«МАЙСКАЯ» И «ОГУРЧИК».
http://proza.ru/2026/02/26/1746
– Зажурчали ручьи, чаще стало показываться скромное и почти белое солнышко, щебет птиц уже не шепчет жалобно, а гремит требовательно и призывно: «Весну подавай. Пора пришла!..», облачка всё тоньше и светлее, ветерок больше в кронах шуршит, уже не припадает к промёрзшей земле – признаки на лицо: перезимовали мы.
Катерина пригрелась на скамье, опираясь на тёплую прогретую стену веранды, прищурилась от солнечных злых лучиков.
– Ишь, какое странное оно последние годы… Не жёлтое, как топлёное масло, а практически белое, как выгоревшая от непогоды и ветров старая кость верблюда. Это я про солнце… – покосилась на притихшую соседскую девочку, что приземлилась рядышком. – Неласковое стало, не лижет, как бывало ранее, а шершавым языком опаляет, будто кислотой ошпаривает… Вот и говорю, мол, мачехой стало для людей оно.
Ещё не забыла я, как грелись на февральском солнце, подставляли лица, не боясь задорных веснушек, как нюхали с девчонками лучики, да-да! И утверждали, что они пахнут пыльцой и первым мёдом… Эх, юность-молодость…
А сейчас что? Только вышла на ступеньки, да и вскрикнула от яркости бесчеловечной, будто ядерная звезда взорваться готова! Белое оно, солнце-то! Уже без тёмных очков и не сунешься на улицу… Эх, беда-бедова, не догоняй меня снова… И так несладко, а тут ты ещё, несносное…
Бабушка всё ворчала, рассуждала, с кем-то разговаривала, кто повыше метра от земли.
Светка важно кивала, смотрела на соседку испуганными голубыми глазёнками, а убежать и не помышляла – любила почему-то ворчание старушки.
– Раскочегарилось оно, как же! Опять всё пожжёшь, что не под плёнкой да не в теплице? Ежели так, и сажать бестолку – погорело прошлый год всё, даже картоха. Лей не лей – бестолку. Напалм чистый ты! – погрозила кулаком равнодушному светилу. – Валерке надо звонить, да? – обратилась к девчушке за советом. – Как думаешь, приедет, или мы с тобой на низа сгоняем?..
– Приедет. Он хороший… – шестилетняя кроха важно задумалась, сощурила хитро глазёнки. – Дед самогонку новую выгнал, говорит, что очень забористая нынче вышла. А не сказать ли дяде Валере?..
– Прибудет! Пешком прибежит, впереди автобуса… – Катерина звонко расхохоталась, хлопая себя по полным коленям, покрытым хлопковым подолом цветастого платья. – Только намекну! Тут же сорвётся! Соколиком ясным, стрижом быстрокрылым прилетит… – отсмеявшись, посерьёзнела. – Вам плёнку заказывать? А укрывной материал? Иль мамка опять сэкономит, да снова без урожая плакать будет? – покачала головой, не ожидая ответа на больной вопрос от крохи. – Нужда чёртова… И я помочь не могу – внуки малые на руках, сама всё знаешь… Ладно, пять метров уж закажу сверх, отрежу вам на пару грядок… Это божие дело – помогать нуждающимся… До церкви не доехать, будем делами с Богом разговаривать. Да?
Поболтав ещё несколько минут, разошлись по квартирам – время обеда.
Весна нагрянула мощно, неудержимо, как-то нахрапом – в неделю всё просохло и засохло!
Люди заполошно метались по огородам и наделам, пахали-копали-тяпали, спешно засеивая грядки и торопливо укрывая от безжалостного солнца землю. Даже на теплицы и парники накидывали поспешно сшитые «попоны», закрепляя их метрами шпагата с отвесами в виде привязанных кирпичей. Вскоре всё село отгородилось от нещадного светила всем, что можно было назвать укрывным материалом, всем, что могло спасти от выгорания нежные саженцы и сеянцы, даже на молодые деревца фруктовых посадок всем селом шили из плотной марли и старых тюлей «капюшоны», старательно завязывая их кокетливыми бантами.
Приезжие дивились новой моде, фотографировали разноцветное чудо по селу, поражались.
– А как пчёлам опылять? А вдруг дождь? А сильный ветер?..
