Глава 1. Эксперимент с кипятильником
Картина вторая. «Япона» мать
Часть 2. «Два сына»
Начало http://proza.ru/2026/05/06/1313
Но медицина медициной, а главная печаль сидела сейчас на кухне. Юра не жалел ни ложки, ни стакана — словно пытался высечь искру, чтобы принести огонь прозябающему во мраке человечеству. Нервы зашевелились, требуя реанимации.
Она начала размышлять о сыновьях. Не просто так, а с практическим заходом: кто из них, интересно, более дорог матери Фортуне? (О том, что Фортуна — девушка с закрытыми глазами, она помнила, но надеялась, что уж при таком количестве оболтусов на квадратный метр жилплощади семья заслужила хоть какую-то скидку.)
Младший, с его горящими бизнес-планами, явно числился у Фортуны в аутсайдерах. А вот старший... Старший был загадкой. Юра — специалист по японской литературе, человек, который смотрел в одну точку и видел там не отсутствие зарплаты, а «пустоту и покой». Он был настолько отстранён от быта, что, казалось, мог бы просидеть без еды трое суток, если бы вовремя не споткнулся о кружку с чаем. Валентина Петровна подозревала, что Фортуна про него просто забыла. Как забывают про старую книгу на верхней полке — вроде и ценная, а пылится.
На фоне второго сына Юра, впрочем, выглядел почти благополучным. Тот был мелким предпринимателем. Вести бизнес для него было всё равно что разводить ос: жужжанья много, а мёду никакого. Он постоянно перехватывал у неё деньги «до зарплаты». Было непонятно, какие насекомые и куда уносили его доходы, но надеяться на возврат материнских вливаний не приходилось. У него была особая форма амнезии, при которой память о долге исчезала, а аппетит к новым заимствованиям — рос. Просто чем быстрее он забывал о долгах, тем стремительнее росло его благосостояние — правда, в основном, в его воображении. А воображение было богатое: вечно он придумывал новые проекты, которые сгорали, как бумажные самолётики в костре.
Её материнское терпение, как старая гречка из трёхлитровой банки, давно отсырело и теперь начало подгнивать. А сегодня и вовсе пошло трещинами. И Валентина Петровна вдруг поняла с той кристальной ясностью, какая бывает только у женщин, уставших надеяться на благоразумие мужчин: во всём виноваты Юрины артефакты. Его дурацкие многорукие девицы, маски, амулеты, какие-то камни, похожие на окаменевшие бабушкины котлеты, и палочки, которыми он тыкал в пространство, чтобы «разогнать энергию». Весь этот паноптикум дешёвых сувениров и неработающих оберегов, который он тащил в дом, как тащит ребёнок с прогулки красивые фантики.
Не телевизор сломался — это они, треклятые, высосали из него душу. Не кость хрустнула — это они подставили ногу. Не гречка рассорила её с подругой — это они навели морок. И уж точно не случайно её папочка в небесной канцелярии разбухла до размеров диссертации — просто у кого-то на полке завёлся рассадник негатива. Валентина Петровна теперь отчётливо видела цепочку: Юра покупает очередную статуэтку — в доме что-то ломается. Юра читает мантры — у матери раскалывается голова. Юра медитирует — у матери хрустит кость. Слишком много совпадений для простого совпадения.
Она вздохнула и приняла решение: завтра — в церковь. Поставить свечку. Пожаловаться. Не вслух, конечно, а так, шёпотом, на ухо Всевышнему, который, она была уверена, всё равно всё слышит, но иногда прикидывается глуховатым. Примерно так же, как её покойный муж, когда разговор заходил о ремонте. Валентина Петровна не была фанатичной верующей — крестилась через раз, пост соблюдала постольку-поскольку, когда колбаса кончалась. Но церковь посещала, исповедовалась, причащалась. Так, на всякий пожарный. Мало ли. На исповеди батюшка обычно спрашивал: «Были ли прегрешения?» — и она честно отвечала: «Были, батюшка, но такие, что и рассказать стыдно». Он вздыхал, она кивала, и оба расходились довольными.
— Юра! — позвала она снова, уже громче, стараясь перекрыть его кухонную сонату. — Иди сюда, поговорить надо. И прекрати высекать эту искру — весь стакан извёл.