Ниновка далёкая и близкая. Глава 105

 

Осень 1943 года выдалась ранняя.

В сентябре уже прихватывало по ночам, а к октябрю лужи затягивало тонким, хрустким ледком. Обычно готовясь к зиме, Ниновка заквашивала капусту, солила огурцы, чинила крыши, утепляла погреба.

Но не в эту осень.

Соли не было.

Негде купить, негде выменять. Ни у кого не было.

Паша берегла, растягивала как могла, надеялась. Но наступило это утром, когда, перевернув берестяной туесок, она потрясла над ладонью. Ничего. Только пыль и запах. Поставила туесок на полку и долго смотрела на него. Без соли не засолишь капусту.

Без соли не переживёшь зиму.

С начала войны соль исчезла — будто её и не было. Артемовское месторождение, главную соляную жилу страны, захватили немцы. Остальное шло только для армии.

В Новооскольском районе, при оккупации, запасы выгребли подчистую. А когда в феврале 1943-го пришла советская власть, возить соль было не на чем — пути перебиты, лошади на фронте.

В колхозах соли не давали вовсе. Рабочим по карточкам — по горсти в месяц, а колхозникам ничего.

Бабы у колодца говорили, что пробовали землю с солончаков отстаивать, выпаривать в печи — горькую, противную.

Но Паша на такое не шла. Соль, настоящая, была нужна для жизни. И она её найдёт.

Лида стояла рядом — молчала, смотрела на мать. Шестнадцать лет, глаза серьёзные, руки не девичьи — натруженные, с въевшейся в кожу землёй.

— Пойдём, — сказала Паша.

Лида не спросила куда. Знала. Слух прошёл по Ниновке ещё на прошлой неделе — у кого-то в Уразово соль есть. Может, и брехня. Но другого не было.

Собирались до рассвета, у Авдотьиного двора. Пришли шестеро — Паша с Лидой, Авдотья Коноплёва, Дуняша Петрова, Настасья с Центральной улицы и старая Дарья, которая хромала, но шла — потому что и у неё соли не было.

— Далеко ль до Уразова? — спросила Дуняша, кутаясь в платок.

— Верст девяносто, — сказала Авдотья. — Туда-обратно — сто восемьдесят. Не ближний свет.

Настасья вздохнула, перехватила узел поудобнее. Дарья промолчала. Паша ничего не сказала — только затянула потуже пояс на старом зипуне.

Стояли молча в темноте, переминались с ноги на ногу. Над Осколом висел туман. Октябрь уже дышал холодом, земля была жёсткая, подмёрзшая.

— Ну, — сказала Авдотья. — С Богом.

И пошли.

Дорога на Уразово шла полем — через холмы, через балки, мимо чужих деревень. Поначалу шли молча. Потом Дуняша не выдержала — заговорила. Она всегда так: молчит, молчит, а потом слова идут сами.

— Слыхали, Настю-то в тюрьме держат уже больше года...

— Слыхали, — коротко отозвалась Авдотья. — Живая хоть?

Никто не ответил.

Лида шла рядом с матерью, плечо в плечо. Дорога неровная — то подъём, то спуск, то вымоина поперёк дороги. Ноги скоро начали гудеть. Она не жаловалась. Все шли — и она шла. Паша иногда посматривала на неё сбоку — молча, коротко.

Лида ловила этот взгляд и чуть улыбалась — мол, всё хорошо, мама.

К полудню вышли на большак. Здесь дорога была разъезжена — следы колёс, копыт, чужих сапог. Кто ходил, кто ездил — непонятно.

Авдотья сказала:

— Держимся кучей. По сторонам не глазеть.

Дарья к тому времени захромала заметнее — подвернула ногу на камне. Лида пристроилась рядом, взяла её под руку. Старуха поначалу отмахнулась, мол не надо, сама. Потом всё же оперлась — тяжело, молча, с достоинством человека, которому трудно принимать помощь.

— Далеко ещё? — тихо спросила Лида.

— Дойдём, — сказала Дарья. — Куда денемся.

Шли ещё долго. Поля кончились — пошли перелески, потом снова поля, серые, осенние, пустые. Ветер тянул с севера, забирался под платок, холодил уши.

Настасья достала из своего узла краюху хлеба, разломила на всех поровну — молча, без слов. Ели на ходу.

В Уразово пришли под вечер. Пришли не напрасно: соль была. Продавали из мешка — у одного двора, тихо, без огласки. Очередь стояла небольшая, своих хватало.

Паша отдала последнее, что было — платок, хороший, праздничный ещё, довоенный. Смотрела, как его берут, как прячут. Не пожалела. Взяла кулёк соли, крепко прижала к груди.

Переночевали в чужой хате — хозяйка пустила, не спросив ничего, только сказала: на полу, и места хватит. Легли вповалку, не раздеваясь.

Лида прижалась головой к материнскому плечу, её тепло успокаивало. За окном был чужой двор, чужое небо, чужая тишина. Но рядом была мать — и это  самое родное.

Обратно вышли на рассвете. Дорога домой всегда кажется длиннее. Ноги уже знают, чего им стоит каждый шаг — и молчат, и несут.

Лида шла и думала ни о чём — или обо всём сразу, как бывает в долгой дороге, когда мысли текут сами, без спросу. О Гришке думала. О том, что его уже два года нет. О Поле, которая трудно привыкала к жизни после погреба. О том, что зима будет долгая, и соли теперь хватит — на капусту, на огурцы, на всё. Дойдём. Куда денемся.

Паша шла рядом — прямая, молчаливая, с кульком соли под мышкой. Ни разу не пожаловалась. Ни разу не остановилась лишний раз.

Ниновку увидели к вечеру второго дня — сначала колокольню над горой, потом крыши, потом Оскол внизу, тёмный, осенний.

Лида остановилась на минуту. Посмотрела.

— Дома.

Паша остановилась рядом. Посмотрела туда же. Потом тронулась дальше — молча, ровным шагом, как шла всю дорогу.

Шли уверенно. Мать и дочь. Несли соль. И это было главное.

     Продолжение тут: