Румынские сказки. 41

=====
     Из проекта Самоглядное Зеркало, Самогляд Родаруса. Энциклопедия сказок Русского мира. Сказки родственных народов.
     Здесь приведены 41 румынская сказка.
=============
     Румыны, романы, романи, ромынь.
     В этногенезе румын участвовали также даки, геты, юго-восточные славяне, болгары, русины, валаши, влахи, волохи.
     Общаются румыны на румынском языке балкано-романской подгруппы восточно-романской группы индоевропейской семьи языков. Язык румынский в разные времена назывался по-разному, что отражало историю народа, называли его дако-румынским, валашским, валахо-молдавским. Сложился этот язык на основе разного рода диалектов племён, приходивших на Балканы во времена Римского здесь владычества. В лексике румынского языка много заимствований из славянских языков.
     Из множества племён, участвовавших в сложении румынского народа, нации, выделяют фракийцев, как основу, и несколько субстратов, таких, как славяне с римским и русским влиянием, даки, геты, валахи. Всё это смешение племён можно разделить на два ствола, романизированные, их больше и славянизированные. Наверное, поэтому и окончательный выбор этнонима пал на романскую сторону, нация стала себя называть румынами.
==========
     В разное время эта мешанина народов подвергалась попыткам быть прикарманенными то Венгрией, то Австрией, то Византией, то Османией, то Турцией, то Россией. Ко всем этим внешним угрозам добавлялся и внутренний межплеменной раздрай. Поэтому и интерес к Молдавии и Валахии, из которых позже и была составлена Румыния у внешних игроков был не сильный: ни налогов собрать, ни армию набрать. А внутри постепенно сформировывалось своё национальное ядро, которое с 14-го века начало сформировывать свои, сначала квази-государства типа Княжеств, затем и государства.
     Румынские национальные лидеры в конце концов выбрали в качестве опоры Российскую Империю, воевали на её стороне во время Русско-Турецкой войне в 1877-м году. После победы России, Российская Империя посодействовала в получении Румынией статуса полноценного государства в формате Королевства. Это произошло в 1881-м году.
==============
     В румынском сказочном фольклоре сошлись культурные достижения фракийских, римских, славянских народов. Сюжеты румынских сказок насыщены уникальной многосторонней мифологией. Здесь есть сказания о сверхъестественных существах, истории о храбрых крестьянах, всё это сплетённое с суевериями и верой в сосуществование добра и зла.
     Румыния богата горами, ущельями, лесами. Охотники и собиратели необычных историй приносили оттуда удивительных сказочных персонажей, таких, как Стригой, это такой дух в виде беспокойной нежити, злой дух умерших, который частенько выходит из могилы. Кстати, Дракула 2-го века, именно оттуда родом.
     Есть в сказках Иеле, это напротив, прекрасные духи, но если что не так, то они могут быть и опасными, что-то вроде славянских русалок. Тоже живут себе поживают у озёр в их прибрежьях. Если кто забрёл в глубь леса и нашёл озерцо, то нужно быть осторожным, такая из воды глянет и с ума сведёт, а если откажешь с ней время проводить, то болезнь нашлёт на него, а через него и на детей.
     Без драконов в румынских сказках никак не обойтись, есть и у них такой, Балаур называется, многоголовый дракон, злой похититель, стража сокровищ.
     Мума Пэдурий, это лесная ведьма, что-то вроде русской Бабы-Яги.
     Приколич и Вырколак соотвествуют своим именованиям, это оборотни, принимающие обличье волка, собаки. А ещё могут шевелить небесные светила.
     Бог и Дьявол в румынских сказках являются сотворцами этого Мира.
===============
----------
Бабкин козел. (Румынские сказки)!!
..........
     Давным-давно, а может, и еще раньше, жили дед да баба. Были они бедными-пребедными. Все богатство - телушка одна, да и та невелика.
     Когда не осталось у них ни гроша, дед сказал:
     - Пойди, бабка, с телкой на ярмарку, продай ее.
     - Ладно, муженек, схожу,- ответила старуха. Накинула она на рога телушке веревку и поплелась. Увидели ее три брата. Были они ворами и решили обмануть старуху.
     Сказано - сделано.
     Разошлись все трое в разные стороны. Немного погодя подошел к старухе один из братьев.
     - Добрый день, бабка.
     - Добрый день сынок.
     - Продаешь своего козла?
     - Продаю, только это не козел, а телка.
     - Неужто телка?
     - А как же!
     - Ну уж нет!
     - Ей-Богу, телка! Да ты что, сам не видишь?
     - Козел это, бабка! Коли не веришь, спроси кого хочешь.
     Старуха перекрестилась, сплюнула: что за наваждение!.. Пошла она дальше.
     Вскоре навстречу ей идет второй из братьев.
     - Продаешь козла, бабка?
     - Продаю, сынок. Только это не козел, а телка.
     - Какая же телка?.. Ты что же, не знаешь, какую скотину продаешь?
     Перекрестилась старая и опять дальше побрела. Встречает ее третий брат и тоже самое твердит: козел да козел!
     Видит бедная бабка, что все в один голос называют ее телку козлом и совсем растерялась. Поддалась она на обман и говорит:
     - Ну, коли и ты говоришь, что это козел - видно, так тому и быть.
     - Беспременно, козел... А сколько за него просишь? Стали они торговаться, потом сошлись в цене, и заплатил ей третий брат по уговору. Купила бабка на эти деньги разную мелочь, на большее не хватило, и пошла домой. Встречает ее дед, спрашивает:
     - Продала телку?
     - Не телка это была, а козел.
     - Как козел?
     - Да так.
     Уставился дед на бабку, ничего в толк не возьмет.
     Рассказала бабка все по порядку, и дед сразу уразумел, что тут обман.
     - Вот оно что,- подумал он.- Ну, вы у меня расплатитесь с лихвой, братья-воры, найду на вас управу».
     Старик-то, оказывается, знал этих братьев, которые только воровством и занимались.
     Походил он по селу, Одолжил у одного мужика клячу старую и худющую, все ребра наперечет, а у другого взял в долг золотую монету. Дождался старик следующей ярмарки, сунул золотую монету кляче под хвост, сел на нее верхом и затрусил на ярмарку.
     Добрался он туда и стал в стороне неподалеку от трех братьев-воров. Стоит он позади своей лошади - как только она брюхо опорожнит, старик сразу же бросается палочкой навоз ковырять.
     Братья приметили, чем старик занимается, подошли к нему и спрашивают:
     - Зачем ты, дед все ковыряешься в навозе?
     - А как же, добрые люди! Я приехал на ярмарку закупить кой-чего, а лошадь денег мне еще не принесла.
     - Что-то непонятно ты говоришь. Лошадь тебе деньги приносит?
     - Такой уж у моего коня талан: что ни день - нахожу я в его навозе один, а то и два золотых, иногда и еще больше.
     - Ты что, шутки с нами шутишь?
     - Нет, какие тут шутки!
     Братья не поверили старику, но остались стоять на месте около стариковой клячи. Вскоре лошадь опорожнила брюхо еще два раза, а на третий нашел дед в навозе золотой.
     Как увидели это братья своими глазами, так и застыли, рты разинули.
     - Ишь ты,- зашептали они,- правда ведь! Давай купим у старика лошадь!
     Придвинулись они к нему поближе.
     Слышь, дед, как это выходит, что твоя лошадь золотые монеты приносит?
     Такой уж у нее талан. Я-то еще корму ей вдосталь не даю, потому что беден, а кабы кормил ее, как баре, овсом да ячменем, она не по одному золотому, а по нескольку штук в день приносила бы. Да вы и сами видите, что лошадь еле на ногах держится от голода.
     - А не продашь ты ее?
     - Что вы, что вы, как же мне ее продать? - Заплатим хорошо.
     У братьев-то расчет простой: «Подкормим мы лошадь как следует и сразу же вернем деньги, что истратили, да и разбогатеем скоро».
     Поторговались они, поторговались и хлопнули по рукам.
     Получил старик полную шапку золота и ушел.
     Как добрался он в деревню, тут же расплатился за лошадь и за золотой, а все остальные деньги себе оставил.
     Братья же воры побежали домой, почистили как следует конюшню, засыпали полную кормушку овса и привели лошадь. Жадные они очень были и надумали с самого начала много золота заполучить.
     Лошадь же, бедняжка, голодная и до овса охочая, потому что никогда его не ела, так наелась, а потом воды напилась, что тут же у самой двери и околела.
     На другое утро один из братьев прокрался к конюшне посмотреть, сколько добра им навалила лошадь. Пытается войти, да дверь никак не откроет.
     Кликнул он остальных братьев: Эй вы, тащите-ка сюда попону!
     А попона ему потому понадобилась, что лошадь полную конюшню золота, думает, навалила.
     Другие два брата выскочили из дому с попоной и тут же принялись его ругать, даже чуть не прибили за то, что он один в конюшню пошел,- ведь они клятву дали не ходить туда по отдельности, чтобы один другого не обманул.
     Поругались они как следует, потом поостыли и налегли все трое на дверь - открыть стараются.
     Открыть-то открыли, да наткнулись на лошадиную тушу, всю вздутую. Так и остались братья стоять с выпученными глазами.
     Как теперь быть?
     Надо найти обманщика-старика и деньги обратно получить.
     Сунулись они туда, сунулись сюда, долго его разыскивали и все-таки нашли. Помог им один купчина с ярмарки, который давно старика знал, кто он таков и откуда родом. Только пока братья искали, старик со старухой уж все обдумали.
     - Приготовь ты, бабка,- сказал он,- бычий пузырь и наполни кровью, а как увидишь, что идут к нам те три брата-вора, быстренько привяжи его себе на живот и зайди в дом. Главное, потом не пугайся, потому что я возьму нож и пырну тебя в живот, а на самом деле вспорю пузырь, так что кровь из него хлынет. А еще я сделаю метелку из кукурузных початков, поглажу тебя этой метелкой и скажу:
     Вставай-ка, бабка, поскорей, Вставай-ка, бабка, веселей! Как услышишь эти слова, сразу же встань, глаза протри и скажи: «Ну и крепко же я спала». Поняла?
     - Поняла, муженек, поняла,- закивала старуха. Но дед еще долго ее учил, что и как надо сделать. Через несколько дней видит бабка - издалека три человека к околице села подошли.
     Присмотрелась лучше. Они: три брата-вора.
     Побежала старуха домой, старика оповестить и сама сделала все, как он ее научил.
     А старик к тому времени уже кукурузную метелку смастерил и на печь положил.
     Вошли братья-воры в дом, даже не поздоровались и сразу же давай на деда кричать, за что, мол, он их обманул, в суд его за собой тянут.
     Старик-то догадался, что братья с клячей сделали, знал, какие они жадные, вот он и говорит:
     - Видать, вы лошади много овса сразу дали, она все съела, воды опилась, вздулась да и сдохла. Тут моей вины нет, не след вам было ей так много корма задавать, непривычная она.
     Но братья-воры только одно знают, в суд старика тянут. Лошади-то они теперь лишились и стараются хоть часть денег обратно вернуть.
     А бабка тоже раскричалась, что дед, мол, не виноват, что должны они сами на себя пенять.
     Старик велел ей замолчать.
     - Нет, не буду молчать!
     - Замолчи, говорю!
     - Нет, не буду...
          Старик тут вроде совсем взбеленился, выхватил нож, подскочил к бабке да и пырнул прямо в живот.
     Только он ее ударил, как хлынула кровь из бычьего пузыря, и бабка наземь повалилась - умирает, да и только.
     Остолбенели братья-воры, а старик как ни в чем не бывало говорит им:
     - Ну ладно, ребята, пошли в суд. Братья пошли за ним.
     Не успели они немного отойти, как вдруг старик остановился:
     - Знаете что, люди добрые, вернемся обратно, вы повремените малость, я оживлю свою бабку, а то жаль ее, сердечную. Потом пойдем судиться.
     - Как это ты ее оживишь, ежели убил?
     - Ну, это совсем нехитрое дело.
     Побежали братья за дедом посмотреть, как это он будет бабку воскрешать.
     Пришли они домой, старик тут же взял с печи кукурузную метелку и начал гладить бабку, приговаривая: Вставай-ка, бабка, поскорей, Вставай-ка, бабка, веселей!
     Как услышала старуха эти слова, встрепенулась, начала глаза тереть и говорит, словно только проснулась: _Ну и крепко же я спала!
     А братья ничего не понимают, друг на друга глаза таращат.
     Пришли они в себя, спросили деда:
     - Что же это, ты всех мертвых так оживляешь?
     - Всех, лишь бы померли.
     Начали братья-воры между собой перемигиваться и перешептываться - мол, хорошо бы заиметь метелку волшебную.
     - Своими ведь глазами видели,- говорит один, которому больше всех по душе метелка пришлась. Он все рассчитывал, сколько денег они заработают, ежели смогут мертвецов воскрешать.
     Начали они торговаться. Торговались, торговались, пока не сговорились: дали старику две шапки золота, забрали метелку и ушли с ней.
     Как пришли братья-воры домой, сразу же в конюшню бросились - коня воскрешать.
     Ничего не выходит.
     Попытались потом воскресить мужика одного из их села... Только тот умер по-настоящему, как все умирают, куда же его воскрешать!
     Помчались они сызнова к старику, ног под собой не чуют, об одном только и думают - связать его и потащить в суд.
     Но только старик тоже не сидит, сложа руки, пока они домой ходили, пока метелке испытание устраивали да обратно к нему возвращались. Вышел он из дому, наведался по очереди во все корчмы, что по дороге к суду, со всеми корчмарями сговорился, что они должны сделать, да тут же с ними и расплатился.
     Прибежали к нему братья-воры, трясутся от злости, а он им говорит:
     - Пожалуйста, пойду в суд, почему не пойти, мне бояться-то нечего, я вам дал хороший товар, да вы его попортили. Только погодите чуток, возьму с собой мой кивер, что остался у меня с той поры, когда я солдатом был.
     Взял старик кивер и пошли они.
     На пути корчма. Старик говорит:
     - Остановимся малость, перекусим, а то устал я очень, да и есть хочется. Вы тоже со мной перекусите.
     Поели они, выпили, расплачиваться надо... Старик подзывает к себе корчмаря.
     - Эй, хозяин!
     - Что?
     - Выбей дно из бочки и угости всех вином, пусть пьют за меня, а то я иду с этими людьми судиться.
     - А кто платить будет? - спросил корчмарь, с которым дед еще ранее сговорился.
     - Как кто? Кивер заплатит,- ответил дед и отдал кивер корчмарю.
     Тот унес кивер в другую комнату и скоро вернулся, возвратил его деду и при этом низко поклонился, словно барину какому. А старик сразу же ушел с тремя братьями-ворами.
     Те снова перешептываться начали: что, мол, за кивер, который сам расплачивается?
     Вошел дед еще в одну корчму, потом в другую, третью, и всюду то же самое повторилось. Так шли они, пока братья не утерпели и спросили его:
     - Что это, дед, за кивер, который всюду за тебя платит?
     - Ну, сынки, это длинная история, кивер-то не простой, да так и быть, я вам расскажу, только коротко.
     - Расскажи, сделай милость, дедушка!
     - Это кивер волшебный. Он расплачивается за всякого и повсюду. Мне его подарил сам император, когда я еще молодым был. Воевали мы вместе, и я ему жизнь сохранил, от врагов спас.
     Надумали тогда братья-воры купить волшебный кивер и просят старика продать его.
     - Ну уж нет,- ответил дед,- а то останусь я вовсе ни с чем. Коня вы у меня убили, перекормили по своей жадности, с метелкой Бог знает, что сделали, только тоже испортили, а потом еще пришли ко мне и в суд потянули, а я уж до старости дожил и никогда не судился. Нет, больше продавать вам я ничего не буду.
     Лучше пойдемте в суд, пусть меня осудят, коли виноват, а когда из тюрьмы выйду, останется мне хоть кивер, а то все остальное я уж по вашей милости потерял.
     - Да нет, дедушка, ты уж нас прости, ошиблись мы, не подумали,- захныкали братья-воры, - не будем мы больше так поступать, а ты как следует нас обучи, что с кивером делать надо...
          - Да я вас и в те разы обучал, только чем я виноват, ежели вы никак в толк ничего не возьмете?
     - Теперь непременно возьмем, а тебе заплатим за кивер три шапки золота.
     Почесал дед затылок и задумался.
     - Знаете что?
     - Что? - спросили братья.
     - Продам вам кивер, да только вот с каким уговором.
     - Ну, говори быстрее.
     - Вы мне дадите три шапки золота и грамоту. А там напишите, что ко мне больше приставать не будете, что бы ни случилось. Согласны?
     - Согласны.
     - Ну, ударим по рукам, раз так.
     Написали они грамоту, взял старик деньги, а братья воры - кивер, разошлись каждый в свою сторону и больше никогда не виделись. Дед и на этот раз одурачил братьев воров, но они не могли ничего поделать - грамоту-то сами подписали, да и старик им послал передать, что все это он в отместку сделал за то, что они его первые обманули.
     А я кончил эту сказку, и все это такая же чистая правда, как...
          Те нивы, что вспаханы были овцой,
     Рога у свиньи, что увидел слепой,
     Который с клюкой проходил по дороге,
     С которым шутя поравнялся безногий,
     А после безрукий обоих поймал,
     И голый за пазуху всех запихал.
===============
----------
Богатырь. (Румынские сказки)!!
..........
===============
----------
Богатырь Прысля и золотые яблоки. (Румынские сказки)!!
..........
     Собрался чабан к хозяину в город. Притащил за уши беднягу осла из стойла и стал снаряжать в дорогу.
     Положил чабан на осла подстилку, на подстилку седло деревянное, на седло-сермягу. Подтянул подпругу потуже, посмотрел - ладно, можно теперь и товар нагружать.
     Взял чабан четыре большие тыквенные бутыли с молоком и повесил их на осла - две справа, две слева. Потом принёс восемь кругов овечьего сыру и их на осла навьючил: четыре справа, четыре слева. Ну, - думает, - хватит! Да не тут-то было: как раз накануне приехали два хозяйских сынка на сыроварню, - надо и их отвезти! Делать нечего, взял- чабан два коврика, бросил их на седло поверх сермяги, посадил на них ребятишек да не как-нибудь, а спиной друг к другу, чтобы не подрались в дороге, друг дружке глаза не выцарапали.
     Умаялся чабан. Стоит - пот с лица утирает. Вдруг - откуда ни возьмись - блоха: прыгнула чабану на рукав, с рукава на осла, посмотрела направо, посмотрела налево, и забилась в складки мягкой подстилки. “Посижу, - думает, - в тени. День-то сегодня жаркий. Сосну часок, а там погляжу, что будет”.
     Взял чабан в руки палку, свистнул, крикнул и погнал, осла по дороге в город. Солнце палит, а чабан всё идёт да идёт, - знай себе осла подгоняет. Пот градом с чабана льёт, ребятишек совсем разморило, у осла от тяжести ноги гнутся, а блохе что? Спит на мягкой подстилке, на ослиной спине, как в люльке, качается!
     Только к вечеру добрались они до города и въехали на хозяйский двор. Тут и блоха проснулась. Из-под подстилки выскочила, осмотрелась, а как увидала, что за гора возвышается у осла на спине, - расхвасталась, раскричалась:
     - Ай да я! Смотрите, добрые люди, какую я тяжесть тащила! Вот я какой богатырь! Никто со мной силою не сравнится!
     Так сказала блоха и прыгнула чабану на рукав.
     Носит чабан поклажу в дом, а блоха сидит у него на рукаве и смеётся:
     - И эта тяжесть мне нипочём! Вот я какие сыры таскаю!
     Разгрузил чабан осла и принялся ослаблять подпругу, чтобы снять с осла деревянное седло.
     Досада взяла блоху:
     - Ишь ты! Я на себе такую тяжесть несла и то не пикнула, а чабан за дурнем-ослом ухаживает. И осёл-то хорош - стоит, голову повесил, ноги согнул, чуть на бок не валится - совсем раскис. Я меньше его уха и то не жалуюсь. Дай-ка я его проучу, лентяя!
     Недолго думая, прыгнула блоха прямо ослу На морду и укусила изо всех сил.
     Вздрогнул осёл, брыкнулся, опрокинул бутыли - всё молоко разлил. Чабан рассердился да как ударит осла палкой - как раз по тому месту, где сидела блоха. Так стукнул - ничего от богатырской блохи не осталось.
     Ну что ж - так ей и надо: не работала, так не хвастай.
===============
----------
Богатырь Шперлэ. (Румынские сказки)!!
..........
     Шперлэ - вот как назвал своего сына один царь, а было это давным-давно. Когда я услышал эту сказку, очень этому имени подивился, тут же подошел к бабушке и спросил у нее, что же это за имя такое, но бабушка отослала меня к дедушке, дедушка же снял с полки святцы, перелистал всю книгу из конца в конец, имена всех святых больших и малых за все годы перечитал, но имени Шперлэ так и не нашел.
     Только когда дедушка протирал уже очки и клал святцы на место, сказал он мне, что, наверно, был тот царский сын очень ленив. Ибо что такое «шперлэ», как не потухший жар, и как же еще назвать того, кто вечно возле печи сидит да щипцами золу помешивает, коли не Шперлэ. Тут мне все стало ясно, и сказал я, что, конечно, так оно и было.
     Ну, а раз так, надо ли объяснять, почему нравилось Шперлэ плескаться с утками и гусями в пруду, а затем валяться с поросятами в непролазной грязи?
     Рассказываю я вам об этом, чтобы вы поняли, почему невзлюбили Шперлэ и царь, и все придворные; они считали, что он у всех под ногами. В кого он такой уродился, не знаю, потому что царь и царица были люди как люди, а два старших брата Шперлэ так же походили на него, как день и ночь, а может, и того меньше.
     Были его братья статные, как дубы, такие сильные, что могли бы, кажется, землю надвое расколоть, и притом такие умные, что знали все тайны земные, как свои пять пальцев. Но это все присказка, сказка будет впереди. У царя, как у всякого доброго христианина, было свое поле, где он осенью и весной сеял так же, как и мы сеем, если есть где посеять, а летом собирал урожай так же, как и мы собираем, если есть что собирать.
     Только одно было у него по-иному: на наших полях вырастает и осот и куколь, да головня порой пшеницу попортит, а у царя не то: на его поле у пшеницы стебель золотой, а колосья из драгоценных каменьев, так что и смотреть на них глазам больно.
     Хорошо шли дела у царя, и в скором времени стал он хозяином зажиточным: и скота в хлевах у него немало, и закрома зерном наполнены, да и деньжата на черный день отложены. Привалило человеку счастье, да и только! Но счастье-то - оно, слышь, переменчиво. Вдруг возьмет да и уйдет, скажем, от меня к тебе, а то и обоих стороной обойдет и отправится к черту на кулички.
     В один прекрасный день проснулся царь в великой печали. Горе, горе! Что такое? Вот так штука! Караул! Да что случилось? Слышь, этой ночью заявился кто-то, словно из-под земли вырос, и вытоптал все царское поле.
     Да не говорите! Так оно и есть! А что же сторожа-то смотрели? Как будто они что-нибудь понимают.
     И пошло в тот год у царя все шиворот-навыворот.
     - Научите, что мне делать? - спрашивает царь у советников.
     Всяк советник свой совет подает. Один говорит:
     - Надо бы позвать владыку, молебен отслужить. Другой возражает:
     - А я бы вот что сказал, великий царь: не надо на другой год сеять, и весь сказ!
     - Так, по-твоему,- спрашивает царь,- чтобы мышей извести, надо дом спалить?
     Только когда совет к концу приходил, поднялся один советник поумнее и сказал:
     - Будут у нас хорошие сторожа, так нечего бояться. Аминь! Но где найти такую охрану? Уж конечно, не мы охранять будем, да и не вы, у нас с вами и своих забот по горло. Кто же тогда?
     Глядь, выходит вперед старший царский сын - он, мол, поле устережет, и все будет в порядке.
     - Хорошо, дорогой мой,- сказал ему отец. - Иди и помни, что в эту ночь ровно год исполнится, как мое поле повытоптали.
     Отправился царевич на великий подвиг. С головы до ног в кольчугу закован, в руке - тяжелая палица, на бедре колчан с отравленными стрелами. Пошел врага в смертном бою одолевать.
     Все придворные очень на царского наследника надеялись, но не даром в пословице говорится: к хваленой груше не иди с большой торбой.
     Меня же смех разбирает, да и только, ей-Богу! А если кто из вас хочет узнать почему, так пусть потерпит: сам все поймет из моего рассказа.
     Вышел витязь на середину поля, выбрал себе местечко поудобнее и притаился за чертополохом, словно охотник ночью в засаде: постелил себе мягкой травы, осмотрелся вокруг, снял кожух, положил его под голову и, как добрый страж, растянулся на земле.
     Вот лежит он, глаз не смыкает, звезды на небе считает, лежит не спит, ждет. Вдруг около полуночи слышит он, как подле него - хруст-хруст-хруст.
     Стало ему вдруг как-то не по себе: ноги и руки ослабли, в горле ком какой-то застрял, вот-вот задушит. Сунул царевич руку в колчан, достал стрелу, наложил ее на тетиву, натянул, хотел выстрелить. А в кого? В того, что подле него хрустит. Но тут взошла полная луна, и увидел витязь малюсенького мышонка. Увидел - да как закричит:
     - Стой, я тебя застрелю!
