*Шмат (белорус.) – много.
*«клёндзы-езуиты» – ксёндз-иезуит – католический священнослужитель, чаще всего польского, белорусского или украинского происхождения.
*Паведаміць (белорус.) – рассказать.
*Ведае (белорус.) – знает.
*Захавана (белорус.) – сохранено.
*Заўжды (белорус.) – всегда, постоянно.
*Добра (беларус.) – хорошо.
продолжение http://proza.ru/2026/04/18/738