– Снять ненадолго можно всегда, дождь не помеха – прольёт ткань, а ветер здесь вообще редко бывает. Парники, теплицы – рукам работа. Приоткрыть утром, закрыть вечером, полить вовремя, опрыскать… Было бы желание…
– Ну, что, Василь Никанорович? Весна уж… Не пора ли нам освежить головы? – щуплый, невысокий, вертлявый и говорливый Сергей Егорович как-то зашёл вечерком к соседу по улице: наискосок через два огорода его ограда, стык улиц, почти соседи, а по работе – коллеги. – Облохматились мы с тобой, заросли, как два парубка зелёных… Уже мешают ведь…
– А вот скажи-ка мне честно, кум… Это тебе так волосы на голове щекочут сильно, или прослышал о моей самогоночке на сухофруктах да на мёде? Га? Да, вижу, что ты лохмачом бродишь, но чует моя душа, шо не это тебя манит… А, кум? – толкнул кулачищем тощего друга в тонкое плечико. – Задарма не наливаю, помнишь наш уговор давний. Готов завтра поработать машинкой? Руки не забыли за полгода? – гулко раскатисто рассмеялся, поглядывая с высоты роста – метр восемьдесят, вес чуток побольше центнера – не шутка. – Будешь вести себя смирно? Гопака спляшешь?
– Завалил вопросами – не отгребусь сразу, – ответил жидким смехом. – Во-первЫх: волосы мешают, точно, во-втОрых: прослышал, жажду – честно, во-третьИх: поработать – это завсегда пожалуйста, руки не забыли, во-четвЕрых: я всегда смирный… до поры-времени… А с гопаком покончено – радикулит проклятый вернулся… Похоже, что окончательно… Скрутил сильно.
– Так к Витьке в баню напросись, знатная у него она, он тоже этой хворью мается, всё крапивой хлестается…
– Не стану. Не заладилось у нас общение… Сложный он человек… Или я ему смерть Лиды так и не простил? Не ведаю. Не лежит душа…
– Да… Лидку-то жаль… Бедная она… Пил, бил, заставлял с ним пить, в гроб вогнал… Славная была, будто из «бывших», как курсистка смольненская…
– Смолянка? Думаешь? Сильно сомневаюсь… По возрасту не сходится. Лет на двадцать ты промахнулся, друг… Это надо было родиться с веком, тогда успела бы в Смольном отучиться… Мы ж тут все одного поколения – плюс минус пятнадцать лет. Вот и считай… Нет, просто в ней была та порода. Это, как в твоей племяннице… Как её?..
– Машенька Пилипенко?
– Да, о ней и говорю. Она, Мария-то, тоже выглядит, будто из прошлого сюда попала: высокая, ладная, узкоплечая, тонкое овальное лицо, крупные глаза… Да ещё эти причёски с низким пучком… как у педагогов прошлого…
– Ты чего это нос повесил? – удивился Василь. – О красавицах былых залопотал… С Натальей поцапался, что ли? С дочкой всё в порядке?
– Что? Ты о чём? – словно очнулся Сергей.
– С семьёй порядок, спрашиваю?
– Да. Всё путём. Норма, – отряхнулся от дум несвоевременных, улыбнулся. – Машинка на мази? Когда приходить?
– Завтра после обеда приходи. Да не задерживайся, а то меня сон сморит. Как поем – валит.
– Стареем. Много ешь? Порцию срежь, говорят, что переедание так срубает. Я ем чуть-чуть.
– Я прожир… – тяжело вздохнул, зная за собой грешок. – Ем больше, чем зарабатываю. Стыдно, а остановиться не могу. Ходил к врачихе нашей, пошептался… Не обрадовала, сказала, что аритмия усилилась, гипертония вкрай, тоже ругала за еду. Пытаюсь…
– Ладно, Василь Никанорович… Пора мне… Наталья уж ищет, небось…
– Бывай, Сергей Егорович. До завтра. Буду ждать.
Это был их ритуал: раз в полгода стричь друг друга ручными машинками – раритет достался Василю, привёз из Польши по окончанию войны. Нашёл разбомбленную парикмахерскую, разжился исправным инструментом: трое вечно острых ножниц, две опасные бритвы высшего качества, две машинки для стрижки волос, хрустальный флакон-пульверизатор с бронзовым оголовьем. Всё немецкое, добротное, на века. Вот и служил трофей бывшим фронтовикам по сей день – контрибуция невольная.