     - Не надо, не стреляй!
     - Нет, застрелю - это ты поедаешь посевы моего батюшки!
     Но мышонок-то, слышь, шмыг - и в кусты. А из кустов на целую сажень в землю ушел, потому что не так был глуп, чтобы с самим царским сыном в спор вступать.
     Витязь наш успокоился, поднялся, осмотрелся, решил, что опасность миновала, и - прости его Господь - опять растянулся на земле.
     Вот так-то!
     В те поры - может, вы о том знаете, а может, и не знаете - являлись по ночам всюду, где им только не вздумается, двенадцать небесных кобылиц, а вел их за собой волшебный жеребец. Жеребец тот и кобылицы много вреда людям причинили, но совладать с ними никто не мог, потому что, как только они в путь отправлялись, начинал дуть ветерок, сладкий, нежный. Никто в целом свете не может так усыпить человека, как тот сладкий ветерок.
     В ту ночь, когда сторожил царевич нивы золотой пшеницы, тоже поднялся вдруг нежный ветерок. Вслед за ним пустились в путь двенадцать кобылиц, а волшебный конь впереди. Случилось все так же, как и в прошлом году. Спал витязь, сны сладкие видел, наутро проснулся, глядь - на поле ни колоса, словно косой оно скошено. Схватился царский сын за голову и побежал во дворец доложить обо всем царю.
     - Ну что, добрый молодец, с большой удачей тебя?
     - Где там, с великим горем! Так и так. - И рассказал он о мышонке да и о всякой другой чертовщине.
     Повздыхал тут царь над такой Божьей милостью, но все же оставалась у него надежда, что в следующем году второй сын лучше с делом справится.
     Большое дело в жизни надежда, ничего не скажешь! Только я человек маленький и могу сказать лишь одно: и второй витязь тоже дал маху.
     На третий год поднялась в царстве великая суматоха - все в тревоге, в расстройстве, думают: погубит опять нечистый посевы, а сторожить в эту ночь уже некому.
     Оповестили все царство, во все города дали знать, что если найдется какой смельчак, то выдадут ему десять золотых, не считая одежды и других даров поменьше.
     Пришел один, пришел другой, но как узнавали о мышонке и всем прочем, рады были с самих себя рубашку отдать, только бы унести назад ноги.
     Я тоже пришел к царю и говорю, так, мол, и так, давай я тебе помогу.
     Царь меня спрашивает:
     - Чем же ты мне поможешь?
     - Слушай. Мы у себя в Молдове, как только увидим, что посевы все равно пропадут из-за птиц ли небесных, из-за жары ли, из-за засухи ли, то косим до срока и отдаем все на корм скоту. И тебе почему бы, твое величество, не скосить посевы, так ты хоть солому сохранишь.
     А царь подумал маленько и спрашивает:
     - Больше ничего не скажешь?
     - Ничего.
     Ну, коль так, ступай себе с Богом, кланяйся от меня жене своей и сыновьям, и всем в твоей деревне, и князю вашему, коль придется тебе его встретить.
     А я ему на это:
     - Будь здоров, твое величество, и всего тебе наилучшего.
     Видно, пришел я не вовремя, даром столько верст отмахал. Но утешал я себя тем, что как дело разумел, так его и сделал. А что сделано, то сделано.
     Что случилось дальше, узнал я уже позднее. Вот послушайте.
     В тот самый вечер, когда должны были опять налететь кобылицы, является к царю Шперлэ и просит отпустить его поле стеречь. Как закричит на него царь:
     - Тьфу ты, черт! Прочь с моих глаз!
     - Дозволь, батюшка, ради Бога, дозволь!
     - Пошел прочь, дьявол, не то смертоубийство случится..
          - Ей-Богу, батюшка, дозволь ты мне, а коли завтра поутру золотая пшеница не будет у тебя цела до последнего зернышка, можешь меня больше и по имени не называть.
     - Эх, чтоб ты сгорел, Шперлэ, будь ты неладен! Это ты-то пшеницу убережешь?
     - Я.
     - Ха-ха-ха,- рассмеялся царь, хоть и было ему вовсе не до смеха.
     И не то чтобы дал он Шперлэ свое благословение, но попросту никого другого не нашлось, чтобы идти в дозор. А так как никто не явился, Шперлэ в сумерках прокрался один-одинешенек в поле и стал столбом посреди его, как раз возле того кустарника, где сторожили два старших дурня.
     Через часок, после того как совсем стемнело, слышит он - хруст-хруст!
     Огляделся Шперлэ и видит мышонка; только заметил его, сунул руку в карман и вытащил крошки от мамалыги, вытащил и протянул на ладони мышонку.
     - На, маленький, кушай. Ну не будь дурачком, иди ко мне, иди, угостись маленько.
     Мышонок, думая, что Шперлэ такой же, как и те двое, что в прошлом и позапрошлом году сторожили поле, собрался бежать.
     - Ну, бери же, не бойся. Иди сюда, я тебя и капелькой винца угощу, потом мы с тобой потолкуем, а то мне одному скучно.
     Попервоначалу мышонок только усами шевелил, но после стольких уговоров свернул хвост крендельком и подошел к витязю.
     - Здравствуй!
     - Здравствуй!
     - Как поживаешь?
     - Слава Богу, ничего.
     Взял мышонок крошку с ладони Шперлэ и облизнулся. Видно, не был он избалован домашними лакомствами, и показалась ему мамалыга вкуснее осыпавшихся на поле зерен.
     Угостил Шперлэ-хитрец его мамалыгой, потом налил себе на ладонь из фляжки три капельки вина и протянул мышонку. Зверек язычок высунул и - раз-раз - вылакал все три капельки.
     - Хорошо винцо, братишка?
     - Хорошо, если еще есть, - отвечает мышонок.
     - Как не быть!
     И снова мышонок слизнул язычком три капли, и еще три, и еще три, пока совсем не нализался! Прямо как человек!
     Развеселился мышонок, стал рожи корчить, облизал себе усы и мордочку, оперся на хвост, стал на задние лапки, потом перевернулся через голову и запел: Спасибо, виноградник, за вино, И вкусное и пьяное оно.
     - О винограднике не думай,- говорит ему Шперлэ,- это не твоя забота. На еще, пей себе на здоровье. Но только не егози, я у тебя хочу кое-что спросить. Послушай, знаешь ты, что это здесь за чудеса на отцовском поле творятся?
     - Знаю.
     - А что делать, как присоветуешь?
     - Что я присоветую? Это дело легкое, дай мне еще одну ложечку из фляжки, тогда я тебе все и растолкую.
     Шперлэ-богатырь не поскупился - попотчевал, а зато мышонок его научил, что ему надобно делать.
     Выпил мышонок последнюю каплю за здоровье Шперлэ и говорит:
     - Теперь ты знаешь, что тебе делать надобно, смотри в оба. Доброй ночи!
     - Доброй ночи! И вот что еще, если выйдет все по-хорошему, заходи ко мне в гости, так, попросту, когда угодно!
     А теперь уже осталось рассказать совсем немножко. Около полуночи подул сладкий ветер. Парень спрятался в колючие кусты и ждет; как только начнут у него от сна глаза слипаться, а голова вниз клониться, колючки в него и вопьются, и опять он голову поднимает и глаза протирает. И снова, и снова... Так и не смог сон его одолеть, и прободрствовал Шперлэ до полуночи, когда спустился с неба волшебный конь и двенадцать диких кобылиц. Тут Шперлэ, не долго думая, хвать жеребца за узду.
     - Стой, убью!
     - Не убивай меня. Возьми себе уздечку, а меня отпусти; я уведу кобылиц, и поле твое цело останется. А как будет тебе что-нибудь надобно, встряхни уздечку, сослужу я тебе службу верную.
     Согласился Шперлэ, взял уздечку и отправился домой. А там завалился себе на печь и заснул, как убитый. Проснулся он поздно, только когда есть ему захотелось.
     Весь двор радовался радости царской.
     - Вставай, Шперлэ, сынок, дорогой мой богатырь, поднимайся с печи, садись обедать за праздничный стол, он в твою честь накрыт. Вот - красивые одежды я тебе в подарок приготовил и место оставил от себя по правую руку. Иди!
     А Шперлэ не шевелится,- видно, лень вперед него родилась.
     Потянулся он что было силы, зевнул так, что чуть скулу не свернул, и сел за праздничный стол; пил, ел, веселился да послушивал, как все его расхваливают.
     Вот прошло немного времени, и повадилась в царском саду петь птица с золотыми перьями. Никто не знал, что это означает, один только Шперлэ, как посмотрел на нее да услышал ее пение, понял, нарядился в красивые одежды, вынул из сундука уздечку, сразу встал перед ним конь.
     Шперлэ на коня сел, пришпорил его, и в тот же миг чудесная птица оказалась в его руках. И не птица вовсе, а, слышь, девица прекрасная, такая красавица, что ни вздумать, ни сказать, ни пером описать. На подобную красоту и смотреть-то больно. Слышал я, будто ума у нее была палата, что правда то или нет, сказать не могу.
     Говорят, полюбилась она Шперлэ, а Шперлэ ей тоже. Иначе, чего бы ей делать в царском саду, ведь не Шперлэ прилетел к ней, а она к нему.
     Сын царский и знать не хотел, ни откуда эта девица, ни сколько ей лет, о приданом тоже ни словечка не молвил, а спросил у нее только:
     - Пойдешь за меня?
     - Пойду,- говорит.
     - Матушка с батюшкой, благословите.
     - Вот вам Божье благословение.
     Поженились они. Владыка их обвенчал, я с женой свечи держал, а потом сыграли расчудесную свадьбу. А на свадьбе - стол праздничный, на одном конце стола - я, на другом - царь, жених с невестой - посередине, а напротив них мышонок из сказки.
     Можете мне поверить, что все так и было. Ведь если бы я всего этого не слыхал и не видал, как бы я мог наплести вам такого?
     Вы не смотрите, что я бедняк. Я, да будет вам известно, царский крестник, и сохрани вас Господь меня как-нибудь обидеть, отрезать у меня хоть одну борозду земли или украсть цыпленка; не жить вам тогда на белом свете!
     На этих днях жду я Шперлэ к себе. Он придет, как у нас заведено, с калачами и дарами. Как приедет, я вас тоже к себе позову, чтобы и вы на него посмотрели. А потом расскажу, что еще узнаю о богатыре Шперлэ - сыне царском, который и сам не сегодня-завтра станет царем.
===============
----------
Была у зверей грамота. (Румынские сказки)!!
..........
     Да, в старину чего только не бывало! Захотелось зверям по-людски жить, свои законы иметь и правила, установить, кто кого главнее и кому кого слушаться. Вот и стали они просить такой указ, грамоту письменную, где бы всё это было оговорено. Написал им бог такую грамоту, дал её волку, его и назначил главным правителем среди зверей.
     А волка сомнение взяло: где же ему, лесному жителю, такую важную бумагу хранить? Мало ли что может в лесу-то случиться. "Отдам я её собаке, она всё же в селе живёт, при доме. Так оно будет надёжнее", - подумал волк и отдал грамоту собаке.
     Ну, а собака тоже не стала держать у себя грамоту. "Как бы чего не вышло, - думает, - я на дворе живу, отлучаюсь. Отдам я грамоту кошке, она как-никак в доме живёт, при людях. Так оно будет лучше, спокойнее". И отдала грамоту кошке.
     Кошка оставила грамоту у себя, всё бы ничего, да вот беда: мальчишки-озорники ни житья, ни проходу ей не дают. Только выйдет кошка наружу, они давай гонять её. Однажды так загоняли беднягу - некуда ей податься, впереди костерок горит, она и махнула через него. Тут-то кошка и обронила в огонь грамоту - она под хвостом грамоту хранила. Конечно, сгорела грамота дотла.
     Вот с той поры и повелось: волк за собакой гоняется, требует грамоту, а собака за кошкой. Собака лает, рычит:
     - Веррни грамоту! Веррни грамоту! А кошка взъерошит шерсть дыбом, мордёнку ощерит, обернётся, шипит-мурчит:
     - Сгорела же! Сгорела же!
===============
----------
Витязь Агеран. (Румынские сказки)!!
..........
     Это было давным-давно, в те далёкие сказочные дни, когда владел всем белым светом Враль-царь. В те стародавние времена жила-была одна женщина, бедная-пребедная, второй такой не найти. Жила она неподалёку, во-о-он в той деревне, а в какой точно – сказать не могу, ведь с тех пор много лет прошло, а у меня и без этого дел и хлопот невпроворот.
     Вы-то верно слышали, что вчера вечером мой поросёнок опоросился свиньёй, а телок отелился коровой. Сами понимаете, что сейчас у меня от забот ум за разум заходит, не знаю за что раньше взяться, так что не удивляйтесь тому, что я запамятовал название села, в котором та женщина жила.
     Чтобы не затягивать речь, это ведь не пироги печь, скажу я вам, что у этой вдовы горемычной – вы уж не обессудьте, но я забыл вам поведать, что она вдовой осталась – не было на всём белом свете никого, кроме сыночка, совсем ещё маленького, всего несколько месяцев от роду, но такого ладного и пригожего, что не найти ему равного.
     Только вот какая беда – поп ни за что не хотел малыша окрестить, то одно говорит, то другое выдумывает, упёрся на своём и всё тут: не хочет его окрестить и не хочет. А что с попом сделаешь? Ничего не сделаешь! Ведь слово попа, как говорит наш дьячок Ион Скутурила, что на горе живёт, это святое слово.
     Бедная вдова по этой причине страсть как переживала и убивалась, не знала что ей делать, ничего не могла придумать. Однажды вечером когда сидела она как всегда пригорюнившись, вошли в её лачугу два незнакомых странника и попросили дозволения переночевать. Сперва вдова не соглашалась, но странники стали упрашивать, уверять, что они люди честные, идут издалека и в дороге очень устали. Упрашивали они её до тех пор, пока не уговорили. Позволила им вдова заночевать у неё.
     А раз уж приняла в дом, то сами, небось, знаете, как положено у наших горцев? Гостей следует накормить. И хотя в доме у вдовы было так пусто, что хоть шаром покати, всё-таки взялась она за дело и кое-что для странников состряпала, на стол подала. После ужина принялись они толковать о том, о сём, о пятом, о десятом. Зашла речь и о мальчонке и незнакомцы спросили как его звать.
     Некуда было вдове деться и пришлось ей рассказать, что поп её обижает и ни за что не хочет ребёнка окрестить, имя ему дать. Удивились странники такому делу, хотя, ежели говорить по правде, то не очень-то они поразились, потому как все сами отлично знали, ибо то были не простые смертные, а сам господь бог и святой Пётр.
     Прислушались они к жалобам и сетованиям хозяйки, пожалели её и решили сами окрестить ребёнка. Сказано-сделано. Святой Пётр взял мальчика на руки, а господь бог окрестил его и нарёк именем Агеран. Затем подарили они своему крестнику ружьё и спать легли, а на второй день на заре ушли они дальше по своим делам.
     С тех самых пор стал Агеран расти не по дням, а по часам. Всем людям на удивление, за день он вырастал больше, чем другие за год, а за год – вымахивал как за девять! Когда исполнилось мальчонке два года, таким он стал ловким да сильным, что никто с ним тягаться не мог.
     А уж мать как сыночком гордилась, – не могла на него наглядеться, только эту одну радость в жизни знала, весь день-деньской его ласкала и пестовала.
     Но не долгим было счастье материнское. Как-то утром, взял Агеран котомку, за спину забросил, ружьецо на плечо повесил и собрался в путь-дорогу. Не послушался он ни уговоров соседей, ни плача и мольбы матери, которая сулила ему каждый день самые любимые его яства готовить – лепёшки, пироги, творог с молоком и многое другое. Никого он не послушал и пустился в путь.
     - Что тут поделаешь, видать, так уж ему на роду написано», – вздыхали женщины в деревне.
     Вот идёт себе Агеран и идёт, конца-края дороги не видит, пока не очутился в лесу глухом, да таком огромном, что, казалось, нет ему ни начала, ни края, всю землю он покрывает. И в том громадном лесу ни одного дерева не было прямого, все как одно гнутые и кривые. Удивился Агеран такому делу, дальше сквозь чащобу пробирается и вдруг слышит жалобный голос. Прибавил он шагу, заторопился на голос. А тот всё гулче становится. Вдруг увидел он великана, величиной с гору, голова в тучи упирается.
     Это был Согнидуб знаменитый, охал-вздыхал он, громко на судьбу сетовал за то, что в лесу не осталось прямых деревьев и нечего ему больше сгибать, душу тешить. Как увидел великан Агерана потопал ему навстречу, на пути встал, слова доброго не сказал, а сразу же на бой вызвал. Агеран ничуть не испугался, не робкого он был десятка, только спросил:
     – Как ты хочешь со мной силой меряться – врукопашную схватиться, на мечах рубиться или из ружья палить?
     – Врукопашную схватимся, так побыстрее будет! – ответил Согнидуб.
     Сошлись они врукопашную и боролись весь летний день до самого вечера и второй день до обеда, но никак ни один одолеть не мог. Разгневался Агеран, схватил Согнидуба в охапку да вогнал его в землю по самые колени. Ожесточился и Согнидуб, собрался с силами и вколотил Агерана в землю по пояс.
     Вырвался Агеран, прыгнул как кузнечик, сгрёб великана и так о землю стукнул, что тот чуть насквозь всю твердь земную не пролетел, на ту сторону не проскочил. Хорошо ещё, что Агеран, человек милосердный и добрый, не хотел его смерти предать, а быстро схватил Согнидуба за волосы, на месте удержал и тут же вытащил из земли. Побратались молодцы и дальше вместе зашагали.
     Прошли они самую малость, как вдруг видят откуда-то летят булыжники и огромные камни. Свернули они в ту сторону и наткнулись на чудище раз в десять огромнее, уродливее и страшнее Согнидуба. Этот великан держал в каждой руке по громадной скале и колотил их друг о дружку, да с такой силой, что булыжники и камни откалывались и на три версты вокруг разлетались.
     Увидел Крушикамень – так звали страшилище – пришельцев, струхнул немного, но испуга своего не показал, а хватил кулаком по каменной горе, да так, что стёр её в порошок, повернулся к Агерану и вызвал его на бой.
     А того ничуть не утомили ни длинная дорога, ни борьба с Согнидубом и чувствовал он себя раз в десять сильнее, чем раньше.
     – Ладно, коли драться тебе охота, так тому и быть! – согласился он. – Только скажи, как ты хочешь со мною силой меряться – врукопашную схватиться, на мечах рубиться, или из ружья палить?
     – Врукопашную схватимся, так побыстрее будет! – решил Крушикамень.
     Не обменялись они больше ни словом, а сошлись врукопашную.
     Два дня с половиной боролись они, и только к обеду третьего дня сумел Агеран одолеть великана. Помиловал он его, не предал смерти, только заставил поклясться в верности и после того с ним побратался.
     Теперь, когда стало их трое, зашагали названные братья весело дальше, перешучиваясь и распевая песни, всем на диво и на радость. Шли они, шли, как вдруг увидели, что две большие горы, которые перед ними возвышались, вершинами друг в дружку колотятся. Такого чуда никто из них ещё не видывал.
     – Знаете ли вы, братцы, что это за диво? – спросил Согнидуб. – Коли не знаете, то меня слушайте! Ясное дело, что там творится что-то нечистое и сдаётся мне, что лучше нам другой путь выбрать, обойти это проклятое место, чтобы не оставить там своё мясо воронам, а кости волкам.
     Крушикамень тоже голос подал и сказал, что эти валящиеся друг на дружку горы, ничто иное как уши нашей земли-матушки. Вот они и шевелятся. А Агеран прикинулся, что не слышит о чём толкуют его побратимы, и знай себе вперёд шагает, назад не оглядывается. К вечеру, когда день с ночью аукается, добрались они до тех гор, которые всё ещё вершинами колотились.
     Тут-то и увидели они, что горы не сами по себе сталкиваются, а кто-то играет с ними. И был это великан раз в сто больше Согнидуба, и раз в десять огромнее Крушикамня. Звали чудище это Валигора.
     Не успели три побратима подойти вплотную к страшилищу, как он горы в покое оставил, повернулся к Агерану и заорал на него – чего, мол, тому надо в его владениях?
     Согнидуб от страху чуть не хлопнулся на землю в беспамятстве, а Крушикамень за спиной Агерана затаился, чтобы получше укрыться от ярости Валигоры.
     А что, вы думаете, Агеран сделал?
     Он-то хорошо знал не только свои силы, но и могущество дарёного ружья, потому вовсе не испугался рыка Валигоры, а схватился с ним врукопашную. Боролись они три дня и три ночи, пока Агеран не одолел и этого великана, и не заставил присягнуть ему в верности и послушании. Лишь после этого побратались они все четверо.
     Отдохнули молодцы хорошенько несколько дней, знать очень уж устали от борьбы, а затем снова пустились в путь дальний, хватило бы у нас только здоровья, потому как сказка не вся и далеко ещё до конца. Кто ей внимает – много узнает, а кто уснёт и тому неплохо – славно отдохнёт. Значит, шли они, шли, пока куда-то не дошли, ведь в жизни всегда так бывает: идёт человек, идёт, и куда-то обязательно дойдёт.
     Добрались побратимы до леса густого, где дичи водилось видимо-невидимо. А по середине леса раскинулась красивая поляна. Остановились они и решили на этом месте терем себе поставить. Сказано–сделано. Притащил Крушикамень камней и булыжников для стен, Согнидуб стены накрыл деревянной крышей, а Валигора, чтобы вокруг лучше видно было, смёл в сторону все холмы и горы, что перед теремом стояли.
     И трёх дней не прошло, а терем уж готов. Только, всем известно, что и в самом красивом доме надо позаботиться об еде. Голод не тётка, это хорошо знали наши побратимы и потому трое пошли на охоту, а Согнидуб в тереме остался – обед стряпать.
     На охоте Агеран своим ружьём столько дичи набил, что товарищи его еле-еле домой её дотащили, хоть силы им было не занимать. Да и как Агерану целую гору дичи не набить было, коли ружьё у него волшебное? Не сравнить даже с сегодняшними самыми лучшими ружьями с репетиром, о которых наш дьячок говорил, что ими за один миг можно тридцать человек уложить. Кроме того, ружьё Агерана и в зарядах не нуждалось – сколько бы он из него ни палил, оно всегда заряженным оставалось.
     А Согнидуб тоже потрудился дома на славу – нажарил и наварил на всю братию и сейчас ждал поджидал дружков своих, чтобы всё на стол выставить.
     Отдыхает он себе без забот, и, чтобы время скоротать и душу потешить, сгибает и корёжит деревья толстенные в три обхвата, что поблизости росли. Вдруг, откуда ни возьмись, предстал перед ним змеиный царь Салкотя. Бородища у него в девяносто девять саженей. Он учуял запах наготовленных яств и тотчас прилетел, чтобы чужим обедом полакомиться.
     Увидел его Согнидуб, испугался до невозможности, душа в пятки ушла, юркнул в какой-то закуток и замер там, как свинья в кукурузе, ни слова не смел вымолвить. А Салкотя наелся досыта Да и убрался в своё царство-государство.
     Едва он сгинул, как попытался Согнидуб что-нибудь на скорую руку состряпать, да толком ничего не успел, так что побратимы его поднялись из-за стола голодными и сердитыми, чуть не поколотили его от злости. А Согнидуб отошёл в сторонку пристыжённый, но ничего не рассказал о Салкоте.
     На второй день остался дома Крушикамень, а остальные на охоту ушли. Потрудился и Крушикамень на славу, будто самый лучший царский повар, состряпал такой обед, что впору на царский стол подавать, но Салкотя снова тут как тут, всё начисто съел, бородищей след замёл. Вернулись побратимы домой, а там одни крохи нашли; остались они голодными и чуть было Крушикамню не намяли бока в сердцах. А тот от стыда и позора не знал куда глаза девать и ничего им не рассказал о Салкоте.
     На третий день остался дома Валигора. Понадеялись на него названные братья, может хоть он сумеет накормить их как следует. Едва ушли они в лес, Валигора сразу же взялся за стряпню. Такой обед сготовил, что само Солнышко красное не стыдно попотчевать бы. Но проклятый Салкотя снова объявился, а Валигора до того испугался, что ни словечка не молвил, а лишь подальше схоронился. Салкотя спокойненько всё проглотил в два счёта и был таков.
     Теперь Валигора не знал куда от стыда деваться, когда увидел, что Агеран с побратимами с охоты возвращаются, а кормить их нечем. Нахмурился Агеран, рассердился на Валигору, но тот будто воды в рот набрал, ни словечка не сказал о том, что случилось.
     На четвёртый день решил Агеран дома остаться и обед сготовить, а остальных трёх послал в лес на охоту. Поставил оп на огонь четыре котла в девятьсот девяносто девять пудов каждый и сварил в них мясо, затем зажарил девятьсот девяносто девять диких быков и несколько сотен диких кабанов. Долго ли, коротко ли, состряпал он обед царский.
