Рассказ мёртвого преступника часть 4

            
Рассказ мёртвого преступника
Часть 4: Пятый этаж
Иракли допил и придвинулся ближе.
— Мы, Ромка, не плохие парни. Присаживайся поближе. Мы не те, кто лохам удочку забрасывают, а потом затягивают. У нас другие снасти и прикормка для других. А Георги у нас вообще святоша.
Он помолчал.
— Просто сложно меняться: откинулся — тюрьма, откинулся — тюрьма. Георги срока не вынести, вот и таскает все передачи. На «Матросской Тишине» сказали не появляться — какие-то озлобления. Мы с Георгием в одном кутаисском дворе выросли. На первом этаже жил вор-авторитет. На девятом — другой вор-авторитет. Всё советского масштаба.
Иракли поднял рюмку и усмехнулся.
— Так что мы вышли тем, кем вышли. Мы — ребята с пятого этажа. А сами мы добрые.
Георги выпустил дым и ничего не сказал. Только смотрел в потолок.
— Вот этот ещё странный у меня знакомый, — продолжал Иракли, кивнув в сторону парня с разбитым носом. — Сын одного хорошего человека. Отец сел не по справедливости. И прислал его дядя на воспитание.
В этот момент парень встал. Молча вытер руки салфетками. Салфетки аккуратно сложил и ушёл лечь на мой стол. Я подумал: хорошо, что сегодня не красил стол.
— Сперва не замечали странности, — говорит Иракли. — Он целый месяц молчал. Потом сказал три слова. И эти три слова были: терпеть не может ментов. Отца его задержали несправедливо. И больше от него ни слова.
Георги где-то нашёл покрывало и молча положил парню под голову. Тот уже спал.
Мы сидели втроём над недопитой водкой, над остатками сала, над этим спящим человеком — и молчали. Я смотрел на панно, на пять метров скульптуры, и думал: вот так же и эти трое — каждый высечен из одного камня, из одного двора, из одной судьбы. Только трещины у каждого свои.
Часть 5: За Николая
Иракли вдруг привстал со стула.
— Тосты не пропускай! Сейчас какой?
Георги сказал не оборачиваясь:
— У меня один тост, брат. Ты же знаешь. За Святого Георгия. И за Николая Чудотворца.
— Он прав, — сказал Иракли серьёзно. — Жизнь бессмысленна и пуста, а без Николая Чудотворца даже глупа.
И тут — со стола — поднялся парень с разбитым носом. Подошёл. Налил себе сам, двумя пальцами держа стакан — маленький, пластмассовый, прозрачный — как будто это был особый сосуд для особого случая.
Выпил. И сказал тихо, три раза:


— За Николая.

Иракли налил ему ещё. Тот выпил. Потом поднял глаза на нас и добавил:
— И за моего папу. Что отпустили.
И ушёл обратно спать.
Мы молчали. Ребята проводили его взглядом, налили себе, выпили. Никто ничего не сказал. Потому что всё было сказано.
Иракли посмотрел на водку — почти пустую — и на Георгия.
— Ты же знаешь, денег нет, — сказал Георги первым.
Я достал пятисотку. Иракли взял у Георгия, сказал: «Ты отдыхай. Только недалеко» — и вышел. Вернулся быстро, как будто и не уходил. Поставил на стол «Петра» и белорусское сало.
Мы выпили ещё раз. За Николая. За папу, которого отпустили. За права, про которые никто так и не вспомнил в той полицейской суматохе.
— Это всё Николай Чудотворец, — сказал Георги тихо.
И впервые за весь вечер — улыбнулся.
Продолжение следует.



 Часть 6

  Эпилог

Я часто вспоминаю тот подвал, то скульптурное панно на пять метров и запах сырой земли вперемешку с дешевой водкой. Тогда мне казалось, что это просто встреча с людьми из другого мира, странная, тревожная, но случайная. Я не понимал, что сижу рядом с призраками.

Спустя годы пазл сложился, и картина, которую я увидел, оказалась страшнее любого вымысла.

Иракли не нашел покоя. Он выбрал свой путь: поднялся на тот самый пятый этаж, где когда-то жил вор-авторитет, и встретил там нового «хозяина» — прокурора. Взрыв, прогремевший там, поставил точку не только в их жизнях, но и в эпохе.

А Хирург… Тот самый парень, который месяцами хранил молчание и подпитывался чужой болью, наконец заговорил. Он не произносил речей. Он говорил сталью. Четверо полицейских стали для него не просто врагами — они стали жертвами на алтаре его памяти. «Вот вам за отца, — шептал он, — а вот вам за Ираклия».

Он забил их,  своим ножом с черным сердцем — тем самым, что когда-то заставлял меня дрожать в полумраке мастерской.

Я собираю этот рассказ по кусочкам из обрывков памяти, потому что они мертвы. И теперь, спустя время, я вижу, что тот вечер в подвале был началом их конца. И, возможно, моим вторым рождением — если я вообще смог после этого остаться прежним.