Долго учились, стригли «курам на смех и себе на потеху», потом приспособились, всё сладилось, да так и повелось – помогать друг другу выглядеть прилично. Даже собственные причёски смешно назвали: «Майская» и «Огурчик». Чем различались, как отличить – бог ведает, но гордые стригали ходили гоголем по селу, отвечая свысока на подколы и насмешки сельчан:
– Это нынче «Майская». «Огурчик» был прошлый раз.
Селяне посмеивались над глуповатыми названиями и такими же наивными их обладателями, но откровенно грубить не решались – Василь был трижды контужен, потому скор на расправу и бой жестокий – побаивались. Он же защищал немощного Сергея, в коем и росту-то было полтора метра, да вес с барашка…
– Ну, во дворе острижёмся или в сад двинем? – Василь вынес табурет, на котором лежали две машинки, простыня и расчёски; зеркало и пульверизатор с водой стояли уж на отмостке дома – парикмахерская на выезде готова.
– Здесь останемся. Ветра нет, а тут уж тенёчек гарный… Виноград двинулся в рост… Запах…
Через час стрижка была окончена, инструмент протёрт и унесён в дом, волосы припрятаны под стрехой сарайки, головы обметены, обтёрты влажными полотенцами. Всё и все приведены в порядок. Настало время посидеть, перекусить, выпить знаменитой самогоночки Василя.
– Вот как ты её делаешь, друг давнишний? Все ж одинаково бадяжут, а такая крепкая и ласковая только у тебя, Никанорович… Есть секрет?
– Ничего такого… Варю выварку вон ту компота… – кивнул на сорокалитровую бадью, что сохла вверх дном на крыше надстройки колонки. – Чистое всё, перебратое руками по кусочку, никакого мусора, плесени, гнили и прочего червячно-мурашиного иль мышиного отродья… – посопел, помотал крупной теперь коротко стриженой головой: свежо, легко, ветерок по затылку гуляет – красота. – Перебрал, помыл в нескольких водах, залил чистой проточной, дал часа два постоять – вода чтоб пробралась глубже в сухофрукты. Потом на огонь, до закипания слежу, помешиваю, снимаю всплывший мусор или обломки несвежие… Как закипело, убавляю на малый, варю до готовности, всыпаю сахар щедро… Всё. Первая операция окончена.
– До остывания?..
– Га! Шиш тоби з маком… Дитям радость! Вношу в прохладный зал, ставлю на низкий табурет, открываю крышку…
– Бегут с ложками и сметают! – расхохотался, догадавшись.
– Не, я успеваю строго наказать: только чистой поварешкой брать! Никаких рук-вилок-ложек! Поварёшкой, потом её вешать на ручку, крышку плотно прикрывать, всё покрывать простынёй. Грязь попадёт куда – забродит, а это испорченная заготовка получится. Так и валандаются до недели! – фыркнул, помотал головой. – Сначала-то соблюдают, а затем и руки в ход идут – вишню выбирают, черносливины, целые груши и урючины, косточки по дну выцепляют… – расхохотался, не сдержавшись. – Рыкаю, конечно, но потом просто нюхаю компот, улавливаю, когда аромат меняется. Тогда обрезаю дитям радость – наелись уж от пуза, весь хлеб белый, как тараканы, поели вприхватку с компотом-то… Да и мы с женой так завтракаем-ужинаем: хочешь – греешь, в тарелку наливаешь, кладёшь сметанки сверху и вприкуску с нашим белым ноздрястым… Так, за милую душу, и уходит половина!
– ЗдоровЫ вы жрать, товарищи… – Сергей смеялся с другом, постукивая его по колену.
– Пссс… Та було б то мьясо, то и костки бы зъилы… А это что… Фрукты вываренные да сахар… Ну, орехи немного… Там тех витаминов, небось, и не сохраняется… Баловство да обман желудка…
– Понятно. Так… поели, унёс. Дальше что?