     Едва успел он всё приготовить, как и Салкотя примчался. Вломился он в дом, ни слова не сказал, даже доброго здоровья не пожелал, а в мгновение ока проглотил всё варево из одного котла. Но Агеран не растерялся – тут же сгрёб его за шиворот и вытолкал за дверь, а уж во дворе схватил за поповскую бородищу, расколол на двое толстенный бук и защемил бороду змеиного царя. От страха Салкотя и опомниться не успел.
     Пришёл он в себя чуть позже, когда вернулись с охоты побратимы Агерана, а как опамятовался, то ещё пуще испугался. Собрался он с последними силами, дёрнулся, вырвал из земли бук с корнями со всем и пустился на утёк волоча его за собой.
     Спохватился витязь Агеран и тотчас же вместе с побратимами бросился в погоню. Согнидуб расчищал дорогу в лесах непролазных, деревья во все стороны расшвыривал. Крушикамень крошил скалы зубчатые, а Валигора раздвигал на пути горы. Так грозно мчались они вслед за Салкотей, что земля под ними дрожала, ходуном ходила.
     Чуть было не настигли беглеца, но тот добрался до горловины земли и соскользнул вниз в змеиное царство, а Агеран с товарищами не солоно хлебавши наверху застряли. Посоветовались они, по всякому прикинули, и решил Агеран дальше по следу пойти. Изготовили они тотчас же длинную-предлинную верёвку, взялся Агеран за её конец и потихоньку-полегоньку спустился под землю.
     Три дня и три ночи шагал Агеран по этому царству подземному, но никого, даже мышенка малого, на своём пути не встретил. А на четвёртый день очутился он в державе Медян-князя. В самой серёдке державы этой возвышалась крепость медная, с медными воротами и мостами, а посередине крепости высился замок Медян-князя.
     Когда Агеран в крепость вошёл, там никого не было, одна только красна-девица – Медяночка – дочь князя. Услыхала она как медные ворота рухнули под ударом витязя, вышла ему навстречу и рассказала, что отца позвали к Салкоте-царю. Там все князья-змеи совет держат, как Агерана одолеть, лютой смерти предать. И ещё сказала она витязю, что до дворца Салкоти целых двенадцать лет пути.
     Собрала Медяночка Агерану на стол, а богатырь поел и зашагал дальше, да так резво, что за день проходил больше, чем другие за год. Через три дня оказался он в стране, где ходили только по серебру, да и дома все были серебряные. Этой страной правил Серебрян-князь. В его замке тоже никого не было, одна лишь дочь княжья – Серебрянка.
     Услышала Серебрянка, как обрушились ворота серебряные от руки Агерана, вышла ему навстречу и рассказала, что её отца вызвали к Салкоте-царю совет держать, как Агерана одолеть, лютой смерти предать. Понял витязь, что и здесь не след ему задерживаться, чуть подкрепился и дальше в путь пустился. Снова прошёл он за три дня больше, чем другой за четыре года и добрался до страны, где правил Злотен-князь.
     Подступил он к воротам золотого замка, ткнул их кулаком и разбил вдребезги. Затем зашёл он в золотой замок, но застал там только дочку князя – красавицу Золотинку. От неё он узнал, что её отец со всем своим воинством помчался к Салкоте-царю, совет держать, как Агерана одолеть, лютой смерти предать. Накормила Золотинка Агерана честь по чести и тот, не мешкая, вперёд зашагал.
     Спустя три дня дошёл он ещё до одного замка, такого блестящего и сверкающего, что глазам больно. Это был бриллиантовый замок Аламаз-князя. Застал он в замке только дочку змееву – красавицу Блестинку и её мачеху, старую ведьму Морщу.
     Как раз, когда Агеран переступил порог, злобная ведьма набросилась на Блестинку и принялась её бить, да так колотила, что только искры сыпались. Увидела Морща Агерана, уставилась на него и так пасть разинула, что верхней губой крышу замка достала, а нижней – погреб глубокий. Хотела она тут же витязя проглотить, и обязательно проглотила бы, не подвернись ему под руку большая башня алмазная.
     Схватил он её и с такой силой метнул прямо в разинутую пасть змеюки, что и башня и сама ведьма в прах рассыпались. Но перед тем, как испустить дух, старая колдунья успела взреветь, да так, что вся змеева держава подземная содрогнулась.
     А Блестинка на радостях бросилась к Агерану на шею, и ну обнимать его, целовать. И как ей не радоваться, коли он избавил её от Морщи, которая каждодневно бедную девушку избивала, всячески над ней измывалась. Поблагодарила она его от всей души и наказала тотчас же пойти на конюшню, оседлать коня с восьмью ногами и гнать куда глаза глядят, только бы не повстречаться с царём змеев и его воинством, а то несдобровать витязю, не миновать ему гибели.
     – Мой отец – Аламаз-князь помчался сейчас к Салкоте-царю, чтобы вместе совет держать, как тебя одолеть, лютой смерти предать. Они, верно, услышали как заревела Морща и сразу же сюда прилетят, а коли тебя здесь застанут, то на кусочки изрубят.
     Слушает Агеран слова красавицы, но никак уйти от неё не может, сердце не позволяет. Сразу же полюбил он её. Но Блестинка так его упрашивала, так умоляла, что уступил он. Вскочил на волшебного коня и погнал, что есть мочи, но только не домой, как девушка наказывала, а как раз наоборот – навстречу змеиному воинству, по дороге к дворцу Салкоти-царя.
     Мчался Агеран на своём коне быстрее мысли человеческой, и вдруг увидел, что ему навстречу огромная туча летит, до самых небес тьмой клубится.
     А это, оказывается, скакал ему навстречу Аламаз-князь с войском своим несметным, что песок морской. Почуял он беду и кинулся сломя голову домой. Агеран, не долго думая, как только разглядел в клубах пыли змеиные полчища, сразу вскинул чудесное ружьё и палить принялся.
     Падали перед ним змеи, что трава под косой. Через полчаса остался в живых один лишь Аламаз-князь, но и с ним витязь быстро расправился: огрел его прикладом ружейным да так, что тот сразу же ноги протянул.
     Но до конца дня Агеран ещё немало потрудился: пришлось ему тогда же одолеть ещё армии князей змеиных Злотена, Серебряна и Медяна. Весь день-деньской, до позднего вечера сражался он с ордами змеев, пока всех не перебил своим ружьём. К вечеру, куда ни глянь вокруг, всюду убитые валялись.
     Расправился Агеран со всеми змеями и их князьями и погнал коня дальше, нигде не останавливался, пока до дворца Салкоти-царя не домчался. А тот от страха за печь спрятался, знал ведь что Агеран с человечьего света вниз спустился, все его полчища одолел и сейчас за ним пришёл. Как увидел он Агерана воочию, тут же лопнул от страха и разлетелся на тысячу клочков крохотных. Агерану же нужна была только борода Салкоти, потому что была эта борода не простая, а волшебная. Отрезал он её, забросил за спину и обратно к горловине земли поскакал, а по пути прихватил всех четырёх девушек.
     Тем временем три его товарища – Валигора, Крушикамень и Согнидуб – терпеливо ждали, чтобы их старший побратим вернулся и они вытащили его из змеиного царства в человечий мир. Домчался Агеран до горловины земли, привязал к верёвке, по которой когда-то опускался, большую плетёную корзину, посадил в неё Медяночку и за конец верёвки дёрнул, подал, значит, знак, чтобы наверх подняли. Отправил он Медяночку для Согнидуба.
     Через три дня опустилась пустая корзинка обратно. Сейчас Агеран послал наверх Серебрянку для Крушикамня. А ещё спустя три дня вытащили побратимы наверх Золотинку, суженую Валигоры. Наконец, последним пришёл черёд Блестинки, наречённой самого Агерана.
     А когда спустилась корзина в последний раз, чтобы и Агерана на землю доставить, решил он испытать верность побратимов своих. Завёл в корзину своего восьминогого коня и рядом с ним положил несколько булыжников побольше, да потяжелее, чтобы наверху не сомневались, кого именно на землю они тянут.
     Но побратимы Агерана, когда увидели, что Блестинка краше их наречённых, обозлились до невозможности и решили убить витязя.
     Потянули они вверх корзинку и, думая, что в ней Агеран, прикинулись будто упустили нечаянно конец верёвки. Вот и рухнула корзина вниз, да с такой силой, что рассыпался бедный конь в прах. Остался Агеран в подземном царстве один-одинёшенек, как перст, в печали и расстройстве.
     Прикидывал он так и этак, как ему быть, чтобы наверх выбраться, и наконец придумал сплести из бороды Салкоти длинную-предлинную лестницу, длиннее горловины земли и по ней из преисподней на землю светлую выбраться.
     Сплёл он лестницу, а затем поймал пичугу какую-то, что внизу летала, змеиную падаль клевала.
     Поймал витязь пичугу, да так хорошо её обучил, что она во всём его слушалась. А когда пичуга большой выросла, привязал он к её лапке конец лестницы и швырнул вверх, что есть мочи. Выпорхнула пичуга на землю светлую человечью, полетела меж деревьями и кустами и крепко-накрепко запутала лестницу в их ветвях. Агеран как раз на это надеялся.
     Чуть только увидел он, что лестница уцепилась и не колышется даже, полез по ней вверх и после долгого и трудного пути снова на земле очутился. Здесь первым делом освободил он бедную птаху, которая тоже запуталась в ветвях вместе с лестницей, и от голода чуть не погибла. Выпустил он пичугу на волю и пошёл свою наречённую искать.
     А Блестинку, из-за её красоты несравненной, другие княжны обижали и притесняли. Заставляли прислуживать им с самого рассвета до тёмной ночи: двор подметать и убирать, воду таскать, свиней в поле водить-сторожить. А есть ей давали только заплесневелые корки. Совсем извелась бедняжка, только о том и думала, как бы в свои родные края вернуться, но дороги не знала.
     Так и нашёл её Агеран в слезах и горе. Она как раз стерегла в лесу большое стадо свиней. Загорелась душа его гневом-ненавистью к своим побратимам и их жёнам. Пошёл он прямиком к тому терему, который они вместе когда-то возвели, и, не долго думая, убил неверных товарищей, предателей. А жён их он в монеты обратил: Медянку – в медные, Серебрянку – в серебряные, а Золотинку – в золотые. Затем взял он с собой Блестинку и в путь с ней пустился – в родную деревню к матушке любимой которая до того постарела, что уж еле ноги передвигала.
     А там сыграли они свадьбу на славу, закатили пир на весь мир, позвали на пир людей добрых со всех концов света и одарил их Агеран монетами разными: кого медными, кого серебряными а кого и золотыми. Три года, днём и ночью, плясал честной народ и такое царило там веселье, что даже старая мать Агерана пустилась в пляс с каким-то пригожим царевичем. И так они лихо скакали, что искры из каблуков летали.
     Я никак на их пляс наглядеться не мог, и ежели бы не толкнул меня ненароком какой-то иноземный барчук, да так, что чуть с ног не сшиб, быть может и сам бы пошёл в пляс. А так обиделся я, и ушёл себе – пусть без меня пируют.
     Вот потому-то и не знаю я, живы ли они и поныне, или умерли. А тот, кто узнать захочет, пусть сам к ним заскочит.
===============
----------
Волк и лошадь  . (Румынские сказки)!!
..........
     Голодный был волк. Увидал он лошадь с жеребеночком, подошел, жеребеночка оглядел, и так он ему понравился, волк даже языком зацокал.
     — Отменное жаркое из этого жеребеночка будет! Послушай, милочка, — говорит он лошади, — ты не продашь мне его?
     — Отчего ж не продать, продам, — отвечает лошадь.
     — А какая была бы цена ему?
     — Я уж и позабыла, у меня назади на подкове написано. Ты грамотный, ступай почитай.
     Волк обошел лошадь, только собрался читать, встал сзади, она как долбанет его подковой-то, волк кувырк вверх тормашками, и — окочурился.
     Вот тебе и жаркое!
===============
----------
Волшебное яйцо . (Румынские сказки)!!
..........
     Жили когда-то дед и баба. Жили они очень бедно. Не было у них ничего, кроме одной-единственной курицы. Да и курица как снесет яйцо, так и пропадает оно куда-то.
     Так и шло день за днем. Загоревал дед. Однажды решил он последить за курицей. И вдруг он увидел, что курица снесла яйцо, а оно сейчас же и покатилось по дороге, и катилось все быстрее и быстрее. Дед побежал за ним и уже совсем было его схватил, но яйцо, видно, было волшебное, потому что как только дед взял его в руки, оно сказало:
     — Отпусти меня, дед, а то потом пожалеешь.
     Дед его отпустил.
     Отправилось яйцо в путь. Катилось, катилось… И вдруг — гоп! Повстречался ему Рак:
     — Куда ты идешь, Яйцо?
     — Иду куда надо. Пойдем со мной рядом!
     — Пойдем! — сказал Рак, и пошел за Яйцом.
     Шли они, шли и встретили Мышонка.
     — Куда идешь, Яйцо? — спросил Мышонок.
     — Иду куда надо. Пойдем со мной рядом!
     — Пойдем! — сказал Мышонок.
     И дальше они пошли уже втроем. Так они шли, пока не встретили Кошку.
     — Яйцо, куда ты идешь с твоими друзьями?
     — Иду куда надо. Пойдем со мной рядом!
     — Пойдем! — сказала Кошка.
     И они все вместе пошли дальше.
     Спустя немного времени встретился им Петушок со шпорами:
     — Добрый день, Яичко! Куда ты идешь?
     — Иду куда надо. Пойдем со мной рядом!
     — Пойдем! — сказал Петушок.
     И все пятеро пошли к лесу. На опушке они встретили Козла.
     — Куда это ты бежишь со своими храбрецами, Яйцо? — спросил Козел.
     — Иду куда надо. Пойдем со мной рядом!
     — Пойдем!
     Шли они, шли, пришли в самую чащу леса и скоро увидели дом. В этом доме жили двенадцать Лисиц-разбойниц.
     Яйцо обошло вокруг дома и вкатилось внутрь. В доме никого не было. Лисицы ушли на разбой. Тогда Яйцо сказало:
     — Я лягу в золу в печке; ты, Мышонок, залезай вон в ту дырку, в углу; ты, Рак, — в чан с водой; ты, Кошкэ, ложись на печь; Петушок взберется на чердак, а ты, Козел, спрячься в сенях за дверью.
     Так все и сделали. Поздно ночью пришли Лисицы-разбойницы.
     Одна Лисица хотела затопить печку, но только она подошла к очагу, чтобы разгрести золу, как вдруг — пуфф! Это Яйцо засыпало Лисице глаза золой.
     Другая Лисица побежала за водой, чтобы промыть ей глаза.
     Только эта Лисица подошла к чану, Рак схватил ее за лапу и ущипнул что было силы.
     — Пи… пи… пи… — запищал из угла Мышонок.
     А Кошка на печи стала мяукать:
     — Мяу-миорлау…
     Перепугались Лисицы, выскочили за дверь.
     Как только они выбежали из дому, Петушок закричал:
     — Кукуреку-у-у!
     Тут и Козел стал бодать их рогами. Бросились Лисицы наутек, только пятки засверкали.
     Тогда Яйцо открыло сарай. А в сарае у Лисиц-разбойниц гусей, уток — видимо-невидимо! Яйцо со своими друзьями взяли кто гуся, кто утку, кто мешок с просом, кто кукурузные початки. Отнесли все это деду и бабе.
     А дед с бабой приняли Яйцо к себе в дом с большим почетом.
===============
----------
Греучану. (Румынские сказки)!!
..........
     Жил-был давным-давно царь, звали его Красным царем. И был он в большой печали, потому что в ту пору змеи похитили с неба солнце и луну. Послал царь во все страны гонцов, чтобы оповестить всех: если найдется такой молодец, что отнимет у змеев солнце и луну, отдаст царь тому молодцу свою дочь в жены и еще полцарства в придачу; но коли кто пойдет на змеев, а вернется ни с чем, так тому голову с плеч.
     Много витязей вызвалось на подвиг, да все головы свои сложили. Думали, что легко с этим справиться, но как дойдет у них до дела - ни тпру, ни ну; из стороны в сторону мечутся, а с какого конца за такое дело взяться, не знают. Видно, не всякая пчела мед дает. А царь свое слово крепко держит.
     Жил в то время богатырь по имени Греучану. Прослышал он о царском обещании, прикинул и так и эдак и, на помощь Божью уповая да на смелость свою полагаясь, решил взяться за дело и отправился к царю. По дороге повстречались ему два человека, которых царские слуги вели ко двору, чтобы там лишить их жизни: убежали те люди с поля брани, когда бились царские войска с какими-то чудовищами. Приуныли бедняги, но Греучану утешил их ласковыми словами, да такими душевными, что они малость приободрились. Мастер был речи говорить наш Греучану.
     А сам Греучану решил положиться на случай и сказал себе:
     - Попытаю-ка я свою судьбу. Если уговорю царя пощадить этих бедняг, возьмусь тогда и за другое дело, а нет - счастливо оставаться! Вернусь, откуда пришел. Погляжу, улыбнется ли мне счастье, никогда не вредно сперва пробу сделать».
     Таким образом, разговаривая с самим собой, Греучану помаленьку-потихоньку дошел до царского двора.
     Предстал он перед царем, и так уж он его уговаривал, такие добрые и хорошие слова нашел, так умело свою речь повел, что царь понял, как он был неправ, когда хотел казнить этих людей,- ведь всегда лучше иметь двумя подданными больше, чем двумя меньше.
     Понял царь и то, что еще больше возрастет его слава, если будет он милостив к народу.
     Узнали бедняги, что Греучану уговорил царя простить их, себя не помнят от радости. От всего сердца благодарили они Греучану и обещали всю жизнь Бога молить о том, чтобы посылал он ему во всем удачу. Так они и сделали.
     Счел Греучану свою удачу за добрый знак и, представ перед царем во второй раз, повел такие сладкие речи:
     - Великий государь, дай Бог тебе долгие годы восседать на славном троне твоего царства! Много витязей обещались отнять у змеев солнце и луну, которые те с неба похитили, да все они лютой смертью погибли,- не смогли выполнить данного тебе слова. Я тоже, великий государь, хочу отправиться на поиски воров-змеев, тоже хочу попытать свое счастье, авось Господь Бог поможет мне покарать проклятых страшилищ за такую их дерзость неслыханную. Только будь, государь, ко мне милостив и окажи мне свою поддержку!
     - Дорогой мой Греучану,- отвечает ему царь,- не могу я ни на самую малость отступить от своего решения. И не почему-нибудь, а только потому, что хочу я быть справедливым ко всем. Приказ мой един для всех, и не годится мне быть пристрастным.
     Увидев, что решение царя твердо и справедливо, произнес Греучану богатырским голосом:
     - Так тому и быть, великий государь, даже если суждено мне погибнуть, не отступлюсь, пока не исполню того, что взял на себя по доброй воле.
     Договорились. Через несколько дней пустился Греучану в путь, подготовив заранее все, что ему могло понадобиться, чтобы с честью со своим делом справиться.
     Взял он с собой и брата своего; ехали они долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли и доехали до Земного Кузнеца, их брата названого. Был тот Кузнец не только самым великим на всей земле мастером, но еще и волшебником.
     Остановились они у него отдохнуть. Заперлись Греучану с Кузнецом в горнице и держали совет три дня и три ночи.
     Потом отдохнули Греучану с братом у Кузнеца несколько дней, поразмыслили, что им еще делать, и опять направились в путь-дорогу.
     Как только Греучану уехал, Кузнец сразу же принялся за работу и выковал из железа человека - точь-в-точь Греучану. Потом приказал день и ночь жечь в кузнице огонь и все время того железного человека в огне держать.
     Тем временем Греучану с братом ехали близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли и доехали до перекрестка. Там остановились, присели на травку и закусили тем, что у них осталось. Подкрепившись, они расцеловались, прослезились, словно дети малые, и разъехались в разные стороны.
     Но прежде чем разъехаться в разные стороны, обменялись Греучану с братом платками и так уговорились: если платки только по краям порвутся, значит, есть еще надежда им когда-нибудь встретиться, ну, а если разорвутся платки пополам, значит, один из них погиб. Потом вонзили в землю нож и так сказали: тот, кто первым воротится и увидит, что нож заржавел, пусть другого не дожидается - значит, брат его умер. После этого Греучану поехал направо, а брат - налево.
     Пространствовал долгое время попусту Греучанов брат, вернулся на место, где он расстался с Греучану, увидел, что нож остался чистым, и стал ждать, обрадовавшись, что солнце и луна на небе снова появились.
     А Греучану тем временем все ехал и ехал по тропинке, и привела его та тропинка прямо к дому змеев. Стоял змеиный дом на самом краю света. Как добрался туда Греучану, сразу перевернулся три раза через голову и обернулся голубем. Видно, запомнил он, чему его обучил Кузнец-волшебник.
     Обернувшись голубем, сел Греучану на дерево, прямо против дома змеиного. Вышла тут из дома старшая змеева дочка, увидела Греучану и кликнула мать и младшую сестру, чтобы пришли они посмотреть на птицу. Младшая сестра и говорит:
     -Матушка, сестрица, чует мое сердце, что этот голубок, не принесет нам добра. Сдается мне, что глаза у него не голубя, а Греучану. Пришел нам конец, и да смилостивится Бог над нами и всеми нашими родичами.
     Видно, наслышаны змеюки были о храбрости Греучану. Потом вернулись все трое в дом, совет держать.
     Греучану тотчас три раза через голову перевернулся, обернулся мухой и влетел в змеиную горницу. Там он притаился в щели под потолком и услышал, что они меж собой порешили. Запомнил Греучану все услышанное, вылетел из горницы, поехал по дороге к Зеленому лесу и спрятался под мостом.
     По всему видно, узнал Греучану, что змеи ушли на охоту в Зеленый лес и должны вернуться: один вечером, другой в полночь, а самый главный змей - к утру.
     Вот, значит, ждет Греучану под мостом, когда меньшой змей назад воротится. Ступил конь змеиный ногой на мост да как захрапел и отскочил назад на семь шагов. Рассердился тут змей и говорит:
     - Что ты, волчья сыть, спотыкаешься? Нет мне на свете противника, кроме одного Греучану, да и того я с одного удара прикончу.
     Услыхал его Греучану, вышел из-под моста и крикнул:
     - Выходи, змей, на бой, давай на саблях биться или врукопашную сойдемся.
     - Давай лучше врукопашную, так честнее будет. Сошлись они и схватились. Ударил змей Греучану - по колено в землю вогнал. Ударил Греучану змея - по шею змея в землю вогнал. Отрубил Греучану змею голову, бросил его труп вместе с лошадью под мост и лег отдохнуть.
     В полночь едет через мост старший брат, вот отскочил и его конь назад на семнадцать шагов. Сказал старший змеев сын то же самое, что брат его, а Греучану ему в ответ то же, что и первому. Вышел Греучану из-под моста и начал биться со вторым змеем. Бросился, братцы, змей на Греучану и вбил его в землю по пояс. Но Греучану мигом вскочил, бросился на змея, ударил его и вогнал в землю по шею. Снес он ему саблей голову, бросил его труп вместе с конем под мост и опять прилег отдохнуть.
     Вот под утро едет змеев отец, злой, как черт. Как ступил его конь ногой на мост, отскочил назад на семьдесят семь шагов. Рассвирепел змей да как заорет:
     - Ах ты, волчья сыть, нет мне на свете противника, кроме Греучану, да и того тут же на землю положу, как только стрелу пущу.
     Вышел тут Греучану из-под моста и говорит:
     - Эй, змей-богатырь, выходи на бой, давай на саблях рубиться, на копьях биться или врукопашную драться.
     Сошлись они, и завязался промеж них бой: на саблях рубились - сабли разломились, на копьях сражались - копья поломались, потом схватились врукопашную. Как бросились они друг на друга, земля задрожала. Сдавил змей Греучану, но тот знал, что у змея на уме, вдохнул в себя воздух и так весь напрягся, что и не почувствовал ничего; тут Греучану сдавил змея, когда тот совсем не ожидал, да так, что у змея все косточки затрещали.
     Шел промеж них бой невиданный. Бились они, пока не зашло время за полдень. Пролетал над ними ворон, сверху на битву их смотрел. Увидел змей ворона и говорит:
     - Ворон, ворон, птица черная, принеси мне глоток воды, и дам я тебе за это на съедение богатыря и его коня.
     Греучану тоже говорит:
     - Ворон, ворон, принеси мне глоток воды, и дам я тебе за это на съедение три трупа змеиных и три лошадиных.
     Услышал это ворон, принес Греучану воды, и тот напился, опять сил набрался и бросился вдруг, братцы, снова на змея, повалил его, вогнал в землю по шею, поставил ногу ему на голову. А потом и говорит:
     - Скажи, змеище поганое, где ты спрятал солнце и луну, уж теперь тебе от меня не уйти.
     Увиливает змей, начал нести всякую околесицу. Но Греучану ему опять говорит:
     - Скажешь ты мне или нет, где спрятал солнце и луну? Я их все равно найду, а голову твою с плеч снесу.
     Понадеялся змей, что в живых останется, коли все Греучану расскажет, и говорит:
     - В Зеленом лесу есть тайник. В нем-то солнце с луной и заперты.
     А ключ к тайнику - мои мизинец на правой руке.
