Глава 1. Терминология и методологические уточнения

         
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.   Вечные вопросы Библии.От библейских парадоксов к историческому насилию и бунту личности


Прежде чем перейти к анализу исторических событий, необходимо прояснить позицию автора и используемый терминологический аппарат. Это позволит избежать двойственности в оценках и обвинений в смешении жанров — научного и теологического.
                1.Использование терминов «Теодицея» , «Теодицея войны»  и  «Анти-теодицея»

              Термин «теодицея» был введен Лейбницем(  1646-1716  )  для философского обоснования совместимости страданий в мире с убеждением в том, что миром правит  добрый и всемогущий Бог. Однако автором первой христианской теодицеи был  еще блж. Аврелий Августин( 354-430 ) , который примирил  всемогущего , доброго Бога и зло, так как всю ответственность за несовершенство мира несет не Бог, а человек, поскольку  он обладает свободой воли.  Лейбниц к аргументу Августина о  происхождении зла из свободы добавляет, что физическое зло  попускается Богом  как «воспитательное средство».
    Другой подход - концепция Иринея Лионского (II в.),  рассматривающая зло  как необходимый инструмент развития. Согласно Иринею,мир несовершенен намеренно, чтобы через преодоление трудностей и зла человек развивал добродетели.Зло необходимо для того, чтобы добродетель  человека была осознанным выбором, а не принуждением.Т.е. зло   — это   «среда для эволюции души».
    Подавляющее большинство классических подходов к решению проблемы теодицеи, в сущности, сводятся либо к тому, что предложил Августин, либо Ириней.( Концепция Аврелия Августина  рассматривается далее).
    Однако  опыт массовых страданий и смертей в ХХ веке заново  поставил проблему теодицеи. Под вопрос было поставлено и само Божественное всемогущество. Одним из первых, кто пришел  к этому кризису, был  русский философ и религиозный мыслитель С.Л. франк.Вначале  Франк  рассматривал теодицею как попытку оправдать Бога, примирив его благость с существованием зла, решая проблему традиционно, в духе блж. Августина.  Однако  в ходе Второй мировой войны Франк  пересмотрел свои взгляды и  отказался от идеи всемогущества Бога и от теодицеи.Мир трагичен, спасение миру обещано лишь в будущем.Вместо Бога-вседержителя предлагается образ Бога, беспомощного перед злом, но разделяющего страдания. Сомнение во всемогуществе Бога подрывает саму возможность теодицеи.
       Ввиду того, что классические способы богооправдания как правило слишком абстрактны и не работают  перед лицом конкретных страданий и теми, кто вынужден их претерпевать,предлагаются  новые подходы к теодицее, которые не  вписываются в классическое учение, поскольку  ставят всемогущество и справедливость Бога на второй план, о чем не могло идти и речи в более ранних подходах:любое всемогущее существо, которое способно предотвратить  ужасы войны и  пр, но не делает этого, не заслуживает какого-либо оправдания.
       Критик может заметить , что  выражение «теодицея войны» является терминологически некорректным. Классическая теодицея пытается оправдать Бога при наличии зла. В данной книге этот термин  используется метафорически, т.е. не в узком богословском смысле, а как обозначение идеологического механизма, с помощью которого система оправдывала насилие, прикрываясь именем Бога.
       Говоря  о «теодицее  войны», автор  имеет в виду не «критику Бога» перед лицом массовых убийств в войне, а попытку религиозного оправдания войны  «божественным планом»,«божественной необходимостью» и пр., т.е.  то, как система  "использует " теодицею.Этому механизму  противопоставлена  традиция «анти-теодицеи» , рассматриваемая как протест личности против  насилия. Анти-теодицея не является отрицанием веры, но становится защитой от попыток использования механизмов теодицеи для легимитизации войн .Это этический бунт: никакая «высшая цель», никакой «государственный интерес» и никакая «воля небес» не могут быть приняты как оправдание страдания конкретного человека здесь и сейчас.

                2. Статус источника: Евангелие как нормативный текст


      Для целей данного исследования текст Евангелия рассматривается не как объект веры или «объективная хроника», а как базовый нормативный документ.
Обращение к тексту Нагорной проповеди обусловлено не конфессиональными причинами, а тем, что данный текст является первоисточником этических норм, официально декларируемых христианством.
Для анализа средневековой системы этот документ необходим как базовая точка отсчета. Чтобы понять механику "спайки" церкви и государства, нужно сопоставить конкретные исторические действия соборов с теми текстами, на которые эти соборы ссылались как на высший авторитет.Без анализа этого первоисточника невозможно оценить масштаб последующих юридических и догматических искажений, совершенных Системой.
     Автор сознательно дистанцируется  от догматических споров о природе Христа. Для целей  исследования  важно другое - столкновение двух непримиримых логик  :  с одной стороны, — радикальный этический призыв Евангелия, с другой — политический прагматизм Средневековья.
    Для неверующего (или скептика) Нагорная проповедь имеет колоссальное значение не как «слово Бога», а как высшая точка этического радикализма в истории человечества. Даже если рассматривать текст Евангелия исключительно как человеческий документ, он ставит планку, которую невозможно игнорировать. Это ультиматум насилию.
    Цитируя  Иисуса или используя термины вроде "Царство Божие", автор  обращается  к первоисточнику, на котором была построена европейская цивилизация. Цель автора -—  найти ответ  (показать): как и в какой момент слова  Христа о «любви к врагам» были переплавлены в оправдание войн.

                3.    Исторический Иисус  и Иисус «идеологический»

     Критика может указать на то, что исторический Иисус был радикалом-апокалиптиком, чья риторика содержала элементы метафизического насилия (Суд, геенна).Автор принимает этот тезис, однако, принципиальное различие заключается в субъекте этого насилия. В евангельском тексте право на Суд остается исключительной прерогативой Бога в конце времен. Средневековая же система произвела узурпацию этого права. Данная  работа посвящена именно этому подлогу: как эсхатологическое ожидание Божьего суда было превращено в административную технологию земного насилия и подавления личности.

                4.  Влияние Льва  Толстого

      Читатель может заметить в тексте влияние этического рационализма Льва Толстого.  Его метод позволяет обнажить разрыв  между провозглашенной этикой и политической практикой, который соборная система на протяжении веков пыталась скрыть за сложностью догматов.
Таким образом, книга строится не на споре с Богом, а на анализе технологии подмены смыслов  : как и какими методами «сакральный меч» был вложен в руки государства и почему этот процесс стал возможен внутри христианской традиции.
     Критика может упрекнуть  автора  в том, что в работе  Лев Толстой порой заслоняет собой исторического Иисуса. Но это неизбежно: там, где историческая наука бессильна дать этическую оценку кострам Инквизиции, вступает голос совести — и в этом смысле традиция Толстого, Иова и Экклезиаста является для  автора  единственно возможным противовесом средневековой "сакрализации меча".

                «Смешение жанров»

    Это "смешение" —  намеренный прием.  Автор  исследует  не "голую историю" и не "чистое богословие", а историю идей в их политическом воплощении.Для  этой задачи неважно, является ли Евангелие "объективной хроникой", важно, что Соборная система относилась к нему как к хронике.  Евангелие в данном случае является  "чертежом", который средневековые "инженеры власти" перерисовали под свои нужды. Автор цитирует Вермеша, Флуссера и др ученых,чтобы показать реальный контекст, и цитирует Писание, чтобы показать, как этот контекст был искажен идеологами «спайки» церкви и государства.