– Ставлю кипятить – заброд нездоровый предупредить, вскипело – воды вливаю до объёма, ещё кипячу. Остыло немного, добавляю сахар и оставляю в тёплом месте для полноценного брожения – всыпаю особые дрожжи на отрубях.
– Так вот в чём секрет!
– Не секрет – тонкость. Простые дрожжи дадут сивуху, а я этого не признаю. Где беру – там уже нет, – покачал предупреждающе головой. – Не моя тайна. Не обижайся.
– Не обидки… Нет… Словно не доверяешь…
– Держу обещание, – отрубил жёстко, чем заставил друга притихнуть, прикусить язык-трепло.
– Прости. Что там дальше?
– Хмель, сахар, позже – мёд. Следить за пеной и газами: всё должно быть чистым, ароматным. Нюхать, смотреть, пробовать.
– Бражкой балуешься? Это та, которую я прошлый раз перепил, да чуть не взорвался?..
– Она самая. А ты ещё и у радиатора оставил надолго… Вот тебя и сорвало…
Долго смеялись в сгущающихся сумерках позднего мая.
– И всё, в общих чертах. Перелив по чистым бутылям, брожение, отстой, отцеживание, вновь в бутыли, молотый миндаль, грецкий орех и косточки дикого абрикоса – для особого аромата и пользы. Дети любят наблюдать за брожением браги в бутылях. Нравится им, когда там фонтанчик в осадке взрывается, потом оседает. Отбродило, осело, осветлилось – пора: выгонка первичная. Это строго ночью – унюхают, в сельсовет настучат… У нас же трезвое государство, только киряют все поголовно…
– Ну, они оправдывают свои рейды тем, что это взрывоопасно, в Капайке прошлый год рвануло так, что полдома разнесло.
– Клапан давления спускающий нужно было проверить перед работой! Спирт ведь, газ, давление… Кретины тупоголовые.
– Как первачок?
– По-разному, раз на раз не приходится. Но меньше трёх перегонок не делаю. Чистота и крепость из первого раза не получится, как ни пыжься.
– Потому она у тебя такая… сногсшибательная… – расхохотался, едва не свалившись с табурета.
– Не может быть иначе – 70-80 %! Спирт! На голодный желудок пить нельзя! Не увлекаться! И закусывать плотно обязательно! Тогда опьянение приятное, а не подкашивающее: выпил и в яму. И какая радость и польза от такого пития?..
– Эт ты про Волкова? Зачем наливаешь тогда?
– Спасаю. Не налью в тот момент – умрёт. Пропойный он, а вот человек – золото, интеллигент, порода. И мастер редкостный. Редко прибегает, только когда чувствует, что на краю. Семью его жалко так… Юлия держится, а дети уж стыдятся… А я их пристыжаю, когда встречаю, ругаю, говорю, что им отец Богом дан, другого не будет…
Когда Клава, жена, вынесла ужин, отвлеклись, поели нехитрую стряпню, выпили самопальной знаменитой…
Сергей захмелел быстро, стал задирист, шумлив, заносчив, глуп, хвастлив – как всегда.
– …Да я столько япошек узкоглазых потопил! Я вокруг Сахалина по Охотскому да на Камчатку столько ходил на кораблях… Шторма там такие, что тебе, крыса сухопутная, и не снились… Штурвал руки рвал… За бортом бывал… Не веришь? Да я тебе сейчас…
Потерпев несколько минут, Василь встал из-за стола, обошёл, подхватил щуплого бывшего морячка дальневосточного под мышки и понёс наискосок к огороду соседа. Подойдя к общему забору, увидел по ту сторону сидящую на камне Наталью – ждала супруга покорно.
– Здоровеньки булы, Тася! Держи, жена, мужа своего заслуженного, – без зла и издёвки приветствовал. – Разбушевался, как то его Охотское море… – перекинул через забор нервно дёргающегося и что-то нечленораздельное бормочущего друга. – Дотащишь?
– Не привыкать. Спасибо Вам, Василь Никанорович! Не шибко обидел он Вас нынче?
– Не больше, чем всегда. Тоже привык уже. Вы в порядке?
– Здоровы. Вашими молитвами. Лиза в порядке. Спасибо за мужа… Его что-то ест изнутри…
– Разберусь попозже. Ты его тоже не грызи. Поговорю…
Наутро уж всё село знало о стрижке и потрясающей развязке – развлечение настоящее!