     Как услышал это Греучану, сразу голову змею долой, а потом отрубил мизинец с его правой руки и взял его с собой.
     Отдал Греучану ворону, как обещал, все трупы и поехал в Зеленый лес. Отыскал в лесу тайник, отпер дверь змеиным пальцем и нашел в тайнике солнце и луну. Взял Греучану в правую руку солнышко, в левую луну, забросил их на небо, и стало у него на душе легко и весело.
     Обрадовались люди, когда снова увидели солнышко и луну на небе, и стали славить Бога за то, что дал он Греучану такую силу великую, что мог он одолеть дьявольских врагов рода человеческого.
     А Греучану, радуясь, что удалось ему со своим делом справиться, отправился в обратный путь. Нашел он брата своего на условленном месте, обнялись они, купили себе двух коней, быстрее вихря, и скорехонько к царскому двору отправились.
     По дороге видят они, стоит груша, а плоды на ней золотые. Брат и говорит Греучану,- мол, хорошо было бы и им отдохнуть в тени дерева, коням дать малость отдышаться, да и самим груш поесть, чтобы голод хоть немного утолить.
     Греучану знал, что решили на совете змеюки, и согласился отдохнуть, но не дозволил брату рвать груши с дерева, а сказал, что сам сорвет. Взял Греучану меч, да и рубанул дерево под самый корень. И что бы вы думали? Полились вдруг из дерева кровь черная и яд, и сказало дерево человеческим голосом:
     - Погубил ты меня, Греучану, как погубил ты и мужа моего.
     Осталась от груши одна зола. Брат Греучану так и оцепенел, удивляется, никак не поймет, что все это значит.
     Вот отправились они дальше и ехали долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, пока не увидели чудесный сад. Росли в том саду красивые цветы, бабочки порхали, и посреди сада бил родник чистой студеной воды.
     Брат Греучану и говорит:
     - Братец, остановимся здесь ненадолго. И мы отдохнем, и кони наши отдышатся. Напьемся воды, цветов нарвем.
     - Так мы и сделаем, братец,- отвечает ему Греучану,- ежели сад насажен руками человеческими, а родник Богом создан.
     Взял Греучану меч, срезал самый красивый цветок и бросил его на землю, а потом стал мечом колоть дно и берега родника. Забурлила в роднике вместо воды черно-багровая кровь. Из цветка тоже кровь полилась. Поднялось кругом мерзостное зловоние. Только прах и пыль остались от старшей змеевой дочери, понапрасну превратилась она в сад и родник, чтобы погубить Греучану.
     Избегли Греучану с братом и этой напасти, сели они на коней и отправились дальше в путь-дорогу. Вдруг что бы вы думали? Мчится-летит за ними старая змея, разъяренная, хочет она Греучану сожрать, да и все тут. Было от чего ей в ярость прийти: не осталось у нее ни мужа, ни дочерей, ни зятьев.
     Греучану услышал, что гонится за ними старая змея, и говорит брату:
     - Оглянись, брат, и скажи мне, что ты видишь.
     - Что я вижу? - отвечает тот.- Мчится за нами вихрем какая-то туча.
     Пришпорили они коней, полетели их кони быстро, как ветер, и плавно, как мысль. Греучану еще раз велел брату оглянуться, и тот сказал, что туча приближается к ним, как зарево пожара. Опять пустили очи коней вскачь и домчались до Земного Кузнеца.
     Тут Греучану и его брат с коней соскочили и заперлись в кузнице. Вслед за ними и змея тут как тут. Если бы догнала их, конец бы им пришел, даже косточек от них не осталось бы. Но теперь ничего она им сделать уже не могла.
     Пустилась змея на хитрость: попросила она Греучану сделать в стене дырку, чтобы хоть посмотреть на него, что он за человек. Греучану притворился, что уступает ее просьбе, и сделал, как она хотела. Но Земной Кузнец стоял уже наготове со своим железным человеком,- этот в огне до того раскалился, что из него искры так и сыпались. Как только прильнула змея к дырке пастью, чтобы одним вдохом втянуть в себя Греучану, Земной Кузнец засунул ей в рот железного человека, раскаленного докрасна, и запихнул его змеюке в самую глотку.
     Змеюка - хвать! - заглотнула железного человека да тут же на месте и издохла. Через некоторое время превратился труп змеиный в гору железа. Так Греучану и от нее избавился.
     Земной Кузнец открыл двери кузницы, вышли они и три дня и три ночи пировали, радуясь такой удаче. Особенно отрадно было Кузнецу смотреть на железную гору. Приказал Кузнец своим подмастерьям выковать из железа коляску да тройку лошадей. А когда все было готово, дунул он на лошадей и оживил их.
     Попрощался Греучану с Кузнецом Земным, своим братом названым, сел в коляску со своим родным братом и поехал за наградой к Красному царю.
     Ехали они близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли и доехали до перекрестка. Здесь Греучану отпряг одного коня, отдал его брату и послал его к царю объявить, что возвращается Греучану с победой. А сам поехал следом.
     Развалившись в коляске, едет Греучану потихоньку-помаленьку. Случилось проезжать ему мимо хромого дьявола, тот подкарауливал путников и чинил им всякие пакости. Побоялся дьявол с Греучану силами помериться. Но чтобы и Греучану не ушел от него невредимым, вытащил чертяка у коляски гвоздь из задней оси и бросил его далеко назад на дорогу.
     А потом и говорит:
     - Эй, братец, ты гвоздь потерял.
     Греучану из коляски выскочил, а меч свой, к несчастью, взять забыл. Пока он гвоздь искал, дьявол-то и украл меч, потом стал на обочину дороги, перевернулся три раза через голову и обратился в большой камень.
     Забил Греучану хорошенько гвоздь, сел в коляску и поехал дальше. Не заметил он, что меч пропал.
     Слушайте, люди добрые, и подивитесь, какие беды приключились из-за этого с Греучану. Один негодяй, царский советник, обещал отдать душу дьяволу, если тот поможет ему жениться на дочери царя. Обещал он даже нечистому и все потомство, какое будет у него, когда он женится.
     Черт же знал, что без меча своего был Греучану таким же, как и все люди. Вся его сила была в этом мече, без меча и не признал бы его никто. Вот и украл черт у него меч и отдал этому никудышнему советнику.
     Тот предстал перед царем и потребовал у него дочь, сказав, что это он одержал такую великую победу. Увидел царь меч, поверил советнику, начал к свадьбе готовиться. Пока готовился двор к свадьбе царской дочери с этим негодяем, говорившим, что это он вернул солнце и луну на небо, прибыл брат Греучану с известием, что Греучану за ним следом едет.
     Как услышал это негодяй советник, отправился он к царю и сказал ему, что брат Греучану - обманщик, что нужно его посадить в темницу. Царь своего советника послушался. А тот ходит повсюду, торопит со свадьбой, потому, думает, что, если он с царевной повенчается, никакие Греучану ему тогда не страшны: ничего уж тогда не поделаешь.
     Царю, однако, не по нраву пришлось, что советник больно уж со свадьбой торопится, и он откладывал свадьбу со дня на день.
     Скоро ли, не скоро ли, а прибыл Греучану ко двору. Предстал он перед царем, а тот разобрать не может, который же из двух правду говорит. Кажется ему, что прав Греучану, да не может царь понять, почему же меч Греучану очутился у советника. Только теперь заметил Греучану, что нет у него меча. Понял он, почему оказался на дороге огромный камень после того, как нашел он гвоздь и вернулся с ним к коляске. Смекнул Греучану, что дело нечисто, что черт завладел мечом.
     - Пресветлый государь,- молвил он,- все говорят, что ты человек справедливый. Прошу тебя, будь справедлив со мной. Долго ты ждал, прошу, повремени еще немного со свадьбой, увидишь тогда, кто прав.
     Царь обещал со свадьбой повременить, пока Греучану назад не воротится. Сел Греучану в свою коляску, запряженную железными конями, и ехал не останавливаясь, пока не доехал до огромного камня, что лежал на том месте, где нечистый вынул гвоздь из Греучановой коляски.
     - Ах ты, подлая тварь, людей погубитель,- закричал Греучану,- отдавай меч, ворюга! Коль не отдашь, от тебя даже и пыли не останется.
     Камень и не шелохнулся.
     Тогда Греучану перевернулся три раза через голову, превратился в палицу булатную и начал, братцы вы мои, по тому камню колотить, да так, что земля задрожала. Как ударит палица по камню, так от камня кусок отскочит. Бил, бил Греучану по камню, пока не отбил от него верхушку, тут камень задрожал и запросил пощады. Но палица только еще сильнее бьет. Била она, била, пока от камня одна пыль осталась.
     И вот когда от камня не осталось уж совсем ничего, стал рыться Греучану в пыли, в которую камень обратился, и нашел в ней меч. Взял его Греучану и, ни минуты не медля, отправился назад ко дворцу. Предстал Греучану перед царем.
     - Ну теперь готов я, пресветлый государь, показать всякому, какова сила Греучану,- сказал он.- Пусть явится тот бесстыжий советник, что хотел тебя обмануть, мы с ним потолкуем.
     Царь велел позвать советника. А тот пришел, да увидел Греучану, да приметил лицо его нахмуренное, задрожал от страха, запросил пощады и признался, как меч к нему попал. Упросил Греучану царя пощадить советника, но тот его изгнал из своего царства.
     Потом выпустили брата Греучану из темницы и справили свадьбу по-царски. Началось тут веселье, все радовались и пировали три недели.
     А я на седло сел верхом и рассказал вам обо всем.
===============
----------
Данила Препеляк  . (Румынские сказки)!!
..........
     Жили-были в одном селе два брата, оба женатые. Старший был трудолюбив, бережлив и богат и за какое дело ни брался, господь за него заступался, но детей у него не было. А младший брат был беден. Не раз бежал он от счастья, а счастье от него, потому что был он ленив, умом нерасчётлив и в делах неудачлив; да и детей имел целую кучу! Жена у бедняка была женщина работящая, добрая, а у богатого - скупая и злая-презлющая.
     У бедного брата - был бы он беден грехами! - всё же пара волов имелась, да ещё каких: сизые, молодые, высоченные, рога острые, на лбах отметины, а сами ширококостные, сытые, лучше не сыщешь - хоть в телегу впрячь, хоть на люди показаться, хоть землю пахать. Зато ни плуга, ни бороны, ни телеги, ни саней, ни тынжалэ, ни косы, ни вил, ни граблей - ничего нужного в хозяйстве и в помине не было у этого непутёвого человека. Всякий раз, когда была в них нужда, шёл он к другим, особливо к брату, у которого всего было вдоволь. А потому жена покою не давала, поедом ела его, чтобы раз и навсегда от брата его отвадить.
     - Брат-братом, - говорила она частенько, - а денежки счёт любят.
     - Так-то оно так, жена, да ведь кровь не вода. Уж если не я, то кто и поможет?
     Тут уж ей возразить было нечего, умолкала она, только губы себе кусала.
     И всё бы ничего, кабы не телега. Двух дней, бывало, не пройдёт, как снова Дэнилэ на пороге, просит телегу ссудить: то дров из лесу привезти надо, то муку с мельницы, то копны с поля, то ещё невесть что.
     - Слышь, брат, - сказал однажды старший меньшому. - Уже воротит меня от родства-то нашего! Есть у тебя волы, почему телегу не справишь? Мою ты вконец разбил. Трах сюда, тарарах туда - пропадает телега. И потом, знаешь, как говорится: «Отдай, поп, шпоры, кобылу пятками колоти».
     - Так-то оно так, - отвечал меньшой, почёсывая голову, - но что же мне делать?
     - Как что делать? Ты меня послушай. Волы у тебя рослые и красивые. Ступай на ярмарку, продай их и других возьми, поменьше и подешевле. На деньги, что останутся, телегу купишь, хозяйство своё заведёшь.
     - А совет-то и впрямь неплох. Так и сделаю.
     Побежал домой, вывел волов на верёвке и побрёл на базар. Но, как уже сказано, был он одним из тех, у кого собаки на ходу кусок из котомки тянут и все дела свои навыворот делает. Город был неблизко, ярмарка подходила к концу. Но Дэнилэ Препеляку сам чёрт не брат! Недаром же его Препеляком прозвали, только и было добра у него во дворе, что кол, сделанный его руками. Нахлобучил он шапку на голову, натянул на уши, и море ему по колено:
     Нет к Василе
     Уважения,
     А к Никите -
     Ещё менее!
     Идёт он с волами Думаном и Телешманом на ярмарку; как стал подыматься по холму пологому, видит - шагает навстречу человек, перед собой новую телегу катит, только на ярмарке купленную: в гору толкает, под гору осаживает.
     - Постой, приятель, - говорит Дэнилэ, у которого волы так и рвались с верёвки к сочной и пышной траве, что у самой дороги росла. - Придержи-ка свою телегу, словом с тобой перекинусь.
     - Я бы постоял, да она стоять не хочет. А о чём речь-то?
     - Телега у тебя словно сама идёт?
     - Да ещё как! Разве сам не видишь?
     - Знаешь что, приятель?
     - Буду знать, коли скажешь.
     - Давай меняться: ты мне телегу, я тебе волов, хватит мне с ними мороки: то сена им подавай, то загон ставь, то как бы волки не задрали, то ещё чего… Уж как-нибудь ухитрюсь телегу толкать, особливо если сама идёт.
     - Шутишь, мил-человек, или правду говоришь?
     - Не шучу, - отвечает Дэнилэ.
     - Однако вижу, что ты малый себе на уме… - говорит хозяин телеги. - Твоё счастье, что я сегодня покладистый; что ж, в добрый час! Счастливо тебе телегой владеть, а мне волами!
     Оставил ему телегу, сам с волами к лесу свернул и быстренько пропал из виду. А Дэнилэ про себя думает:
     - Здорово же я его подковал… Только бы он не передумал. Но вроде не цыган, не пойдёт на попятный.
     Вцепился в телегу, под гору домой топает.
     - Го, телега бешеная, го! Когда нагружу как следует мешками с мельницы или сеном с поля, вот так же катись!
     А телега всё вперёд, вперёд, словно обогнать его хочет.
     Но окончился спуск, подъём начинается. Толкай её в гору, кто может! Дэнилэ туда, Дэнилэ сюда - обратно телега катится.
     - На! Вот и вышла мне боком телега!
     С большим трудом подал он телегу в сторону, подпёр на месте, присел на дышло, думу думает:
     - Вот так-так! Коли я Дэнилэ Препеляк, то волов загубил, а коли нет, то телегу нашёл. То ли я Препеляк, то ли нет…»
     Глядь - человек мимо шагает, гонит козу на ярмарку продавать.
     - Слушай, друг, - говорит Дэнилэ. - Не отдашь ли козу за телегу?
     - Да видишь ли… Коза у меня смирная, да и молочная хоть куда.
     - Что толковать впустую? Молочная - немолочная, бери телегу, отдавай козу!
     Тот, конечно, спорить не стал: отдаёт козу, забирает телегу. Потом попутных телег дождался, к одной из них свою привязал и отправился восвояси, а Дэнилэ с разинутым ртом на месте остался.
     - Ладно, - сказал себе Препеляк. - Его-то, по крайности, здорово я обставил…
     Потащил он козу на ярмарку. Но коза козой остаётся! Так во все стороны дёргает, что вовсе ему опостылела.
     - Поскорей бы до базара добраться, - думает Препеляк. - Отделаюсь от шелудивого чёрта.
     Идёт он, идёт, а навстречу человек с базара возвращается с гусем под мышкой.
     - Здорово, добрый человек! - говорит Дэнилэ.
     - Дай боже здоровья!
     - Не хочешь меняться? Бери у меня козу, давай взамен гусыню.
     - Вот и не угадал. Не гусыня, а гусак. Я на семя его купил.
     - Давай сюда! Я тебе тоже доброе семя дам…
     - Коли добавишь чего, может, и уступлю. А нет, так счастье моим гусыням: такое потомство заведу через него, что только держись!
     Словом, туда-сюда, один прибавляет, другой уступает - просватал-таки козу Препеляк! Хватает он гусака и дальше шагает, к городу. Приходит на ярмарку, а гусак у него в руках гогочет во всю глотку: га-га-га-га!!!
     - Вот те на! От чёрта избавился, на батьку его напоролся! Оглохнуть можно. Ничего, сейчас и тебя поженю, негодник этакий!
     Рядом человек кошелями торговал. Променял Дэнилэ гусака на кошель, что на длинных ремнях на шее носят. Берёт он кошель, крутит, вертит в руках, потом говорит:
     - Фу ты, пропасть, чего ж я наделал! Была пара волов таких, что любо-дорого посмотреть, а остался с пустым кошелем, Ну и ну! Ведь не впервой я в дорогу пускаюсь! А сегодня словно чёрт разум отнял.
     Походил, походил он ещё, глаза на ярмарку пяля, и домой побрёл. До села добрался, прямо к брату спешит, чтобы его порадовать:
     - Здравствуй, брат!
     - Добро пожаловать, Дэнилэ! Долго же ты на ярмарке пропадал!
     - Да вот так, брат; туда поспешил, обратно людей насмешил.
     - Ну, а вести какие из города несёшь!
     - Не ахти какие. Волы мои, бедняжки, сгинули, словно их не бывало.
     - А что, зверь какой напал или выкрали их тебя?
     - Какое! Своей рукой их отдал, брат.
     Рассказал Дэнилэ всё, как было, по порядку, с начала до конца.
     - Словом, - говорит, - чего там долго болтать? Была пара волов, а теперь один кошель, да и в том ветер свищет.
     - Да, по правде сказать, большой ты простофиля!
     - Так-то оно так, брат, зато теперь набрался я ума-разума. Хотя и то сказать, толк-то какой?
     Коль есть умишко,
     В мошне нет лишка.
     Коль мёд есть сладкий,
     То нету кадки.
     На, бери себе кошель, мне, всё одно, нечего с ним делать. Но Христом богом тебя заклинаю, в последний раз ссуди мне телегу с волами: дровишек из лесу привезу жене и детям, а то у них, у бедняжек, огня развести нечем! А уж там будь что будет, не стану тебя больше тревожить.
     - Тьфу! - сплюнул брат, выслушав его до конца. - Видать, господь населил эту землю кем смог. Ступай, бери телегу, только знай, что в последний раз.
     Дэнилэ больше ничего и не надо. Сел в телегу, погнал волов. Приехал в лес, приглядел дерево потолще, вплотную подал телегу. Не выпряг волов и дерево стал рубить, чтобы сразу оно в телегу свалилось. Уж таков был Дэнилэ Препеляк! Тюкает он по дереву, тюкает и - пырр! Свалился тяжёлый ствол, телегу в щепки, волов насмерть!
     - Ну вот! Тут я и брата подвёл! Что теперь делать-то? Я так думаю, что хорошо, то не худо: Дэнилэ напутал, Дэнилэ и распутывай. Может, уломаю брата, и даст мне кобылу. Ускачу на ней куда глаза глядят; жену с ребятишками оставлю на милость всевышнего.
     Сказал и пустился в путь. И, по лесу идучи, заблудился. Долго плутал, пока наконец, не найдя дороги, набрёл на какой-то пруд; увидел лысух на воде; запустил в них колуном, чтобы хоть одну птицу убить, отнести брату в подарок… Лысухи, однако, не будучи ни слепыми, ни мёртвыми, улетели; колун пошёл ко дну, а Препеляк стоит на берегу, рот разинул.
     - Эх! Не везёт мне сегодня! Вот так денёк! Видать, кто-то за мной по пятам ходит!
     Пожал он плечами и дальше пошёл. Брёл, брёл, еле дорогу отыскал. Тут припустил он рысью. Топ-топ, топ-топ, приходит в деревню к брату и такую околесицу несёт - ни в какие ворота не лезет.
     - Брат, пособи мне ещё и кобылой, верхом волов погонять! Ливень сильный прошёл по лесу, и такая теперь грязь да гололедь - на ногах не устоишь.
     - Эх ты, - отвечает брат, - видать, в монастырь тебе идти надо было, а не среди людей жить, всем досаждать, жену и детей мучить. Вон отсюда! Ступай, куда глухой колесо отнёс, а немой кобылу погнал, чтоб духу твоего здесь больше не было!
     Кобылу уж Дэнилэ-то знает куда гнать - волам поклониться и с телегой попрощаться. Вышел он во двор, схватил топор, вскочил на кобылу, и поминай как звали! Когда спохватился брат - ищи ветра в поле! Уже Препеляк у пруда, колун свой ищет, и тут-то припомнились ему слова брата, что, дескать, ему бы, Дэнилэ, монахом быть.
     - Поставлю-ка я монастырь на этой лужайке, да такой, чтобы слава о нём по всему свету пошла, - сказал он. И тут же взялся за дело. Сперва крест смастерил и всадил в землю - место отметить. После в лес отправился, стволы подходящие высматривать: один для столба пригоден, другой для основания, третий на балку, четвёртый на сваю, пятый на било; а пока он про себя бормочет да бормочет, вылезает из пруда чёрт и прямо к нему:
     - Ты чего тут строить собрался?
     - Сам не видишь разве?
     - Да ты погоди! Не валяй дурака. Пруд, и лес, и всё это место - наше.
     - Может, скажешь, что и утки на воде тоже ваши, и колун мой, что на дне озера? Вот я вас научу всё на свете к рукам прибирать, отродье рогатое!
     Что было чёрту делать? Бултых в воду, докладывает самому Скараоскому про человека божьего с норовом чёртовым. Испугались черти, совет меж собой держат и самый главный чёрт - Скараоский отправляет к отшельнику Дэнилэ одного из них с буйволовым бурдюком, полным золота, только бы этот отшельник убрался оттуда восвояси.
     На, бери деньги! - говорит чёртов гонец Препеляку. - Сматывайся подобру-поздорову.
     Глянул Препеляк на крест, глянул на чёрта, на золото… пожал плечами и говорит:
     - Ваше счастье, нечисть поганая, что деньги мне дороже отшельничества, а то бы я вам показал!
     Отвечает чёрт:
     - Не противься, мил-человек, владыке ада; бери Лучше деньги и уходи восвояси.
     Оставляет чёрт деньги и возвращается в пруд, а там Скараоский вне себя от злости - утратил он такие огромные деньги, за которые мог бы купить множество душ.
     Препеляк между тем прикидывает, как бы деньги поскорее домой переправить.
     - Ладно, - говорит Дэнилэ. - Как-никак, деньги такие на дороге не валяются. Монастыри надо строить, коли охота, чтобы черти тебя уважали, сами золото к ногам тебе клали.
     Пока раскидывал он умом, как бы деньги домой свезти, заявляется перед ним другой чёрт и говорит:
     - Слышь, дружище! Передумал мой хозяин: надо нам сперва силами помериться, а уж потом деньги возьмёшь.
     - Вот так-так!» - вздохнул про себя Препеляк. Но как говорится: молодой красив, а богатый сметлив. Нахватался уже Дэнилэ ума-разума.
     - Помериться? А как же нам меряться-то?
     - А вот как: перво-наперво, кто из нас двоих кобылу твою на спину взвалит и трижды пруд обежит, не передохнув и на землю её не опустив, тому и деньги достанутся.
     Сказал, кобылу себе на спину вскинул, мигом трижды пруд обежал. Стало Препеляку от чёртовой силы и прыти не по себе, однако взял он себя в руки и говорит:
     - Ну, Микидуцэ, я думал, ты посильнее будешь. Ты кобылу себе на спину взвалил, а я её меж ног держать буду. - Вскочил на кобылу и сразу, без передышки, трижды пруд обскакал.
     Подивился чёрт и - что было делать? - другое придумал:
     - Наперегонки давай побежим.
     - Микидуцэ, Микидуцэ! Ты с кем же это вздумал бежать наперегонки?
     - А что?
     - Иди-ка сюда, покажу тебе…
     Пробрался он с чёртом в кустарник, а там заяц спит.
     - Видишь, маленький такой, спит, в клубок свернулся?
     - Вижу.
     - Это мой сын меньшой. Ну, держись! Я его вспугну, а ты догоняй! - И как закричит: - У-лю-лю! На-на-на!
     Вскинулся заяц, а чёрт за ним. Скачут, скачут, пока не потерял чёрт зайца из виду. Давно ли все над Препеляком смеялись, а теперь стал он над самим чёртом потешаться. Стоит Дэнилэ, за живот держится, хохочет над чёртовой глупостью, а тут и чёрт прибегает, весь запыхался:
     - Ну и проворен же твой сынишка, правду сказать! Только его поймать изготовился, а он возьми да исчезни из виду, поминай как звали!
     - В батьку своего пошёл, маленький, - говорит Дэнилэ. - Ну, так как же, не прошла охота наперегонки со мной бегать?
     - Держи карман шире! Лучше давай в борьбе померяемся.
     - В борьбе? Что ж, давай, коли жизнь надоела. Эх ты! Слыхал я от стариков, что, мол, черти себе на уме, а погляжу на тебя, чем не круглый дурак? Слушай! Есть у меня дядя, старенький-престаренький. Девятьсот девяносто девять лет ему и пятьдесят две недели. Сможешь его побороть, тогда и со мной потягаешься. Только я так считаю, что утрёт он тебе нос.
     С этими словами пошёл он, сделав чёрту знак идти за ним.
     Отшельником будучи, в поисках диких кореньев и малины, обнаружил как-то Дэнилэ в глубине леса, под большими камнями, медвежью берлогу. Вот приходят они к той берлоге, и говорит Дэнилэ:
     - Здесь живёт мой дядюшка. Входи смело. Он там в золе дрыхнет, нос в головешки уткнул. Говорить только не может, зубы у него выпали тому назад лет тыщу с лишком.
     Чёрт, когда делать ему нечего, известно, что делает… входит в берлогу, хвостиком закрученным перед носом у дядюшки водит. Этого не хватало Топтыгину! Как взъярится, как выскочит из берлоги, хвать чертёнка под мышку и так зажал, что из бедного чёрта едва дух не вылетел, глаза на лоб вылезли, словно две луковицы.
     - Ну, вот! Не искал беды, а нашёл, - говорит Дэнилэ, поглядывая издали и давясь со смеху.
     Извернулся чертёнок, изловчился невесть как - выскочил из лап Топтыгина. Как увидел Дэнилэ чёрта живым-невредимым… кинулся будто вызволять его.
     - Оставь, оставь, не прикидывайся! Знал ведь, какой грубиян твой дядя, зачем послал меня с ним бороться?
     - А что? Не понравилось? Теперь со мной давай!
     - С тобой, и только с тобой, в гиканье будем тягаться. Кто громче гикнет, тому и деньги достанутся.
     - Ладно, - думает Дэнилэ, - ужо я тебе гикну!..»
     А сам говорит:
     - Ну, Микидуцэ, гикни-ка ты сперва, послушаю, как у тебя получается.
     Раскорячил чертяка ноги, одну на восток упёр, другую на запад, руками намертво за хляби небесные ухватился, разинул рот шире ворот и как гикнет - содрогнулась земля, ахнули долины, заклокотали моря, и рыбы в них переполошились; чертей из пруда высыпало видимо-невидимо, и ещё немного - раскололся бы свод небесный. А Дэнилэ сидит себе верхом на бурдюке, набитом деньгами, и в ус не дует.
     - Ишь ты! Неужто громче не можешь? Вроде тебя и не слышно. А ну, гикни ещё разок!
     Гикнул чертяка ещё страшнее.
     - Теперь ещё меньше тебя слышу.
     Гикнул чёрт в третий раз, да так, что едва не надорвался.
     - А теперь и вовсе не слышно… Мой, что ли, черёд гикать?
     - Вроде твой…
     - Так вот, Микидуцэ! Теперь, когда гикну я, непременно оглохнешь, мозги из башки вылетят. Понятно? Но поскольку я тебе друг, послушай моего совета.
     - Какого совета?
     - Дай-ка завяжу тебе полотенцем глаза и уши, коли ещё пожить охота…
     - Как хочешь и чем хочешь вяжи, только бы не умереть мне!
     Стянул Дэнилэ чёрту накрепко глаза и уши полотенцем, будто в жмурки играть, схватил дубину Дубовую (потому что, хоть он и отшельник, Дэнилэ, а всё-таки больше в дубину верил, чем в святой крест) и бац его, чёрта, по правому виску!
     - Ой, хватит, больше не гикай!
     - Нет, чертяка, шалишь! Ты разве не трижды гикал?
     И трах его по левому.
     - Ой, ой, довольно!
     - Нет, не довольно! - и ещё разок во имя отца даёт.
     - Ай, ой! - завопил чёрт. И как был, с завязанными глазами, жалобно стеная, извиваясь змеёй, кинулся в пруд, а там уж поведал самому Скараоскому обо всём происшедшем и что, мол, с этим колдуном шутки плохи.
     А Дэнилэ сидит у бурдюка и тяжко вздыхает. Ума не приложит, как бурдюк тот домой доставить. Но вот к нему третий чёрт является. В руках у него булава огромная; грохнул он булавой оземь и говорит:
     - Ну, дружище! Теперь погляжу на тебя, каков ты есть. Кто из нас булаву эту выше запустит, тому и деньги достанутся.
     - Эх, Дэнилэ, - говорит Препеляк сам себе, - тут тебе крышка. - Но, как говорится, нужда возчика учит.
     - Что же, бросай ты первый, чертяка!
     Взял чёрт булаву и так высоко подбросил, что и не видать её; лишь через три дня и три ночи упала она со страшным гулом и вошла в землю до самых недр, сотрясая опоры вселенной.
     - Теперь ты бросай, - хвастливо сказал чёрт.
     - Брошу небось, только вытащи её сперва наверх, чтоб и я кидал, как ты кинул.
     Послушался чёрт и вытащил.
     - Ну, теперь живее давай, некогда мне ждать.
     - А ты потерпи, сатана, маленько, детишки тебя за полу не тянут.
     Терпит чертяка, что ему делать? Немного времени прошло, вот и день погас. Небо стоит ясное, звезда со звездой переглядывается; высунул голову из-за холмов месяц, качается в воздухе, озаряя землю.
     - Ты чего ж не бросаешь, дружище?
     - Сейчас брешу, только заранее тебе говорю, попрощайся с булавой.
     - Как так?
     - Видишь пятна вон там, на луне?
     - Вижу.
     - Это братья мои, что на том свете. До зарезу им железо требуется, лошадей подковать. Видишь, как мне руками машут, булаву подкинуть просят.
     Сказал и берётся за булаву.
     - Стой, голова безмозглая! Булава-то нами от прадедов в наследство получена, не отдадим её ни за что на свете!
     Выхватил чёрт булаву из Даниловых рук и во весь дух - к пруду. Бухнулся в воду, рассказал Скараоскому, как едва булаву не загубил. Разгневался Скараоский, вызвал к себе всё сатаньё, топнул ногой.
     - Сейчас же, - кричит, - пусть отправляется один из вас и одолеет проклятиями врага нашего!
     Предстал перед ним один из чертей, весь дрожит.
     - Слушаюсь, ваша низость! Иду выполнять нечистый ваш приказ!
     - Ступай! И знай, если справишься, в должности повышу.
     Понёсся чёрт сломя голову, в один миг к отшельнику Дэнилэ примчался.
     - Слышишь, дружище, - говорит чёрт. - Ты своими бесчестными штуками всё сатаньё растревожил, но уж теперь от расправы не уйдёшь. Давай проклинать друг друга, и кто из нас в проклятьях искусней окажется, тому и достанутся деньги.
     И как начал чёрт бормотать, заклинать да клясть, тут же лопнул глаз у Дэнилэ. Бедный Препеляк! Видно, на роду ему было написано искупить грехи и кобылы братниной, и козы, и гусака-жениха, и волов, в лесу загубленных. Отозвались бедняге слёзы гусынь обездоленных!
     Господи, немало приходится выстрадать отшельнику праведному, когда удаляется он от суеты мирской, о божественном помышляя. Препеляк-отшельник вовсе теперь рассорился с чёртом… И то сказать, есть ли что на свете чувствительней глаза? Скривился Дэнилэ от боли! Но как ни страдал, а взял себя в руки и говорит:
     - Не запугаешь такими уловками, сатанинская нечисть! Будешь пальцы себе кусать, всю жизнь меня поминать.
     - Ладно, хватит тебе языком трепать; проклинай скорей, увидим, каков ты мастер.
     - А ты взвали-ка бурдюк с деньгами на спину и ступай ко мне домой: не захватил я с собой отцовских проклятий. Понятно?
     Сказал и уселся верхом на бурдюк; взвалил его чёрт вместе с бурдюком на плечи, быстрее мысли примчался к дому Дэнилэ Препеляка.
     Видят жена и дети Дэнилэ - буйвол летит по воздуху. В страхе пустились наутёк. Стал их Дэнилэ по имени окликать, и они, узнав его голос, остановились.
     - Сынки мои милые, бегите скорее, несите сюда проклятия отцовские: чесалку да гребни для пакли!
     Стали ребятишки со всех сторон сбегаться, проклятья отцовские несут. Пришёл и на Данилову улицу праздник.
     - Хватайте, ребятки, сударика этого, кляните его, сколько влезет, чтоб и ему по вкусу пришлось!
     А с детьми, сами знаете, и чёрту не сладить. Навалились всем скопом и давай его драть. Завопил чёрт во всё горло. Еле-еле из их рук вырвался. И как был избитый, изувеченный, о деньгах и думать забыв, наутёк пустился.
     А Дэнилэ Препеляк, ни от кого больше обид не видя, распростившись с нуждой, ел да пил, да горя не знал до глубокой старости, за одним столом с сынами сынов своих.
===============
----------
Двенадцать министров. (Румынские сказки)!!
..........
     Жил когда-то, в давние времена, царь, и было у него двенадцать министров-помощников.
     Вот однажды, погожим летним днем, вышел царь из дворца и отправился на прогулку в карете, а с ним и все двенадцать министров.
     Едут-едут и видят, на поле при дороге, на самом припеке, старик мотыжит, кукурузу окучивает. От жары, от натуги бедняга взмок, то и дело лицо рукавом утирает.
     Поглядел царь, с каким рвением дед работает, вышел из кареты и прямиком к нему идет. А за царем и министры пошли.
     — Добрый день, дедушка! — говорит царь.
     — Спасибо за честь, ваша милость! — отвечает старик.
     Царя-то он не знал в лицо.
     — Усердно ты работаешь, дедушка, прямо как молодой!
     — Поневоле будешь надсаживаться. Такая уж наша доля крестьянская. Вам, господам, суждено головой работать, а нашему брату — горб гнуть.
     — И сколько же ты получаешь в день? — спрашивает царь.
     — Мелочью получаю, тридцать крейцеров в день, ваша милость.
     — Маловато, — сказал царь.
     — Столько положено. Да ведь я из этих денег всего только треть на себя расходую, одна часть идет на уплату старых долгов, а другую в рост отдаю.
     Подивился царь его ответу, сообразил, что к чему, — не дурак был и сам любил загадками говорить. А министры его, остолопы, ничегошеньки не поняли.
     Царь опять спрашивает его:
     — С каких лет снег на жнивье выпал, дедушка?
     — С тридцати, ваша милость.
     — Мудрый ты человек, по ответам твоим сужу, дедушка. Быть тебе царским советчиком! Я тебя еще об одном спрошу, и, если сумеешь ответить так же умно, как прежде, я тебя озолочу, и тогда не придется тебе на чужом поле мотыжить. Вот слушай, дедушка: у меня двенадцать старых баранов и не знаю, как бы их остричь. Я тебе их пришлю, а уж ты постарайся, обстриги их как следует по своему разумению. На вот тебе ножницы, у тебя ведь их нет.
     — Спасибо за ножницы, ваша милость, мне они ни к чему. Вы только баранов пригоните, а я и без ножниц их обстригу в лучшем виде.
     Посмеялся царь: ответ хоть куда!
     — Ладно, дедушка! Знай, что я — царь, а это — министры мои.
     — Что ж, все может быть. Тогда, значит, здравствовать вам многие годы, ваше величество! Не оставьте меня, бедняка, вашими милостями!
     Попрощался царь со стариком, пожал ему руку и отправился в путь. А министры спесивые важность на себя напустили, не то что за руку попрощаться, даже словечком не перемолвились с ним.
     На обратном пути стали они корить царя, не подобает, мол, царской особе вести разговор с глупым крестьянином да еще руку ему подавать.
     Царь осадил их, сказал:
     — Кто тут глуп, а кто умный, сами потом узнаете. А по мне этот крестьянин, которого вы сочли глупым, мудрейший человек. Когда буду совет держать, я его непременно звать буду. В трудные времена мудрый совет, ой-ой, как пригодится! Вы вот чванитесь, много о себе понимаете, так и знайте: если за восемь дней вы не сумеете истолковать мне, о чем там у нас речь шла, вы мне больше не министры. Запомните раз и навсегда: тот, кто принимает законы, судит да рядит, должен быть мудрым и справедливым, поступать по совести.
     В горести и досаде отправились по домам министры, так и думали, прогонит их царь со службы, ведь им невдомек было, о чем таком вели разговор промеж собой царь и старик.
     Однако ж потом порешили отыскать виновника, порасспросить его. Сели они в карету и отправились к нему на поклон. Нашли его всё на том же поле, он по-прежнему кукурузу окучивал.
     Но уж на этот раз они не важничали, поздоровались за руку с крестьянином и держались приветливо. Ну и конечно, стали просить, чтобы он потолковее объяснил им, о чем с ним беседовал царь.
     — Хорошее дело, господа министры! Вы, такие ученые люди — не зря же вы, наверное, попали в министры, — едете ко мне прикупить ума, к простому-то крестьянину, как же так?!
     — Ладно уж, ладно, дед! Не досаждай нам! Мы в одном сведущи, ты — в другом, вот так мы и помогаем друг другу.
     — Ваша правда, господа министры, вы богатые, я бедняк, так мы помогаем друг другу. Тогда, значит, вот что: вы расстараетесь и принесете мне по мерке дукатов каждый, а я вам все расскажу, не велика премудрость. Чую, что у вас горит земля под ногами, однако обирать вас не стану. Так и поладим: мне пособите, а для вас это сущая малость.
     Министры были радешеньки, что так дешево отделались, поспешили домой и привезли старику каждый по мерке дукатов. Все золотые монеты новенькие, так и блестят.
     Старик заполучил свое и стал объяснять:
     — Первая-то задача была такая: я получаю тридцать крейцеров, на них я должен содержать родителей, иными словами — платить старые долги, а мне еще надо детей растить, значит, я деньги в рост отдаю.
     Министры слушали, только глазами хлопали.
     — Вторая задача была такая: с каких лет выпал снег на жнивье. Царь хотел узнать, с каких лет я седым стал. Я сказал, что с тридцати.
     Замолчал старик. Министры пождали, а он все молчит. Тогда заговорили они:
     — Хорошо, дедушка. А как же насчет баранов? Царь хотел их прислать остричь, давал тебе ножницы, а ты не взял. Непонятно, что это значит.
     — Господа министры, прямо не знаю, как вам сказать, стыжусь. Подумайте сами хоть немножко, догадаетесь! — говорит старик.
     Но министры не из понятливых, никак в толк не возьмут, и все.
     — Так и быть, скажу! — начал старик. — Те двенадцать баранов, что царь прислать обещал, это как раз вы, почтенные господа министры. Ножницы мне не понадобились, сами видели, я и без них вас остриг.
     До ушей покраснели министры, поскорее простились за руку с ним и пошли домой как побитые.
     А старик на те деньги накупил земли, роздал ее беднякам и денег им надавал, настроили они себе домов — целое село.
     И назвали то село Баранщиками, чтобы помнились двенадцать царских министров. Ну, а царь не забыл про мудрого крестьянина. Когда ему надо было что-то решать, содеять благое дело на пользу народу, он всякий раз призывал крестьянина на совет и всегда почет ему оказывал, сажал за стол рядом с собой.
     Давненько все это было. Теперь не то. Крестьянина на царский двор не зовут, совета его не спрашивают, ни почета ему, ни уважения. Только знай притесняют его, обездоливают, доброго слова крестьянин не услышит, только «мужичье» да «деревенщина». Вот так-то!
===============
----------
Двенадцать царевен и заколдованный замок. (Румынские сказки)!!
..........
     Было это однажды, а может, никогда не было. Жил-был когда-то паренек - круглый сирота, батрачил он у чужих людей, чтобы заработать себе на хлеб. Юноша был опрятен, пригож, все парни в деревне завидовали ему. Даже другие батраки ненавидели его и вечно дразнили, но юноша не обращал внимания на издевки и сплетни, а занимался своим делом и как будто ничего не понимал из их болтовни, прикидывался простачком. За это парни прозвали его «разиней».
     Все хозяева, у которых работал юноша, были им очень довольны, часто они из-за него ссорились между собой, потому что каждый хозяин хотел заполучить юношу в работники к себе. Когда он проходил по деревне, девушки подталкивали друг друга и украдкой поглядывали на него. И в самом деле, на такого парня стоило засмотреться! Это был статный, красивый молодец, на белоснежную шею падали черные, как смоль, кудри, а над верхней губой темнел пушок. А какие у молодца были глаза!.. Словом, все девушки до одной были в него влюблены.
     Когда он гонял коров к водопою, девушки наперебой старались заговорить с ним, но юноша никого не замечал и притворялся, будто не понимает их намеков. Они прозвали его между собою Фэт-Фрумосом, чтобы показать, что их нисколько не задевает его пренебрежение.
     А он по-прежнему ни на кого не смотрел, пас скот и все работы выполнял лучше других парней.
     Как это ни странно, коровы, которых пас молодец, были крупнее и красивее, чем у других пастухов, они давали больше молока, может быть, потому, что он умел выбирать более сочные пастбища. Даже трава, коли он ступал на нее, словно становилась веселее.
     Родился, видно, тот молодец под счастливой звездой, и суждено было ему далеко пойти. Но он и знать не знал об этом, был скромен и не думал о том, что его ожидает.
     Он спокойно трудился, никого не задевал, и именно за это невзлюбили его парни.
     Как-то весной молодец пас коров на лугу. Прилег он в тени высокого ветвистого дерева отдохнуть и заснул. А это место было чудо какое красивое! Зеленая лужайка, поросшая всевозможными цветами, будто приглашала на ней отдохнуть. Поодаль, под склоном холма, среди лопухов и другого бурьяна змеился ручеек, и его тихое журчание словно убаюкивало.
     Дерево, под которым прилег молодец, было таким высоким, что доходило почти до самых облаков. На ветках щебетали птицы в своих гнездах. Стоило только послушать их щебетание, как в сердце сразу загоралась любовь. Густая листва отбрасывала прохладную тень.
     Итак, не успел юноша приклонить голову к траве, как сразу заснул и увидел чудесный сон. Пригрезилась ему фея, прекрасней которой не сыщешь ни на земле, ни на небе. Она велела ему пойти к царскому двору, где его ждет счастье.
     - Что же это такое? - проснувшись, сказал вслух молодец.
     Целый день думал он о том, что означал этот сон.
     На второй день молодец снова погнал скот на пастбище, опять наткнулся на то же дерево и прилег отдохнуть. И снова приснился ему тот же сон.
     - Тут дело нечистое»,- проснувшись, подумал молодец. Весь день не оставляла его эта мысль.
     На третий день он уже нарочно пошел к дереву, лег спать и опять увидел все тот же сон. На этот раз фея даже пригрозила ему, что если он не пойдет к царю, то заболеет и с ним приключатся всякие беды.
     Тогда молодец встал и пошел домой. Загнал коров на скотный двор, явился к хозяину и сказал:
     - Надумал я пойти искать счастья по свету. Надоело мне батрачить, никак из нужды не вылезу. Дай расчет.
     - Зачем же тебе, парень, уходить от меня? Или еды тебе мало? Оставайся, я найду тебе хорошую невесту с приданым, и заживешь, как все люди. Нечего бродягой по свету слоняться.
     - Нет, хозяин, тобой я доволен. И еды мне хватает, что зря Бога гневить. Но захотелось мне по белому свету походить, и ни за что я здесь не останусь.
     Понял хозяин, что не уговорить молодца, заплатил ему, сколько положено, и простился с ним.
     Пришел парень к царскому дворцу и нанялся в помощники к садовнику, и тот очень обрадовался такому пригожему работнику: садовнику всегда доставалось от царских дочерей за то, что он нанимает самых противных и уродливых помощников.
     - Парень-то пригожий, но платье на нем грязное. Одним словом, пастух!» - подумал про себя садовник и приказал юноше вымыться и переодеться, чтобы стал он похож на царского слугу. Парень был хорош собой, и новая одежда очень шла ему.
     Кроме работы в саду, молодец должен был каждый день срезать цветы, составлять двенадцать букетов и подносить их двенадцати царевнам, когда они выходили в сад на прогулку. Это считалось его главной обязанностью. Царю же предсказали некогда, что царевны не выйдут замуж до тех пор, пока не будут сняты чары, которыми они были заворожены, и одна из них не полюбит.
     А волшебницы одарили их при рождении страстью к танцам. Царевны очень любили танцевать и каждую ночь стаптывали по паре белых шелковых вышитых туфель. Но никто не знал, где пропадают царевны по ночам.
     Крепко призадумался царь. Много приходилось ему тратить на туфли, и очень огорчали его ледяные сердца дочерей,- они ни за что не хотели выходить замуж, хотя к ним сваталось много женихов.
     Наконец приказал царь оповестить всех своих подданных и жителей других государств о том, что отдаст одну из дочерей в жены тому, кто сумеет раскрыть, как это его дочери каждую ночь снашивают пару туфель.
     Царевны жили взаперти в одной из комнат дворца, за девятью большими замками. Но никто не знал, чем они занимаются по ночам и почему быстро рвут туфли, так как никто никогда не видел, чтобы они выходили из дворца.
     Видать, им было суждено там провести всю свою жизнь, такова уж их участь.
     Узнав о решении царя, со всех сторон стали съезжаться женихи, сыновья царей и князей, крупных и даже мелких бояр. Каждый из них должен был прокараулить одну ночь возле комнаты царевен. Царь с нетерпением поджидал утра, надеясь, что оно принесет ему добрые вести. Но царю только одно и доносили: юноша, стороживший с вечера комнату царских дочерей, бесследно исчез, и никто не может напасть на его след.
     Так пропали одиннадцать юношей. Остальные стали колебаться, и в конце концов все отказались караулить у спальни царевен: они не хотели брать в жены девушек, из-за которых уже погибло столько людей.
     Один за другим женихи стали покидать царский двор и возвращаться домой, оставив царевен на произвол судьбы. Никому не хотелось загубить душу ради женщины. Да и сам царь испугался, что столько юношей погибло, и больше уж никого не приглашал. По-прежнему он был вынужден каждый день покупать двенадцать пар туфель. Но больше всего его удручала мысль о том, что дочери состарятся, поседеют и так и не выйдут замуж.
     Новый помощник хорошо справлялся со своей работой. Все им были довольны: и главный садовник, и царевны. Молодец даже не поднимал глаз, когда подавал им букеты, но когда очередь доходила до младшей, он краснел, и сердце у него начинало биться так, что чуть не выпрыгивало из груди.
     Младшая царевна заметила его смущение, но подумала, что парень просто застенчив, потому и краснеет, когда подходит к ней. А сам юноша понимал, что он не пара для царской дочери, но... разве сердцу прикажешь?
     Стал молодец подумывать о том, чтобы тоже счастья попытать и подстеречь царевен ночью, но он не забывал и того, что случилось с прежними женихами.
     Однажды младшая царевна проговорилась своим сестрам, что младший садовник всегда краснеет, когда подает ей букет, а ведь он красивый парень.
     Услышав такие слова, старшая сестра начала стыдить ее, упрекая в том, что она так нежно отзывается о слуге, что, видимо, он ей по душе пришелся.
     А между тем молодцу все больше хотелось пойти к царю и попросить у него разрешения покараулить ночью царевен. Но он помнил свое место, хоть уж не думал о том, что случилось с остальными женихами. Но больше всего он боялся, что потеряет работу и не увидит больше царевен, в особенности младшую. Красота девушки покорила его, и он понял: если не будет прикасаться каждое утро к ее нежным, белым рукам, то не сможет жить.
     Эта мысль терзала молодца днем и ночью, и он по-прежнему не знал, на что решиться. Однажды ночью ему снова приснилась фея с цветущей лужайки и сказала: «Пойди в восточную часть сада. Там в глубине его найдешь два лавровых деревца, одно вишневого цвета, другое - розового.
     Рядом с ними увидишь золотую лопатку, золотой кувшин и шелковую косынку. Возьми лавры, посади их в два красивых горшка, окопай золотой лопаткой, полей из золотого кувшина, оботри их хорошенько шелковой косынкой и храни деревца, как зеницу ока. Когда лавры достигнут человеческого роста, они будут исполнять любое твое желание...»
     Сказав это, фея исчезла так быстро, что молодец не успел даже поблагодарить ее.
     Едва успев очнуться и протереть глаза, юноша побежал в восточную часть сада и замер от радости: он увидел наяву все то, о чем говорила ему фея. Он даже ущипнул себя, желая убедиться, что не спит. Молодец посадил лавровые деревца и начал старательно ухаживать за ними, часто окапывал золотой лопаткой, поливал из золотого кувшина, обтирал косынкой и берег, как зеницу ока, как приказала ему фея.
     Лавры росли и крепли так быстро, что вскоре стали такими высокими и красивыми, каких еще и свет не видел.
     Когда лавры достигли высоты человеческого роста, молодец, как учила его фея, обратился к одному из них с такими словами:
     Ухаживал я, лавр, за тобой,
     Окапывал лопаткой золотой,
     Из лейки золотой поил водой,
     Любовно обтирал тебя косынкой...
          Помоги мне, лавр, стать невидимкой!
     И в тот же миг на лавровом дереве показался бутон. Он стал расти на глазах, и вскоре распустился такой красивый цветок, что нельзя было удержаться, чтобы не понюхать его. Пораженный молодец сорвал цветок и спрятал за пазуху, как велела ему фея.
     Вечером, когда царевны вошли в свою комнату, он пробрался туда вслед за ними. Девушки не заметили его, зато ему было отлично видно все, что они делали.
     Вместо того, чтобы раздеться и лечь спать, царевны стали причесываться и наряжаться в дорогие платья. Удивился молодец и решил проследить, куда они пойдут и что будут делать.