– Наталья, говорят, что тебе вчера навозу много привезли да через забор перевалили? Поделишься?
– Что ты несёшь? Какой навоз?
– Ну, как же… Вчера через забор навалили… И нам пригодится… Не жадничай!
Бедная Наталья отбивалась от сплетен не один день…
– Говори, «Огурчик», что так гложет? Чего ты опять сорвался на дурное питие? – Василь зажал сменщика в углу. – Не отпущу, пока не расскажешь!
– Ну, ты, «Майская»! Отпусти, громила… – отбивался тонкими ручонками, тщетно пытаясь освободить горло от удушающего плена ворота рубашки. – Насилие! Караул!..
– Тебе по калгану кулаком стукнуть? Или прижать то, что промеж ног, тисками?
– Фашист…
– Бери выше – бандеровец, – голос стал металлическим.
Как ни пыжился Сергей, а мозги включил.
– Отпусти, Василь Никанорович. Расскажу уж…
Когда выпили по жестяной кружке крепкого чая с травами, Сергей и раскололся.
– Прошлое зашевелилось.
– Какого рода? Смогу – помогу.
– Наталья…
– Срок давности уже прошёл. Их всех реабилитировали. Знаю точно. Успокой. Никаких мер.
– Откуда ты?.. – просто онемел.
– Что беглая? А ты её вывез с Камчатки? Или с Сахалина? Не важно. Всё закончилось. Спасибо Перестройке. Теперь все могут жить свободно. Из раскулаченных? Нет крови на руках? – увидев отрицательное покачивание головы на последний вопрос, облегчённо выдохнул. – Моя помощь не понадобится – всё списали. Дочь знает?..
– Пришлось рассказать. Думал, отречётся, а она попросила разрешение взять мою фамилию, – прослезился, отвернулся.
– Официально теперь можно пожениться…
– Привыкли гражданским… Дочь паспорт получит с моей фамилией – достаточно. А сам-то?..
– Детей давно всех на себя переписал. С браком – тоже самое, – пожал виновато плечами. – Такое было время дурное… Рад безмерно, что всё меняется к лучшему. Дождались мы всё-таки…
В день Октябрьской Революции их дочери получали паспорта с гордостью – новые члены страны и села, с нормальной родословной, с чистой историей и светлым будущим…
Старики не протянули долго. Первым ушёл от онкологии Василь Никанорович, через два года за ним последовал и Сергей Егорович от аналогичной хвори. Видимо, жизнь обоих фронтовиков выдалась на редкость трудной и травмирующей.
Катерина-соседка легла между ними – так с захоронением получилось нечаянно – пропустили номер. Это она, хулиганка языкастая, тогда рассказала бабам на колонке, что вытворил Сергей-моряк, кто его перекинул, как и куда, в каком виде…
Славная она была, только несчастная. Голод в двадцатые, эвакуация в Киргизию, многодетная приёмная киргизская семья, ранее замужество – киргизы сбыли побыстрее… Рано осталась с ребёнком на руках одна; второй муж тоже исчез быстро, двое детей на руках…
Повезло – приехала по найму в это горное село, вздохнула с облегчением: хорошие люди и достойная оплата труда на стройке – редкость. Потом дети выросли, женились, расходились, приживали своих детей: законных и побочных – ещё та радость…
Годы испортили характер одиночеством и безнадёгой. Так нечаянно «съела» вторую жену сына, а та и не выдержала строгости свекрови – «взвесилась», оставив Катерине двоих мальчиков-погодков четырёх-пяти лет… Нахлебалась она… Потому и сгорела быстро – сердце отказало.
Теперь лежала на тихом подгорном кладбище и продолжала с радостью слушать, как ворчливо переговариваются в ночной тиши в бесконечных спорах «Огурчик» и «Майская»…
Жизнь продолжалась…
Март, 2026 г.
Фото из личного архива: семья во время похода в горы. Слева направо: Клавдия (жена Василя), Степан (племянник Клавы), Машенька (племянница Василя), Филипп (сын Клавы от первого брака), Валя (дочь Клавы и Василя), на переднем плане – Света (младшая дочь Клавы и Василя). Сам Василь в тот день был на вахте.
http://proza.ru/2024/05/14/780