     Вдруг старшая царевна спросила своих сестер:
     - Вы готовы, девушки?
     - Готовы!..- одна за другой ответили сестры.
     Тогда старшая царевна топнула ногой об пол, и он расступился. Девушки спустились через отверстие и вскоре подошли к саду, обнесенному медной стеной.
     Старшая царевна снова топнула ногой, и стальные ворота, ведущие в сад, тотчас отворились. Молодец все время следовал за младшей царевной и нечаянно наступил на подол ее платья. Она тотчас обернулась, но никого не увидела. Окликнув сестер, царевна сказала:
     - Сестрицы, сдается мне, будто кто-то идет следом за мной. Мне кто-то наступил на платье.
     Сестрицы посмотрели по сторонам, но никого не увидели.
     - Не будь такой опасливой, сестрица,- ответили они.- Кому здесь быть? Даже жар-птице не проникнуть сюда. Твое платье зацепилось, наверное, за колючий кустарник, а тебе почудилось, будто кто-то наступил на платье. Очень уж ты пуглива.
     Девушка замолчала, а молодец продолжал следовать за сестрами по пятам.
     Вот прошли они через сад, где росли деревья с серебряными листьями, затем через сад с листьями золотыми и, наконец, прошли через сад, где листья деревьев были усыпаны алмазами и другими драгоценными камнями. Они сверкали так красиво, что нельзя было оторвать глаз. Вскоре все подошли к большому пруду.
     Посреди пруда возвышался небольшой холм, и на нем стоял замок, какого еще никогда никто не видывал. Царский дворец казался простой хижиной по сравнению с ним. Замок был сооружен так искусно, что когда поднимаешься к нему, кажется, что идешь вниз, а если спускаешься к нему, кажется, что поднимаешься вверх. Он так ослепительно блестел, что легче было смотреть на солнце, чем на него.
     На берегу пруда ожидали двенадцать лодочек с разодетыми гребцами. Каждая царевна села в свою лодочку, и все двинулись в путь. Молодец пробрался в лодку младшей царевны.
     Лодки шли в ряд одна за другой, как стая журавлей. Правда, лодка младшей царевны все время отставала. Гребец только диву давался, почему его лодка тяжелее, чем обычно, и греб изо всех сил, стараясь догнать остальных.
     Едва они сошли на берег пруда, послышалась такая музыка, что волей-неволей ноги сами начинали плясать. Царевны мгновенно вбежали в замок и закружились в танце с ожидавшими их там юношами. Они танцевали до тех пор, пока не стоптали туфель.
     Наш молодец ни на шаг не отставал от царевен. Он вместе с ними вошел в замок и очутился в огромном зале, отделанном золотом и драгоценными камнями. Всюду в высоких, в человеческий рост, золотых подсвечниках горели свечи. Молочно-белые стены с золотыми полосами, украшенными сапфирами и рубинами, искрились огнем.
     Молодец забрался в угол и с любопытством смотрел на все эти невиданные чудеса. Только он тоже не смог устоять на месте, когда зазвучала волшебная музыка, и невольно начал приплясывать. Подсвечники, столы и скамьи и те прыгали на месте.
     Музыка была так прекрасна, что невозможно и представить себе.
     Арфы, свирели, гитары, скрипки, рога, волынки и множество других инструментов играли сами, да так чудесно, что лучшие в мире музыканты не могли бы с ними сравниться.
     А девушки? Они что есть сил танцевали хору, бэтуту, ка-ла-уша-кортулуй, пипэрушул и другие всевозможные танцы.
     Царевны протанцевали так до самого рассвета. Вдруг музыка умолкла, и словно из-под земли вырос стол, уставленный всевозможными невиданными яствами. Все сели за стол и начали есть, пить и веселиться.
     Наш же молодец скромно сидел в своем углу, и при виде вкусных вещей у него потекли слюнки.
     У стола прислуживали арапы, одетые в яркие и дорогие платья.
     Но вот царевны встали из-за стола и начали собираться домой, а молодец, словно черт за монахом, опять пошёл за ними по пятам.
     Когда они проходили через сад с серебряными листьями, молодец сорвал веточку с дерева. По лесу пробежал шелест и гул, как перед бурей, но ни один листик не шевельнулся, словно не было ни малейшего дуновения ветра.
     Девушки вздрогнули.
     - Что это значит, сестрица? - спросили они старшую сестру.
     - Ничего особенного,- ответила она.- Это пролетела, наверное, птичка, та, что свила себе гнездо на башне отцовского дворца, и задела крыльями листья. Ведь только она может сюда проникнуть...
          Царевны возвратились домой тем же путем, каким и ушли.
     На следующий день, прежде чем подать цветы младшей царевне, молодец искусно спрятал в ее букет сорванную в волшебном саду веточку.
     Заглянув в букет, царевна удивилась: она никак не могла понять, каким образом веточка из волшебного сада очутилась здесь. Сердце ее слегка сжалось от волнения.
     На следующий вечер молодец снова тайком последовал за царевнами, и все произошло, как накануне, с той лишь разницей, что теперь он сорвал веточку с золотого дерева.
     На другое утро младшая царевна получила букет цветов с золотой веточкой, и снова сердце ее дрогнуло. Улучив днем удобную минуту и сделав вид, что хочет погулять, она вышла в сад. У поворота аллеи царевна встретила помощника садовника, остановила его и спросила:
     - Где ты взял веточку, которую вложил в мой букет?
     - Ты отлично это знаешь, твое величество.
     - Значит, ты выследил нас и знаешь, где мы бываем по ночам?
     - Да, твое высочество.
     - Как же тебе это удалось? Почему тебя никто не заметил?
     - Это моя тайна...
          - Вот тебе кошелек с деньгами, и ни слова не смей никому говорить о том, что видел.
     - Я не продаю свое молчание, твое величество.
     - Если узнаю, что ты хоть пикнул о наших ночных прогулках, я велю отрубить тебе голову.
     Но, произнося эти жестокие слова, царевна чувствовала совсем другое.
     На третью ночь молодец сорвал веточку с дерева с алмазными листьями. Снова по саду пронесся таинственный шелест и гул, и снова старшая царевна стала успокаивать сестер. Но младшая почувствовала в душе непонятную радость. Найдя на следующее утро в своем букете алмазную веточку, она еще внимательней присмотрелась к юноше и нашла, что он очень красив и ничем не отличается от князей и царевичей.
     Молодец тоже украдкой рассматривал царевну. Он заметил ее волнение, но притворился, что ничего не понимает.
     Остальные царевны, застав их за разговором, стали подсмеиваться над сестрой. Молча выслушала она насмешки и не ответила на них. Она никак не могла понять, каким образом удалось юноше раскрыть их тайну, ведь этого не могли сделать даже волшебницы.
     - Нет, он не может быть простым работником,- решила про себя царевна.- И потом его статная осанка, красивое и кроткое лицо и весь облик такой привлекательный».
     Вернувшись во дворец, младшая царевна рассказала сестрам, что помощнику садовника известно, куда они отправляются каждую ночь. Девушки посоветовались между собой и решили погубить его так же, как погубили и других юношей.
     Но молодец и на этот раз прокрался в комнату царевен и подслушал их разговор, словно угадал, что девушки задумали недоброе. Как услышал он все, о чем они говорили, пошел сразу в сад и обратился к розовому лавру:
     - Ухаживал я, лавр, за тобой,
     Окапывал лопаткой золотой,
     Из лейки золотой поил водой,
     С тебя пылинки я привык сметать,
     О, помоги мне царским сыном стать.
     Распустился на дереве бутон, как и в прошлый раз, и вырос из него чудесный цветок. Сорвал его молодец и спрятал за пазуху. С лица его тотчас сошел загар, стало оно чистым и светлым, как у младенца; он почувствовал, что с ним происходит нечто необычное, ум его стал проницательнее, да и рассуждать он начал теперь совсем иначе. А платье на нем - настоящее царское.
     Отправился молодец к царю и попросил разрешения покараулить ночью царевен. Пожалел царь его молодость и стал отговаривать от верной гибели. Но молодец твердо стоял на своем. Царь согласился, не подозревая, что перед ним помощник садовника, так он сильно изменился.
     Царь познакомил его с царевнами. Они его тоже не узнали. Лишь у младшей опять дрогнуло сердце: она сразу поняла, кто этот молодец.
     Следующей ночью царевны, отправляясь танцевать, взяли с собой юношу. Он все время был настороже, чтобы не попасть в ловушку.
     Пришли они в заколдованный замок и танцевали до рассвета, а потом сели за стол. Молодцу поднесли питье, оно должно было лишить его рассудка и жизни, как и остальных юношей, которые здесь погибли.
     Обернулся юноша к младшей царевне, печально взглянул на нее и ласково сказал:
     - Я погибаю из-за тебя, из-за твоего ледяного сердца.
     - Остановись, не пей,- ответила девушка,- пламя твоей любви растопило лед моего сердца. Я лучше стану простой садовницей, чтобы всегда быть вместе с тобой.
     Услышав это, молодец выплеснул питье, подошел к царевне и сказал:
     - Не бойся, твое величество, тебе не придется стать садовницей.
     В тот же миг чары разрушились, юноша и царевны очутились снова в царском дворце. А заколдованный замок пропал, словно его и не было.
     Явившись к изумленному царю, юноша обо всем рассказал ему.
     Царь сдержал слово и отдал младшую дочь в жены умному и пригожему молодцу, а остальные дочери вышли замуж за тех княжеских и царских сыновей, каких выбрали себе сами.
     Перед тем как идти к венцу, младшая царевна спросила жениха, как ему удалось расколдовать ее сестер. А выведав источник его мудрости, царевна пошла в сад, срубила лавры и сожгла их: пусть муж будет равен ей.
     Они поженились и жили счастливо до самой смерти.
     А я на седло сел верхом
     И рассказал вам обо всем.
===============
----------
Заколдованный кабан. (Румынские сказки)!!
..........
     Жил-был однажды… а может, и вовсе не жил…
     Так вот, жил-был царь, и было у него три дочери. Пришлось ему отправиться на войну. Собрал царь дочерей и говорит им:
     – Вот, дорогие мои дочки, привелось мне идти воевать. Поднялся на нас враг с несметным войском. Покидаю вас с большой печалью. Без меня будьте благоразумны, ведите себя пристойно и рассудительно, следите, чтобы в доме было всё в порядке. Разрешаю вам гулять в саду и входить во все горницы в доме. Лишь в одну заднюю горницу, за углом направо, нельзя входить, не то плохо вам придётся.
     – Будь спокоен, батюшка, – отвечали дочки. – Никогда из твоей воли мы не выходим. Поезжай себе, не тревожься, и да пошлёт тебе господь полную победу.
     Изготовившись в поход, царь доверил дочерям ключи от всех горниц, снова напомнил своё наставление и с тем распрощался.
     Царские дочери со слезами на глазах поцеловали отцову руку и пожелали ему удачи. Старшая дочь приняла от отца ключи.
     Затосковали, запечалились девушки, оставшись одни. Когда же немного порассеялась грусть-тоска, решили они часть дня работать, другую часть – читать, а третью – гулять по саду. Так они и поступили, и всё поначалу шло хорошо.
     Позавидовал нечистый девичьему покою и сунул-таки свой хвост в их дела.
     – Сестрицы, – сказала однажды старшая дочь. – Какой уж день мы прядём, шьём да читаем. Давненько остались мы одни-одинёшеньки, и нет такого уголка в саду, где бы мы ни побывали. Входили мы во все горницы батюшкиного дворца, видели, сколь богато и красиво они убраны. Почему б не войти нам и в ту горницу, которую батюшка запретил отпирать?
     – Что ты, что ты, сестрица, – отвечает младшая, – дивлюсь я, как пришло тебе на ум такое! Ведь ты нас подбиваешь нарушить батюшкину волю. Если уж отец запретил нам входить туда, значит он знал, что говорит и почему нам надобно так поступать.
     – Невелика беда, если мы туда и войдём, – говорит средняя дочь. – Ведь не выскочит оттуда ни змей, ни другое какое чудовище, и нас не проглотит. Да и откуда батюшка узнает, входили мы туда или нет?
     Так говорили они между собой, советовались и дошли как раз до той горницы. Старшая сестра, ей-то и были доверены ключи, вложила в замок заветный ключ, повернула его легонько – щёлк! – дверь и распахнулась.
     Девушки вошли.
     Что ж они там увидели?
     Да ничего особенного, горница, как горница. Только посередине стоит покрытый дорогим ковром большой стол, а на нём лежит большая раскрытая книга.
     Разобрало девушек любопытство, и захотелось им почитать ту книгу. Старшая подошла к столу первой и вот что прочитала:
     – Старшая царская дочь выйдет замуж за царевича из восточной страны.
     Подошла средняя, повернула страницу и прочитала:
     – Средняя царская дочь выйдет замуж за царевича из закатной страны.
     Девушки обрадовались и стали шутить и пересмеиваться. А младшая дочка ни за что не хотела попытать свою судьбу.
     Но старшие сёстры не давали ей покою; в конце концов, нехотя, подошла и она к столу, перевернула нерешительно страничку и прочитала:
     – Младшая царская дочь выйдет замуж за кабана.
     Даже молния с неба не сразила бы так бедную девушку, как эти слова. Чуть не умерла она с горя и, не подхвати её сёстры, разбила бы себе голову, упав без памяти.
     А когда бедняжка очнулась, сёстры стали её утешать и уговаривать.
     – Да полно, – говорила одна, – неужто ты веришь всему этому? Да слыханное ли дело, чтоб царская дочь вышла замуж за свинью?
     – Глупышка ты, – говорила другая – разве нет у батюшки войска, чтоб уберечь тебя, если даже к тебе и посватается эдакая грязная скотина?!
     Младшая дочь и сама бы рада была поверить сестриным уговорам, да никак не могла успокоиться. Все её мысли то и дело возвращались к книге; ведь предсказала же она сёстрам такую счастливую судьбу, и лишь ей напророчила такое несчастье, какого доселе никто на свете и не слыхивал. Да к тому же мучилась она ещё и тем, что преступила отцовский запрет.
     Стала младшая сестра чахнуть. За несколько дней изменилась так, что её и не узнать. Была румяной и весёлой, а тут поблёкла и увяла, и ничего-то ей больше не хотелось. Перестала она играть с сёстрами в саду, собирать цветы, вить венки, перестала петь за прялкой и за шитьём. А тем временем царь-отец одержал такую победу, какой и сам не ждал, – побил и прогнал супостатов. Всей душой стремился он к своим дочерям и потому поспешил вернуться домой. Народ вышел к нему навстречу с барабанами и трубами, радуясь, что царь возвращается с победой и славой.
     Вернулся царь и, не переступив ещё порога, воздал хвалу господу за то, что он помог ему одолеть противников. Вошёл он в дом, дочери кинулись ему навстречу. Ещё больше обрадовался царь, как увидел, что дочки его в добром здоровье. Младшая старалась, как могла, скрывать свою печаль.
     Но прошло немного времени, и царь стал примечать, что младшая дочь всё грустит и худеет. Его как ножом по сердцу резануло: заподозрил он, что дочери нарушили его запрет. Как в воду глядел.
     И чтоб убедиться наверняка, призвал он дочерей и приказал им говорить только правду.
     Признались девушки во всём, побоялись лишь сказать царю, кто из них подстрекнул сестёр его ослушаться.
     Как услыхал это царь, загрустил и загоревал, и совсем было одолела его тоска. Но не поддался он горю, а попытался утешить дочь, понимая, что и она погибает от тоски. Что сделано, то сделано; увидел он, что теперь никакими словами не поможешь.
     Шло время, и стала эта беда забываться. Однажды явился сын одного царя из восточной страны и попросил себе в жёны старшую из сестёр. Царь с радостью согласился. Справили пышную свадьбу, и через три дня проводили молодых с большой честью до самой границы. Спустя немного вышла замуж и средняя дочь, – высватал её царевич из закатной страны.
     Увидела младшая сестра, что сбывается написанное в книге, ещё больше закручинилась. Не хотела есть, не стала наряжаться и в сад не ходила гулять. Уж лучше ей умереть, чем жить всем на посмешище. Но царь берёг её от злой погибели и успокаивал как мог своими уговорами.
     Шёл день за днём, и вот однажды является во дворец к царю большой кабан и говорит человечьим голосом:
     – Здравствуй, царь! Да будешь ты бодр и весел, как восход солнца в ясный день!
     – Добро пожаловать, друг! Каким ветром тебя к нам принесло?
     – Я пришёл посвататься, – отвечает кабан.
     Изумился царь, услышав от кабана этакую складную речь, и сразу решил, что тут дело нечисто. Не хотелось ему отдавать кабану дочь в жёны, но как узнал он, что все дворы и улицы полны свиней и что пришли все они вслед за женихом, не стал спорить и согласился. Но кабану мало было одного обещания, и он настоял на том, чтоб свадьбу сыграли через неделю. Только после твёрдого царского обещания кабан ушёл. Так ли, сяк ли, но царь уговорил дочку покориться судьбе: видно, такова воля божья. А потом сказал:
     – Дочь моя, умом и речью своей этот кабан – необычное животное. Даю голову на отсечение, что не от свиней он на свет родился. Тут какое-то колдовство или другая, что ли, чертовщина замешалась. Так ты его слушай, из его воли не выходи, и думаю – недолго придётся тебе мучиться.
     – Коли ты так думаешь, батюшка, – отвечает дочь, – подчинюсь я тебе и понадеюсь на господа бога. Тяжко мне это, да делать нечего.
     Вот настал и день свадьбы. Поженили их втихомолку, сел потом кабан с молодой женой в царскую карету и отправился к себе домой.
     По дороге пришлось им переехать через большую лужу. Кабан велел остановить карету, вылез, да и вывалялся по уши в грязи, а потом вошёл обратно в карету и попросил царевну поцеловать его. Что было делать бедной девушке?! Вынула она платочек, обтёрла кое-как кабану рыло, да и поцеловала, помня отцовские наставления. Добрались они до кабаньего дома, а стоял он в большом лесу.
     Отдохнули немного с дороги, поужинали вместе и легли спать. Среди ночи почувствовала царская дочь, что рядом с ней не кабан, а человек. Подивилась она, а потом вспомнила отцовы слова, и отлегло у неё немного от сердца.
     Вечером кабан сбрасывал свиную шкуру так, чтоб жена не заметила, а утром, пока ещё она не просыпалась, снова надевал шкуру.
     Прошла ночь, другая, третья, много ночей прошло, а молодая никак не могла взять в толк, как это муж её по ночам – человек, а днём – кабан-кабаном. Видно, околдован он, коли так оборачиваться умеет.
     А когда почувствовала она, что носит дитя во чреве, то крепко полюбила своего мужа; теперь только и было у неё заботы – гадать, кого родит она через несколько месяцев.
     Тут-то и явилась к ней старая карга-колдунья.
     Царская дочь давно уж никого не видела, обрадовалась старухе и позвала её к себе поболтать о том, о сём. И колдунья рассказала ей, что умеет гадать, врачевать и что всякие чудеса ей ведомы.
     – Вот и хорошо, бабушка, – говорит ей царская дочь, – растолкуй ты мне такое чудо: кто ж такой мой муж, если днём он – кабан, а ночью, чувствую я, спит со мной рядом человек.
     – Знала я раньше, дитятко, про то, что ты мне поведала. Недаром я гадалка. Хочешь, дам тебе средство снять с него колдовство?
     – Дай, дай, милая бабушка, заплачу я тебе, сколько попросишь, а то тяжко мне так жить.
     – Вот возьми, доченька, эту нитку. Да пусть муж об этом ничего не знает, а то не поможет средство. Встань ночью потихонечку, когда он, бедняжка, спит, обвяжи ему левую ногу как можно туже и увидишь, дитятко, что и утром останется он человеком. А денег мне не нужно. Уж и то будет для меня награда, что избавлю вас обоих от такой напасти. У меня вся душа изныла за тебя, моя красавица, так я жалею, что не смогла раньше помочь тебе в несчастье.
     Ушла чёртова старуха, а царская дочь заботливо спрятала нитку. И вот среди ночи встала она тихонько и с бьющимся сердцем перевязала ниткой ногу своего мужа. А как стала затягивать узел, – трах, – нитка и лопнула: была она гнилая.
     Проснулся муж в испуге и говорит:
     – Что ты наделала, несчастная! Три денька всего-навсего оставалось подождать, и избавился бы я от этого мерзкого колдовства. А теперь, кто знает, сколько придётся мне ещё носить шкуру этой грязной скотины! И увидишь ты теперь меня только, если износишь три пары железных постолов да сотрёшь стальной посох, пока будешь искать меня по свету. А теперь я расстаюсь с тобой.
     Сказал и исчез с глаз долой.
     Как увидела несчастная царевна, что осталась она одна-одинёшенька, застонала и зарыдала так, что вот-вот сердце разорвётся. Прокляла она злую ведьму-гадалку, призвала на её голову адское пламя, горючий огонь. Да что толку! Увидела она, что слезами горю не поможешь, и собралась в далёкий путь – туда, куда приведёт её милость божия и любовь к мужу.
     Добралась она до города, приказала выковать себе три пары железных постолов и стальной посох, изготовилась в дорогу и отправилась искать мужа.
     Шла она и шла, миновала девять морей, девять земель, пробиралась вековыми дремучими лесами, спотыкалась о пни и коряги, сколько раз падала, столько подымалась. Ветви хлестали её по лицу, кустарники в кровь раздирали руки, но она всё шла вперёд и не оглядывалась. Наконец, полумёртвая от усталости и горя, но с надеждой в душе, добралась она до одного домика.
     Глядь, а в нём живёт Луна.
     Постучала царевна в двери и попросила впустить её отдохнуть немного; да к тому же пришло ей время родить.
     Мать Луны сжалилась над бедной женщиной, приютила и позаботилась о ней. А потом спросила:
     – Как добралась ты сюда, молодушка, из чужих краёв?
     Несчастная царевна рассказала ей о всех своих бедах и под конец молвила:
     – Поначалу возблагодарю я господа, что он направил сюда мои шаги, а потом и тебя, что не оставила ты меня и не дала погибнуть в час рождения моего дитяти. А теперь скажи мне, не знает ли твоя дочка, Луна, где мне искать моего мужа?
     – Нет, не может она того знать, милая, – отвечает ей мать Луны. – Иди-ка ты на восток, пока не доберёшься до самого Солнца. Может, оно что-нибудь и знает.
     Хозяйка накормила странницу жареной курицей и велела сберечь все косточки, ни одной не потерять – ей, мол, от них большая будет польза.
     Ещё раз поблагодарила царевна за приют и за добрый совет, скинула железные постолы – они уже поистёрлись, – обула другие, положила косточки в узелок и с младенцем на левой руке, а с посохом – в правой, снова пустилась в путь.
     Пришлось ей теперь переходить через песчаную пустыню. Так труден был путь, что шла она – два шага вперёд, один назад. Билась, билась и вышла наконец из тех песков, да только попала в высокие зубчатые да овражистые горы. Карабкалась она с утёса на утёс, со скалы на скалу, и, когда добралась до плоскогорья, показалось ей, будто она в рай попала.
     Отдохнула немного – и снова в путь, всё выше и выше. Острые камни и кремнистые глыбы в кровь изодрали ей колени и локти. А горы были такие высокие, до самых облаков. Меж высоких вершин пролегали глубокие пропасти: через них перебиралась царевна, цепляясь руками и помогая себе посохом.
     Но вот, в конце концов совсем измученная, добралась она до светлых чертогов.
     Там жило Солнце.
     Постучала царевна в дверь и попросила приюта. Мать Солнца приняла её и подивилась на женщину из дальних стран. Заплакала она от жалости, услыхав горестный рассказ странницы, обещала спросить Солнце, сына своего, о заколдованном кабане, а потом спрятала царевну в погреб, чтоб не почуяло Солнце, что она здесь, когда придёт домой, – сердитым возвращалось оно по вечерам.
     На следующий день узнала царевна, что чуть не попала в беду: Солнце и вправду почуяло человека с того света. Да только мать успокоила сына, сказала, что ему почудилось.
     Царевна приободрилась, увидев, как добра к ней мать Солнца, и спросила:
     – Скажи, матушка, отчего же гневается красное Солнышко? Ведь оно такое светлое и ясное, столько добра людям делает.
     – А вот почему, – ответила мать Солнца, – поутру мой сын стоит у врат рая, потому весел он и улыбается всему свету. Среди дня приходит к нему скорбь и печаль: видит он все прегрешенья людские, потому и пылает он таким жаром и зноем. А к вечеру гневен и сумрачен, потому что подходит к адским вратам. Таков уж его обычный путь, и лишь потом он возвращается домой.
     Мать Солнца сказала царевне, что спрашивала сына о её муже, а Солнышко ответило, – ничего, мол, о нём не знает. Живёт он в большом густом лесу, так что Солнце не может заглянуть в чащи и заросли. Остаётся одна надежда – спросить у Ветра.
     Накормила хозяйка царевну жареной курицей и тоже велела беречь куриные косточки.
     Сменила странница вторую пару износившихся до дыр постолов, взяла узелок с косточками, ребёнка на одну руку, посох в другую и отправилась к Ветру.
     На атом пути пришлось ей ещё труднее. Проходила она по высоким горам, из которых вылетали языки пламени, через нехоженые леса, через ледяные поля и снежные сугробы. Чуть было не погибла несчастная. Но упорством своим поборола она все препятствия и добралась до горного ущелья, такого большого, что в нём семь городов могли бы уместиться.
     Там жил Ветер.
     Странница постучала в калитку и попросила приюта. Мать Ветра сжалилась над ней, впустила и приютила. А потом, как и в доме у Солнышка, спрятала, чтоб не почуял её Ветер.
     На другой день сказала хозяйка царской дочери, что муж её живёт в тёмном лесу, куда ещё топор не добирался. Построил он там себе дом, навалил стволы один на другой, переплёл их прутьями и живёт там один-одинёшенек, злых людей боится.
     Накормила она царевну жареной курицей и велела сохранить косточки, а потом посоветовала идти за Млечным Путём, что ночью на небе сияет. Коли пойдёт она так следом, то и доберётся до своего мужа.
     Царевна со слезами радости поблагодарила за добрый совет и радостную весть и отправилась в путь.
     Теперь бедняжка ни днём, ни ночью не отдыхала, даже поесть не останавливалась, так жаждала она найти мужа, посланного ей судьбой.
     Шла она до тех пор, пока не истёрлись и последние постолы. Сбросила она их и пошла босиком. Не боялась ни грязи, ни колючек, не смотрела ни на занозы, ни на ушибы, когда падала или спотыкалась о камни.
     И вот наконец вышла царевна на прекрасную зелёную поляну у самого леса. Душа её радовалась на цвет и на мягкую траву. Посидела она тут немного, но как увидела птиц, сидящих парочками на ветвях деревьев, её взяла такая тоска по мужу, что горько заплакала, вскочила и побрела дальше с ребёнком на руках да с узелочком с костями через плечо.
     Вступила она в лес. Зелёная трава ласкала ей ноги, но она на траву уже не смотрела, не слушала звонко щебетавших птиц, не рвала цветов по зарослям, а шла напрямик через чащу. По приметам, какие указала ей мать Ветра, она поняла, что это должен быть тот самый лес, где живёт её муж.
     Три дня и три ночи блуждала она наудачу по лесу, но ничего найти не могла. Наконец, выбившись из сил, упала она на землю и пролежала неподвижно целый день и целую ночь, ничего не пила и не ела.
     А потом снова собрала бедняжка все свои силы, поднялась и, шатаясь, побрела дальше, опираясь на свой посох, хоть от него проку было мало, так он источился. Только и держалась на ногах из жалости к младенцу, хоть и груди уже не могла ему дать, – молока не было, – да из любви к мужу, которого искала.
     И вот не сделала царевна и десяти шагов, как увидела дом в чаще, как раз такой, как говорила мать Ветра. Насилу добралась до него. В доме не было ни окон, ни дверей. Видно, вход был сверху. Обошла царская дочь кругом; лестницы нигде нет.
     Как тут быть? Ведь войти-то нужно!
     Призадумалась странница; пыталась было вскарабкаться наверх, да напрасно. Совсем было пришла она в отчаяние, не зная, как же выйти ей из беды?! И тут пришли ей на ум те куриные косточки, какие она несла с собой всю долгую дорогу: «Ведь недаром говорили мне, чтобы берегла я эти косточки и что пригодятся мне они в нужде».
     Вынула она косточки из узелка, подумала немножко, взяла две косточки, да и приложила их концами одну к другой. Глядь, а они крепко-накрепко прилипли друг к другу. Вот чудеса! Приложила она ещё одну, потом ещё, смотрит – и эти тоже прилипли.
     Тогда сделала она из этих косточек два шеста высотой в дом и прислонила их к стене на ладонь друг от друга. А потом стала складывать концами другие косточки, и вышли из них маленькие палочки; наложила их поперёк длинных шестов – получились ступеньки лестницы. Эти ступеньки тоже крепко к шестам прилепились. Положит она ступеньку и взбирается на неё, а там кладёт и дальше. Всё выше да выше росла лестница, вот уж царская дочь добралась почти до верху, а тут одной ступеньки и не хватило…
     Что сейчас делать? Без этой ступеньки до верху не доберёшься. Видно, потеряла странница одну косточку. Оставаться снаружи у ней уж сил не было. И так стало царевне досадно что не может она войти! Отрезала она себе тут мизинец, приложила его к лестнице – он и прилип. Подхватила царевна ребёнка, полезла выше и вошла в дом.
     Подивилась она, как всё внутри было заботливо прибрано. Взялась и она наводить порядок. Потом передохнула немножко. Увидела корытце, положила в него ребёнка и стала баюкать.
     Муж её, воротившись домой, испугался. Сперва глазам своим не поверил, как увидел лестницу из косточек и отрубленный мизинец вместо верхней ступеньки. Подумал, нет ли тут опять какого злого колдовства, и чуть было не бросил свой дом, да послал ему господь добрую мысль войти.
     Превратился он в голубка, чтоб не пристало к нему колдовство, взлетел, да и впорхнул в дом без всякой лестницы. Влетел – и видит: женщина ребёнка укачивает.
     Тогда вспомнил он, что жена его должна была родить, когда он с ней расставался. Как подумал, сколько пришлось ей испытать, пока она добралась до него, сердце его наполнилось любовью и жалостью. И тут он сразу превратился в человека. Жену и узнать-то трудно было, так сильно она изменилась от бедствий и страданий. А царевна, как увидела мужа, так и подскочила от радости, потому что никогда днём его не видела. Но чуть только признала его, сразу же забыла о всех своих страданиях и не раскаялась в том, что совершила. Муж её был статный, пригожий молодец.
     Стали они беседовать. Рассказала царская дочь мужу всё что с ней приключилось, – и он заплакал от жалости. А потом сам стал рассказывать.
     – Я, – сказал он, – царский сын. Отец мой пошёл биться со змеями, – они жили по-соседству и разоряли наши владения. Отец убил младшего из них, а он должен был взять тебя в жёны. Тогда змеюка-мать, злая колдунья, которая может и воду обратить в камень, превратила меня в кабана и наколдовала мне носить эту грязную шкуру, чтобы не женился я на тебе. Только господь бог помог мне, и я всё-таки взял тебя в жёны.
     Старуха, что дала тебе нитку, была та самая колдунья. Ведь тогда мне оставалось только три дня до избавления от волшебства, а так пришлось мне ещё три года прожить в кабаньей шкуре. А теперь, когда ты столько за меня выстрадала, а я за тебя, вернёмся к нашим родителям. Я без тебя решил жить отшельником, потому и выбрал это дикое место и построил здесь дом, чтобы ни один человек до меня добраться не мог.
     Обнялись они радостно, поцеловались и обещали друг другу забыть пережитые несчастья.
     На другое утро отправились они в путь, сначала – к царю, отцу заколдованного царевича. Как разнёсся слух о возвращении его с молодой женой, весь народ плакал от радости. Крепко обняли его отец с матерью и устроили праздник на три дня и три ночи.
     Потом отправились молодые к отцу жены. И там веселью конца-края не было, когда их увидели. Выслушал царь повесть об их злоключениях и сказал дочери:
     – Говорил же я тебе, что не верю, будто родился кабаном тот кабан, что просил тебя в жёны?! Хорошо сделала ты, дочь моя, что меня послушалась.
     А так как был он стар, а наследников у него не оставалось, сошёл он со своего царского трона и посадил на него зятя. И правили они, как правят цари, познавшие нужду, несчастья и всяческие испытания.
     И если бы не померли они, то и сейчас жили бы в мире да царствовали.
     А я коня оседлал и сказку вам рассказал…
===============
----------
Иляна Косынзяна. (Румынские сказки)!!
..........
     В стародавние времена, когда ещё хаживал по свету седой как лунь Дед Мороз, жил-был царь, богатый, как царю и положено. И был у него сын по имени Йоница, по прозвищу Фэт-Фрумос. Много утех у Йоницы: и хороводы он водить горазд, и музыкантов-лаутаров не прочь послушать, но дороже всего были молодцу добрые кони из отцовской конюшни.
     Уж он и холил их, и лелеял, и на выгон водил, где клевер послаще. А надо вам сказать, что нигде не рос такой клевер, как у большого озера. Называлось оно Чудо-озеро. Нет-нет да выходила из него то одна, то другая фея - людям показаться.
     Вот раз вечером Йоница вместе с царским конюшим погнал лошадей на выгон к тому озеру. Йоница лёг спать на бережку, а конюший остался за лошадьми смотреть. Вдруг как всколыхнётся вода в озере - и выходит на берег фея, распрекрасная девица, такой красоты на всём белом свете не сыщешь. Подходит она к Йонице, целует его и молвит:
     - Проснись, милый друг!
     А Йоница спит - ничего не чует. Девица ну целовать его, слезы лить, а он спит богатырским сном - не шелохнётся. Делать нечего - пришлось фее вернуться обратно в озеро.
     Когда лошади напаслись вдоволь, конюший растолкал Йоницу, и они пустились в обратный путь. Дорогой конюший рассказал царскому сыну, как фея из озера выходила. Запечалился Йоница, досадно ему на себя стало.
     На другой вечер снова повели они лошадей на выгон. Йоница порешил спать не ложиться, да сон-то ведь слаще мёда, против воли очи смыкает. Недаром говорят: и рать, и воеводу - всех повалил.
     Вышла фея из озера, будила-будила Йоницу, не добудилась, заплакала и ушла в своё озеро. Конюший всё видел и диву давался, как это Йоница спит - ничего не чует. А поутру рассказал ему про фею, как она над ним плакала-убивалась...
          В третий раз повёл Йоница с конюшим лошадей в ночное к Чудо-озеру.
     Ходит Йоница взад-вперёд по бережку, глядит во все глаза, поджидает свою фею, а её всё нет да нет. Дай, думает Йоница, прилягу на траву, так ждать сподручнее. Только прилёг, сон тут как тут, сморил молодца. Вышла фея из озера и ну его будить, ну целовать, ну обнимать. Спит Йоница - хоть из пушек пали. Тогда фея и говорит:
     - Прости-прощай, милый друг. Больше я к тебе не приду.
     Сняла у Йоницы с пальца перстень, себе на руку надела, а свой перстенёк - ему. И была такова.
     Растолкал конюший Йоницу, так, мол, и так, говорит, опять ты фею прозевал. Йоница смотрит - у него на мизинце чужой перстенёк, на перстеньке слова: «Иляна Косынзяна, золотая коса, в косе цветы поют, девяти царствам покоя не дают». Прочёл надпись Йоница - и тоже покой потерял.
     Вернулся он домой, раздал всё добро бедным, справил себе пару железных лаптей, взял стальной посох и пошёл по белу свету искать Иляну Косынзяну.
     Перво-наперво завернул он к своему зятю, к мужу младшей сестры, и спрашивает:
     - Не слыхал ли ты чего про Иляну Косынзяну?
     - Слыхом не слыхал,- отвечает зять.
     Отправился Йоница дальше, приходит ко второму зятю, к мужу средней сестры, и спрашивает, не слыхал ли тот про Иляну Косын-зяну.
     - Сказки слыхал,- отвечает зять.- Про неё только в сказке и услышишь.
     Делать нечего, привязал Йоница покрепче свои железные лапти и дальше пошёл. Сердце-то - лучший поводырь.
     Вот приходит он к третьему зятю, мужу старшей сестры, и говорит:
     - Много ты на своём веку повидал, может, знаешь и про Иляну Косынзяну?
     - Не нашлось ещё до сей поры такого удальца, который бы в гостях у Иляны Косынзяны побывал,- отвечает зять.- В её царство и дороги-то нету, ни пройти, ни проехать. Ступай-ка ты лучше домой, нечего тебе бродить по свету, людей смешить.
     Йоница язык прикусил, тоску в сердце затаил. Простился с зятем и снова в путь-дорогу пустился. Шёл он, шёл горами высокими, долинами широкими, лесами тёмными, дорогами ровными. Кого ни встретит - сейчас про Иляну Косынзяну спрашивает, да все в ответ только плечами пожимают.
     - На что мне жизнь без Иляны? - думает Йоница.- Буду идти, пока земля меня носит, пока солнышко на небе светит». Так плутает он по белу свету, и Иляна у него из головы не выходит. Иной раз чудится ему - вот она, перед ним. Наважденье, да и только.
     Вот дошёл он до горы, за которую солнце вечером заходит. Стал на неё взбираться, видит - пещера. Вошёл в пещеру и пошёл всё глубже и глубже: ни одной живой души вокруг, только змеи шуршат да звери рыщут. А Йоница идёт как ни в чём не бывало, страха не знает.
     И вот завидел он впереди свет, шагу прибавил, вышел на волю и видит: бежит быстрая речка, вода черней сажи, а на речке мельница работает, колёса так и мелькают - любо-дорого смотреть.
     Входит Йоница на мельницу - никого. А что за мельница - без народа? Огляделся Йоница, видит, в углу старый старичок, веки крючьями себе поднимает, такой дряхлый. Муку в мешки ссыпать не успевает, так лихо зерно мелется.
     - Здравствуй, дедушка! - говорит Йоница старику.
     - Здравствуй, молодец,- отвечает старик.- Скажи на милость, каким тебя ветром ко мне занесло? Сюда вовек человечья нога не ступала.
     - Человек всюду дойдёт, за девять морей, за тридевять земель заберётся. Вот и я хожу-хожу, пытаю каждого встречного-поперечного, да всё без толку. Может, ты, дедушка, мне ответишь, тебе ведь, поди, столько лет, сколько самому времени?
     Старик поднял крючьями веки, взглянул на Йоницу и спрашивает:
     - Чего же ты ищешь, молодец?
     Йоница отвечает:
     - Ищу я Иляну Косынзяну, не слыхал про неё?
     - Как не слыхать, коли эта мельница-то её, для неё, родимой, я день и ночь муку мелю. Всякое утро прилетают сюда девять птиц-великанов, каждая по четыре мешка пшеницы на себе несёт, за сутки я их должен в муку смолоть.
     У Йоницы словно камень с души свалился. Слово за слово - глядишь, старик уже доверил ему вместо себя муку в мешки ссыпать, а сам прилёг и тут же уснул. Уж больно он намаялся. А Йонице только того и надо. Он вмиг все мешки мукой наполнил, а в один сам залез и изнутри крепко его зашил.
     Тут поднялся великий шум, налетели птицы-великаны, кричат старику:
     - Эй, готова мука?
     Старик встрепенулся, веки поднял, туда-сюда - нет его помощника, и след простыл. Делать нечего, нагрузил старик мешки птицам на спины, да только их и видели: быстрее ветра, быстрее мысли летали те птицы. А старик остался на мельнице муку молоть. И долго ещё голову ломал, куда его гость пропал: то ли в воду свалился, то ли к людям на вольный свет вернулся.
     А Йоница цел-невредим добрался до царства Иляны Косынзяны. Отдали птицы мешки пекарю. Развязал пекарь один мешок - тот самый, где сидел Йоница - да так и ахнул.
     - Ты как сюда попал? Сюда живые души не забредают.
     - Это ещё как сказать,- отвечает Йоница и показывает ему перстень, а на перстне слова: «Иляна Косынзяна, золотая коса, в косе цветы поют, девяти царствам покоя не дают».
     Ну, пекарь и взял его к себе в дом жить.
     Настал час пекарю печь хлебы для Иляны Косынзяны - хлеб она ела только его руками испечённый. Йоница и говорит пекарю:
     - Позволь мне хлеб испечь, вот увидишь, не подведу.
     - Что ж, пеки,- говорит пекарь.
     Замесил Йоница тесто по-своему, посадил в печку. Испеклись хлебы на славу - пекарь только руками развёл. Отнёс он хлебы к Иляне Косынзяне, взяла она один каравай в руки и спрашивает:
     - Кто испёк такой хлеб, пышный да румяный?
     - Я испёк, кто же ещё! - отвечает пекарь.
     Когда весь хлеб вышел, Йоница снова вызвался помочь пекарю, и получились у него хлебы вдвое пышнее да румянее против прежнего. Снова подивилась Иляна, такого хлеба даже ей едать не доводилось: сам в рот лезет. Известное дело: хлеб добрый, что калач сдобный.
     В третий раз настало время печь хлебы. У Йоницы сердце от радости зашлось. Взялся он за дело, ну, думает, была не была - и запёк в один каравай перстень Иляны Косынзяны. Приносит пекарь хлебы своей хозяйке, взяла она каравай, разломила - перстень и выпал. Подняла его Иляна и смотрит - перстень-то её,- и спрашивает она пекаря:
     - Кто хлеб испёк?
     Пекарь и так, и сяк, да под конец пришлось признаться, что Йоница за него работал. Иляна тотчас же послала за Йоницей, привели его к ней в хоромы, поцеловала она его в уста, а потом велела одеть в платье, всё шитое золотом. Он-то, пока странствовал, совсем пообносился.
     Спустя две недели обвенчалась Иляна с Йоницей Фэт-Фрумосом и устроила пир горой, так что весть о нём прокатилась за девять морей, за тридевять земель.
     После свадьбы Иляна дала Йонице связку ключей от всех амбаров и кладовых. Только от одного погреба не дала она Йонице ключа.
     День прошёл, другой миновал, и стало Йоницу точить любопытство: а что в том погребе? Попросил он у Иляны ключ, ну, она и дала. Пошёл Йоница к погребу, двери отпер, внутрь заглянул и видит: стоит огромная бочка. Слышит голос из бочки: открой, мол, дверь пошире. Распахнул Йоница двери, тут как стали на бочке обручи лопаться! Да как вырвался на волю чудище - Змей величиной с гору. Схватил он Иляну Косынзяну и унёс за тридевять земель.
     Горько заплакал Йоница, да слезами горю не поможешь. Снова снарядился он в путь, искать свою Иляну. Надел пару железных лаптей, взял стальной посох и пошёл куда глаза глядят.
     Идёт наш молодец, горько кается, некого ему винить, кроме себя.
     Долго ли, коротко ли, приходит Йоница к дому Параскевы-Пятницы и стучится в дверь. Говорит ему Параскева-Пятница:
     - Если ты добрый человек, входи, а недобрый - уноси ноги, а не то напущу на тебя пса с железными клыками, живым не уйдёшь.
     - Человек-то я добрый,- отвечает Йоница.
     Впустила его Параскева-Пятница и спрашивает, куда он идёт. Йоница рассказал ей, как было дело.
     - Ну и ну,- говорит она,- вот уж истинно: дурная голова ногам покоя не даёт! Хоть надежду не теряешь - и то хорошо. Дам я тебе лук со стрелами, он тебе пригодится.
     Взял Йоница лук и пошёл в путь-дорогу.
     Идёт он через царства, идёт через государства и приходит к избушке. Над нею вороны кружат, вокруг волки воют - страх, да и только!
     Входит Йоница внутрь. Видит: сидит страшилище, баба-яга, вместо ног копыта, когти как серпы острые, в пасти клыки железные.
     Спрашивает баба-яга, каким ветром его сюда занесло. Йоница ей отвечает, что пришёл в работники наниматься.
     - Вот и хорошо,- говорит баба-яга,- мне как раз пастух нужен, нанимайся ко мне, а работа моя пустяшная: будешь год кобылицу в ночное водить да домой приводить.
     Сказано - сделано.
     Год в те времена всего три дня длился. Йоница и рассудил, что как-нибудь переможется.
     Настал вечер, привела ему баба-яга кобылицу да наказала присматривать за ней хорошенько, не то - голова с плеч.
     Сел Йоница на кобылицу верхом и поскакал на выгон. И лук со стрелами не забыл с собой прихватить. Скачет он по дороге, а навстречу птица с перебитой ножкой. Только Йоница тетиву натянул - подстрелить птицу, а та ему и говорит:
     - Не тронь меня, молодец, лучше перевяжи мне ножку, я тебе ещё пригожусь.
     Сжалился Йоница над птицей, перевязал ей ножку и поехал своей дорогой. Приехал на выгон, подумал-подумал и не стал с кобылицы слезать. Решил, так вернее будет.
     Кобылица траву щиплет, а Йоница верхом на ней носом клюёт, так и заснул. Скинула его кобылица на землю, а сама обернулась птицей, в лес полетела и ну с другими птицами песни распевать.
     Просыпается Йоница чуть свет, глядь - он не на кобылице верхом сидит, а на камне, в руках - уздечка. Заплакал он, запричитал, да так жалобно, что иные птицы даже петь перестали. Вдруг слышит Йоница голосок:
     - Не бойся, молодец, найдётся твоя кобылица.
     Видит: сидит перед ним та птица, которой он ножку перевязывал.
     Вот созвала эта царь-птица всех своих подданных и велела им песни петь и по голосу слушать, которая из них самозванка. Как запели птицы, так и узнали по голосу самозванку и привели её к Йонице. Огрел он её уздечкой и говорит:
     - Не велю тебе быть птицей, а велю быть опять кобылицей.
     Птица снова сделалась кобылицей, оседлал её Йоница и вмиг очутился у избушки бабы-яги. Баба-яга как их завидела, взъярилась, бросилась на кобылицу, задала ей трёпку: смотри, говорит, коли в другой раз он тебя найдёт, пеняй на себя.
     На другой день к вечеру снова поехал Йоница на выгон. Едет он, едет и по дороге встречает хромого зайца: ковыляет косой, лапу волочит. Йоница прицелился было в него из лука, а заяц и говорит:
     - Не тронь меня, лучше перевяжи мне лапу, а я тебе ещё пригожусь.
     Йоница лапу ему перевязал и отпустил зайца.
     Приехали на выгон, Йоница снова с кобылицы не слезает, а чтобы сон его не сморил, взял он колючих репьёв и насовал себе за ворот. Да сон явился, как нежданный гость, сомкнул ему очи. Скинула его кобылица, обернулась зайцем и умчалась в лес.
     Проснулся Йоница, видит - нет кобылицы, стал он плакать да причитать на всё поле, на всё раздолье. Тут прискакал к нему хромой заяц и говорит:
     - Не плачь, не горюй, мы её тебе вмиг пригоним. Собрал заяц всех собратьев, стали они промеж себя чужака искать - и нашли по зубам, зубы-то у того лошадиные были. Стали они зайца-чужака щипать да кусать, из лесу гнать. А Йоница уже стоит-дожидается.
     - Не велю тебе быть зайцем, велю снова быть кобылицею!
     Огрел он зайца уздечкой, сделался заяц снова кобылицей, оседлал её Йоница и в мгновение ока примчался к бабе-яге. А баба-яга сидит, воду в котле кипятит, ждёт: вот Йоница вернётся без кобылицы - она живьём его в котле и сварит. Как завидела молодца верхом, от злости чуть не лопнула, однако язык прикусила, Йонице слова не сказала. Бросилась к кобылице и ну её калёной железной плёткой охаживать, пока сама не притомилась, а потом снова ей наказала схорониться от Йоницы, чтобы тот её не сыскал.
     На третий день к вечеру снова поехал Йоница на выгон и снова заснул верхом, словно кто его околдовал. А кобылица на сей раз обернулась древним дубом в лесной чаще и корни пустила как раз в том месте, где прикорнул хромой зайчишка, спугнула его с насиженного места.
     Проснулся Йоница - ищи-свищи кобылицу. Он и раньше убивался, а теперь и вовсе голову повесил. От бабы-яги мудрено живым уйти. Да ведь друзья в беде не оставят. Приходят к Йонице царь-птица и хромой заяц и говорят ему:
     - Не бойся ты ничего! Возьми свой посох да ударь по каждому дереву в лесу, тогда и найдёшь кобылицу.
     Послушался Йоница. Как дошёл черёд до древнего дуба, тот зашумел, зашатался, а Йоница говорит:
     - Не велю тебе быть дубом, велю быть кобылицей!
     Стал дуб кобылицей, оседлал её молодец и поскакал домой. Как увидела их баба-яга, зубами заскрежетала, так что они у неё покосились-покривились, да делать нечего. Год исполнился.
     Говорит Йоница:
     - Довольна ты моей службой?
     - Куда как довольна,- ворчит баба-яга.- Что ж, пошли в конюшню, выберешь себе коня, как уговор был. Только поешь сперва, оголодал небось.
     Йоница принялся за еду, а тем временем подлетела к окошку царь-птица и шепнула ему:
     - Коня выбирай самого невидного.
     Пошли Йоница с бабой-ягой в конюшню, стала она ему коней показывать. Каких тут только не было: и гнедые, и буланые, и каурые. Выбирай любого. А в дальнем углу стояла шелудивая кляча, смотреть стыдно.
     - Возьму вот эту, пожалуй,- говорит Йоница.
     - Да на что тебе такая лядащая,- говорит баба-яга,- выбирай себе доброго коня.
     Но Йоница упёрся, стоит на своём, пришлось бабе-яге отдать ему клячу.
     Распростился он с бабой-ягой и повёл клячу за ворота. А она еле-еле плетётся, спотыкается. Но только со двора вышли, что за чудо - послышалось богатырское ржанье, и превратилась кляча в чудного коня, хоть в поднебесье лети. Четырнадцать селезёнок было у того коня, мог он без роздыха день и ночь скакать.
     Вскочил на коня Йоница, только про Иляну Косынзяну подумал, глядь - а он уже у дворца, где Змей живёт. Иляна как раз по воду шла к колодцу, увидала Йоницу, сразу его признала, на шею бросилась. Тотчас сели они на коня и понеслись.
     Змей мигом об этом проведал, оседлал своего коня и во весь опор пустился за ними в погоню. Только куда ему за богатырским конём угнаться! Видит Змей - дело худо, стал он кричать коню Йоницы, чтобы тот хозяина на землю сбросил, а за то, мол, будет он его в молоке купать и кормить овсом да сахаром. Не сплошал Йоница, крикнул змеиному коню, что будет кормить его одним клевером да в росе купать. Змеиный конь как это услышал, мигом сбросил с себя Змея, расшиб его о землю и копытами растоптал. Пересел тогда Йоница на змеиного коня, Иляна на богатырском осталась, и поехали они за тридевять земель, к Иляне во дворец.
     Тут устроили они пир на весь мир, все феи из Чудо-озера на тот пир пришли, пели, плясали, устали не знали.
     И стали Йоница с Иляной Косынзяной жить-поживать, и по сей день живут, коли не умерли.
===============
----------
Коза с колокольчиком. (Румынские сказки)!!
..........
     Коза получила в подарок от хозяина серебряный колокольчик. Он очень ей понравился, потому что чудесно звенел. Пошла она колокольчиком хвастаться. Прыгала, скакала, головой мотала, чтобы колокольчик беспрерывно звенел-позванивал. Забрела она в лес. Стала пробираться сквозь колючий кустарник, зацепилась колокольчиком за колючку - он и повис на ней.
     Принялась коза кустарник упрашивать:
     - Отдай мой колокольчик, отдай мой серебряный!
     - Сама повесила - сама и снимай, - отвечает куст.
     - Ах, вот ты каков! Ну, я накажу тебя! Пошла коза к старой пиле:
     - Пилушка-пила, помоги мне! Взял кустарник у меня колокольчик серебряный и не отдаёт. Спили кустарник!
     - Ох, матушка, стара я стала, зубья притупились.
     Не спилю.
     - Ах, вот ты какова! Ну, я накажу тебя! Пошла коза к огню:
     - Огонь-огонёк, помоги мне! Взял кустарник у меня серебряный колокольчик и не отдаёт. Пошла я к старой пиле, прошу кустарник спилить, а она говорит: «Не спилю, зубья притупились». Сожги её, огонёк!
     - Зачем мне сжигать пилу, когда у неё и вправду зубья притупились! Не сожгу.
     - Ах, вот ты каков! Ну, я накажу тебя! Пошла коза к ручью:
     - Ручей-ручеёк, помоги мне! Взял кустарник у меня серебряный колокольчик и не отдаёт. Пошла я к старой пиле, прошу кустарник спилить, а она говорит: «Не спилю, зубья притупились». Пошла я к огню, прошу пилу сжечь, а он говорит: «У неё и вправду зубья притупились. Не сожгу». Залей, огонь, ручеёк!
     - Зачем же мне его заливать, если он старуху пожалел! Хорошо сделал. Не залью.
     - Ах, вот ты каков! Ну, я накажу тебя! Пошла коза к волам:
     - Волы-волы, помогите мне! Взял кустарник у меня серебряный колокольчик и не отдаёт. Пошла я к старой пиле, прошу кустарник спилить, а она говорит: «Не спилю, зубья притупились». Пошла я к огню, прошу пилу сжечь, а он говорит: «У неё и вправду зубья притупились. Не сожгу». Пошла я к ручью, прошу огонь залить, а он говорит: «Хорошо огонь сделал. Не залью». Выпейте ручей, волы!
     - Ручей правильно говорит, - ответили волы. - Не выпьем.
     - Ах, вот вы каковы! Ну, я накажу вас! Пошла коза к волку:
     - Волк-волчище, помоги мне! Взял у меня кустарник серебряный колокольчик и не отдаёт. Пошла я к старой пиле, прошу кустарник спилить, а она говорит: «Не спилю, зубья притупились».
     Пошла я к огню, прошу пилу сжечь, а он говорит: «У неё и вправду зубья притупились. Не сожгу». Пошла я к ручью, прошу огонь залить, а он говорит: «Хорошо огонь сделал. Не залью». Пошла я к волам, прошу ручей выпить, а они говорят: «Он правильно поступил. Не выпьем». Съешь волов, волк-волчище!
     - Нет, - говорит волк, - сыт я. Да и не люблю с волами связываться, ещё на рога угодишь. Пошла прочь, пока тебя не задрал!
     - Ах, вот ты каков! Ну, я накажу тебя! Пошла коза к ружью:
     - Ружьё-ружьецо, помоги мне! Взял кустарник у меня серебряный колокольчик и не отдаёт. Пошла я к старой пиле, а она говорит: «Не спилю, зубья притупились». Пошла я к огню, прошу пилу сжечь, а он говорит: «У неё и вправду зубья притупились. Не сожгу». Пошла я к ручью, прошу огонь залить, а он говорит: «Хорошо огонь сделал. Не залью». Пошла я к волам, прошу ручей выпить, а они говорят: «Он правильно поступил. Не выпьем». Пошла я к волку, прошу волов съесть, а он говорит: «Пошла прочь, пока я тебя не задрал». Застрели волка!
     - Не могу, - ответило ружьё, - не заряжено.
     - Ах, вот ты каково! Ну, я накажу тебя! Пошла коза к мышам:
     - Мыши-мыши, помогите мне! Взял у меня кустарник серебряный колокольчик и не отдаёт. Пошла я к старой пиле, прошу кустарник спилить, а она говорит: «Не спилю, зубья притупились». Пошла я к огню, прошу огонь пилу сжечь, а он говорит: «У неё и вправду зубья притупились. Не сожгу».
     Пошла я к ручью, прошу огонь залить, а он говорит: «Хорошо огонь сделал. Не залью». Пошла я к волам, прошу ручей выпить, а они говорят: «Он правильно поступил. Не выпьем». Пошла я к волку, прошу волов съесть, а он говорит: «Пошла прочь, пока я тебя не задрал». Пошла я к ружью, прошу волка застрелить, а оно говорит: «Не заряжено». Изгрызите ружьё, мыши!
     - Нет, - ответили мыши, - у ружья дерево очень твёрдое, ещё зубы поломаешь. Не будем грызть.
     - Ах, вот вы каковы! Ну, я накажу вас! Пошла коза к коту:
     - Котик-коток, помоги мне! Взял у меня кустарник серебряный колокольчик и не отдаёт. Пошла я к старой пиле, прошу кустарник спилить, а она говорит: «Не спилю, зубья притупились». Пошла я к огню, прошу пилу сжечь, а он говорит: «У неё и вправду зубья притупились. Не сожгу». Пошла я к ручью, прошу огонь залить, а он говорит: «Хорошо огонь сделал. Не залью». Пошла я к волам, прошу ручей выпить, а они говорят: «Он правильно поступил. Не выпьем». Пошла я к волку, прошу волов съесть, а он говорит: «Пошла прочь, пока я тебя не задрал». Пошла я к ружью, прошу волка застрелить, а оно говорит: «Не заряжено». Пошла я к мышам, прошу ружьё изгрызть, а они говорят: «У ружья дерево очень твёрдое, ещё зубы поломаешь. Не будем грызть». Поймай мышей, котик-коток».
     - Нет, - говорит кот, - для тебя и когтем не пошевелю. Сколько раз ты мне рогами грозила! Выпутывайся теперь сама, матушка!
     - Ах, вот ты каков! Ну, я накажу тебя! Пошла коза к хозяину:
     - Хозяин-хозяин, помоги мне! Взял кустарник у меня серебряный колокольчик и не отдаёт. Пошла я к старой пиле, прошу кустарник спилить, а она говорит: «Не спилю, зубья притупились». Пошла я к огню, прошу пилу сжечь, а он говорит: «У неё и вправду зубья притупились. Не сожгу». Пошла я к ручью, прошу огонь залить, а он говорит: «Хорошо огонь сделал. Не залью». Пошла я к волам, прошу ручей выпить, а они говорят: «Он правильно поступил. Не выпьем». Пошла я к волку, прошу волов съесть, а он говорит: «Пошла прочь, пока я тебя не задрал!» Пошла я к ружью, прошу волка застрелить, а оно говорит: «Не заряжено». Пошла я к мышам, прошу ружьё изгрызть, а они говорят: «Не будем грызть. У ружья дерево очень твёрдое, ещё зубы поломаешь». Пошла я к коту, прошу мышей поймать, а он говорит: «Я для тебя и когтем не пошевелю. Сколько раз мне рогами грозила! Выпутывайся теперь сама, матушка!» Побей кота, хозяин!
     Рассмеялся хозяин:
     - Зачем же, глупая, кота бить? Пойдём, я тебе сниму колокольчик.
     Снял колокольчик и сказал:
     - Сама ты за колючку зацепилась. Никто тебя не обижал, а ты на всех наговариваешь. Сварлива ты больно, коза! За это я тебя накажу и не дам тебе больше колокольчика.
     И не дал. Пошла коза с горя траву щипать. Прыгала, скакала, головой мотала, но раз колокольчика нет, то и звенеть нечему.
===============
----------
Котята. (Румынские сказки)!!
..........
     Жила на свете женщина. Была у нее родная дочь да падчерица. И падчерицу эту она заставляла работать больше, чем вьючного осла.
     Вот однажды послала мачеха падчерицу цикорий собирать. Девушка шла-шла и вместо цикория нашла большущий вилок цветной капусты. Тянет-потянет она кочан – еле вытащила. Глядь – под ним в земле открылся колодец, а вниз лесенка ведет.
     Спустилась девушка по той лесенке и попала в дом, полный котят. Все они хлопотали по хозяйству: один котенок белье стирает, другой воду носит, третий шьет, четвертый посуду моет, пятый тесто месит. Девушка попросила у одного котенка метлу и пол подмела, другому постирать помогла, третьему ведро с водой из колодца вытянула, четвертому булки в печь посадила.
     В полдень явилась Кошка-мать и позвонила в колокольчик.
     – Дилин-дон, дилин-дон!
     Идите, котята, в дом!
     Кто работал – за столом посидит,
     Кто не работал – на других поглядит!
     Котята сказали:
     – Все мы работали, мама, но эта девушка работала больше всех.
     – Умница, – говорит Кошка, – садись и пообедай с нами.
     Уселись они за стол, и девушка села вместе с котятами. Кошка-мать дала ей мяса, макарон и жареного цыпленка, а своим детям – только вареной фасоли. Но не хотелось девушке есть все угощение одной, и поделилась она с голодными котятами всем, что дала ей Кошка-мать.
     Вот поели они, девушка убрала со стола, вымыла тарелки, подмела комнату и везде навела порядок. А потом говорит Кошке:
     – Спасибо, синьора Кошка, теперь мне пора идти, а то мачеха заругает.
     А Кошка ей в ответ:
     – Погоди, доченька, хочу я тебе подарок сделать.
     При доме была кладовая. В одном углу лежали богатые наряды: шелковые платья и бархатные туфельки, а в другом – домотканая одежда: юбки, кофты, передники, ситцевые платочки и башмаки из сыромятной кожи.
     – Выбирай, что хочешь, – говорит Кошка.
     Бедной девушке приходилось всегда ходить босой и в лохмотьях – она и попросила:
     – Дай ты мне домотканое платье, сыромятные башмаки да косыночку на шею.
     – Нет, – говорит Кошка. – Ты пожалела моих котят, и я сделаю тебе хороший подарок.
     Взяла она самое красивое шелковое платье, самую красивую косынку, туфельки из мягкой кожи, нарядила девушку и сказала:
     – Как выйдешь отсюда, увидишь стенку, а в ней дырки. Ты сунь туда пальцы, а потом подними голову.
     Девушка сунула пальцы в эти дырки, вытащила – глядит, а у нее на всех пальцах сверкают кольца, одно другого краше.
     Подняла она голову, и на лоб ей упала звезда. Вернулась падчерица домой нарядная, как невеста.
     Мачеха спрашивает:
     – Кто тебе дал такие красивые вещи?
     – Ах, матушка, попала я в Кошкин дом, помогла котятам по хозяйству – они и подарили мне все это, – и рассказала, как было дело.
     Не терпелось матери послать за подарками свою родную дочь.
     – Иди, иди, дочка, – говорит она ей наутро. – И ты получишь то же самое, что и твоя сестра.
     – Да мне неохота, – отвечает ленивая дочка. – Не пойду я никуда! На дворе холодно, я у печки посижу.
     Но мать палкой выгнала ее из дому. Тогда лентяйка поплелась по полю, нашла цветную капусту, выдернула вилок и спустилась в кошачий домик. Одного котенка увидела – за хвост потянула, другого за уши дернула, третьему усы оборвала, тому, что шил, иглу сломала, кто воду носил – ведро в колодец бросила. Все утро она только мешала, и котята-бедняжки жалобно мяукали.
     В полдень пришла Кошка-мать с колокольчиком.
     – Дилин-дон, дилин-дон!
     Идите, котята, в дом!
     Кто работал – за столом посидит,
     Кто не работал – на других поглядит.
     – Мамочка, – сказали котята, – мы хотели работать, а эта девушка нас за хвосты таскала, мучила и ничего не дала сделать!
     – Ах вот оно что! – говорит Кошка-мать. – Ну идите к столу.
     Девушке она дала ячменную лепешку, моченную в уксусе, а котят накормила мясом с макаронами. Девушка и давай у котят с тарелок еду таскать. Встали из-за стола, она и не подумала посуду прибрать и говорит Кошке.
     – Ну, а теперь дай мне то же, что и моей сестре.
     Кошка привела ее в кладовую и спросила, чего она хочет:
     – Хочу вот это самое красивое платье! Вот эти туфельки на самых высоких каблучках!
     – Ну уж нет! – говорит Кошка. – Надевай-ка вот это домотканое платье, пачканое-перепачканное, и вот эти истоптанные сыромятные башмаки на гвоздях.
     Потом Кошка повязала девушке рваный платочек на шею, выпроводила ее за дверь и на прощание сказала:
     – Когда выйдешь, сунь пальцы в дырки, а потом подними голову.
     Девушка вышла, сунула пальцы в дырки, и у нее вокруг пальцев обвились черви. Она их давай отрывать, да не тут-то было, они обвились еще крепче. Подняла она голову, а ей прямо на лицо упала пиявка да так присосалась к губе, что ей пришлось все время откусывать от этой пиявки по кусочку, чтобы от нее избавиться.
     Девушка вернулась домой страшная, как пугало. Увидела мать, как ее дочь отделали, и умерла со злости. Умерла и дочь оттого, что ей пришлось жевать пиявку. А добрая и работящая девушка вышла замуж за хорошего парня.
===============
----------
Лекарь Тодераш. (Румынские сказки)!!
..........
     Жил-был, сказывают, бедняк, и было у него три сына. Как старших величали, не помню, а меньшого звали Тоадер или попросту Тодераш. Выросли сыновья, возмужали, стали на охоту ходить, да так пристрастились, что дома их не удержишь, день-деньской по лесам пропадают.
     Вот однажды случилось им в лесу заночевать. Сошли они с дороги, развели костёр под большим деревом, стали ужинать да совет держать. И порешили, что двое спать лягут, а один станет при дороге дозором. А то не ровен час: пройдёт мимо недобрый человек, на них, на спящих, нападёт, ружья отберёт.
     Сказано - сделано. Двое младших спать легли, а старший зарядил ружьё и отправился в дозор. Стоит он, стоит и ровно в полночь слышит - колёса стучат. Луна светит ярко, и видно - едет четвёрка вороных, бричку везёт.
     - Стой, кто там? - кричит старший брат.
     Только из брички никто ему не отвечает. Во второй раз кричит - опять нет ответа. В третий раз кричит старший брат:
     - Стой, не то курок спущу!
     И в ответ слышит:
     - Погоди, не стреляй. Подъедем - остановимся.
     Не стал он стрелять. Поравнялась с ним бричка и стала. В ней двое сидят. Один подал парню охотничий рог с такими словами:
     - Возьми этот рог. Коли придётся тебе худо - потруби в него, и соберётся вокруг тебя рать несметная, земля ходуном заходит. А в другой конец дунешь - и нет никого.
     Сказал, лошадей стегнул, укатила бричка. А старший брат решил рог испытать: в один конец дунул - откуда ни возьмись, появилась рать несметная. В другой дунул - словно никого и не было.
     Как стало светать, разбудил он братьев и спрашивает:
     - Крепко ли, братцы, спали-почивали?
     - Крепко спали, братец. А ты не видал, не слыхал ли чего? Или тебя тоже сон сморил?
     - Где это видано, чтобы дозорный уснул? Я глаз не сомкнул, ничего не видал, ничего не слыхал.
     Разожгли костёр, поджарили зайчатины, перекусили и в путь отправились. Целый день проплутали, думали из лесу выйти. А к вечеру - что за чудеса - оказались на том же месте, откуда утром ушли. Делать нечего, пришлось опять на ночлег устраиваться. Костёр развели, поужинали и решили снова дозор выставить.
     Настал черёд среднего брата. Он ружьё зарядил, трубку табаком набил, чтобы сон отгонять, и встал при дороге. Луна с неба светит - хоть деньги считай, коли водятся. До полуночи всё было тихо. А ровно в полночь застучали колёса и показалась бричка, запряжённая четвёркой вороных.
     - Стой, кто там? - кричит средний брат. А ответа не слышит. Во второй раз крикнул - молчат. Кричит он в третий раз:
     - Стой, курок спущу!
     - Погоди, не стреляй! - отвечают из брички.- Подъедем - остановимся.
     Он не стал стрелять. Подъехали двое в бричке, и один протянул парню тугой кошелёк.
     - Возьми,- говорит.- Кошелёк этот не простой. Из него сколько ни бери, всё не вычерпаешь.
     Дали кошелёк и были таковы. А средний брат думает - нет ли здесь обману? Вытряхнул горсть золотых - глядит, а кошелёк снова набит доверху. То-то было парню радости.
     Как стало рассветать, разбудил он братьев, велел завтрак готовить: он-де ночь не спал, от голода живот подвело.
     - Ты, может, что видал? - спрашивают братья.
     - Да нет, не привелось. Хоть я всю ночь глаза таращил, заснуть боялся. Самое время поесть и в дорогу пуститься. Может, выберемся нынче из чащобы.
     Сказано - сделано. Костёр развели, мясо на углях испекли, наелись досыта и пошли напрямик по лесу - просвета искать. Идут они, идут, а вокруг всё глуше, всё темнее. И под вечер снова они на том же зачарованном месте очутились. Снова развели костёр, ужин затеяли.
     После старшие братья спать улеглись, а младший, Тодераш, пошёл в караул, его черёд наступил. До самой полуночи простоял у дороги, трубкой попыхивал. Ровно в полночь стук раздался. Тодераш ружьё взял наизготовку, глаза навострил, видит: едет бричка, запряжённая четвёркой вороных.
     - Стой, кто там? - окликает Тодераш. И, не дождавшись ответа, ещё раз голос подаёт.
     А бричка всё ближе. Взвёл Тодераш курок и кричит в последний раз:
     - Стой, а не то курок спущу! А ему в ответ:
     - Погоди, не стреляй. Подъедем - остановимся.
     Не стал Тодераш стрелять. А бричка и вправду подъехала к нему и остановилась. В бричке - двое сидят. Один подаёт Тодерашу шляпу и говорит:
     - За то, что ты нас послушался, стрелять не стал, возьми себе эту шляпу. Она не простая: надень её, скажи «Гоп! Гоп!», и она невидимкой тебя сделает и куда хочешь перенесёт, хоть за царский стол. Можешь с царём и с вельможами рядом сесть, пить, есть, и никто тебя не заметит.
     Сказал - и стегнул лошадей. А Тодераш стоит - глазам не верит. Вот нахлобучил он шляпу на голову и говорит:
     - Гоп! Гоп! Хочу к царю на угощенье!
     Глазом моргнуть не успел - а он уже в царской трапезной. Пир идёт горой: приехали к царю сваты, его дочь сватать. Тодераш тоже за стол сел, стал пить, есть да по сторонам глазеть, благо его-то ни одна душа не видела. Царевна парню приглянулась, писаная красавица. Только больно строптивая. Возьми да объяви сватам: за того только она замуж пойдёт, кто с ней в карты играть сядет и не проиграется. Тодераш слушал да на ус мотал. Наелся, напился и молвит:
     - Гоп! Гоп! Хочу обратно к братьям!
     И тотчас в лесу очутился. Как рассвело, разбудил Тодераш братьев.
     - Не видал ли чего ночью? - спрашивают они его.
     - Нет, всё тихо-спокойно было,- отвечает Тодераш.
     Пошли братья по лесу, плутали-плутали, наконец вышли в какое-то село. Там старшие братья нашли себе невест, поженились, стали своим домом жить. Один Тодераш в холостяках остался.
     И решили братья друг другу открыться: показать, что каждый из них от неведомых проезжих в подарок получил. Похвастались, а Тодераш и говорит среднему брату:
     - У тебя, братец, жена есть, а у меня нет. А царская дочь, я слыхал, за того замуж пойдёт, кто с ней в карты на деньги играть станет и не проиграется. Давай меняться: ты мне кошелёк, я тебе - шляпу. С твоим кошельком разориться мудрено. Женюсь на царевне, вас обоих в генералы произведу.
     Ударили по рукам. Отдал Тодераш свою шляпу, взял кошелёк и отправился в город к царю. Купил себе в лавке платье, какое богатею подобает, и пошёл царёву дочь сватать.
     Поглядела царевна на Тодераша и говорит:
     - Всем ты взял, добрый молодец, как я погляжу, да только дала я зарок замуж пойти за того, кто со мной в карты будет играть и не проиграется.
     - Идёт,- согласился Тодераш.
     Сели они играть. Три дня и три ночи не вставали. Выиграла царевна у Тодераша три бочки золотых монет, а у него в кошельке не убавилось. Смотрит царевна на кошелёк - диву даётся. Вот притомились они оба. Царевна и говорит:
     - Вот что, Тодераш, хватит, наигрались. Приглянулся ты мне, я за тебя и так пойду.
     Бросили они карты, стали пир пировать. Отведал Тодераш дорогих вин, захмелел с непривычки и уснул мёртвым сном. А царевна вытащила у него волшебный кошелёк и простым подменила. Проснулся Тодераш, а она ему и предлагает:
     - Сыграем ещё, Тодераш, может, своё золото отыграешь.
     Сели они играть, Тодераш и проигрался дотла: в простом кошельке много ли поместится? И выставила его царевна вон из дворца.
     Поплёлся Тодераш к старшему брату, рассказал, что да как, и попросил рог, чтобы царю погрозить - кошелёк воротить.
     Одолжил ему старший брат волшебный рог.
     Пришёл Тодераш к царскому дворцу, дунул в рог - откуда ни возьмись, собралась рать несметная, затеяла битву с царёвым войском. Перепугался царь и говорит:
     - Знаешь что, Тодераш, давай мириться: ты свою рать уведёшь, мою дочь в жёны возьмёшь.
     Поверил Тодераш царю на слово. Дунул в рог с другого конца, рати как не бывало. Ввели Тодераша во дворец, как гостя дорогого. Сейчас, говорят, попа приведём, венчание устроим. А Тодераш и уши развесил. Сидит, ест, пьёт, попа дожидается. Ну, и выпил больше, чем жениху положено, его сон и повалил. А царь тем временем подменил волшебный рог на простой. Разбудил Тодераша и говорит:
     - Ишь, зять какой мне выискался. Убирайся восвояси, пока цел.
     Разозлился Тодераш, схватил рог и ну в него трубить. Да только всё напрасно: рог-то был подменённый. Стал тогда Тодераш царя просить-умолять: не надо, дескать, ему в жёны царской дочери, пусть только вернут ему рог и кошелёк. А его и слушать не стали, выгнали из дворца, да ещё и собак натравили, еле ноги унёс.
     Идёт Тодераш по дороге, обида его разбирает, идёт он и голову ломает, как бы обидчиков проучить. И приходит к среднему брату. Всё брату рассказал, как было, и выпросил свою шляпу: пойду, говорит, попытаю счастья, может, отобью ваши подарки. Получил шляпу, на голову нахлобучил и произнёс:
     - Гоп! Гоп! Хочу быть в царских палатах, у царя и у царевны за трапезой.
     И в мгновение ока очутился за столом у царя. Ест-пьёт невидимкой, а потом как сдёрнет с себя шляпу. Глядят все на Тодераша - это ещё кто такой да откуда? А Тодераш - шляпу на голову и снова невидимкой стал. Посидел рядом с царевной, разных яств поотведал, а потом царевну крепко обнял и говорит:
     - Гоп! Гоп! Хочу быть с царской дочерью в дремучем лесу, где я с братьями плутал.
     Царевна и крикнуть не успела, как оказались они на лесной поляне, на траве-мураве. Сдёрнул Тодераш шляпу, признала его царевна и прикинулась, будто рада.
     - Чудной ты, Тодераш! - говорит.- Что же ты меня сразу не увёз? Я же хотела за тебя пойти, да отец с матерью противились. Вот пусть теперь поплачут. Заживём мы с тобой в лесу, я тебя научу, как кошелёк и рог вернуть, как обидчиков проучить. Ластится к нему царевна, приговаривает:
     - Вот бедовый, вот молодец, сумел своего добиться!
     А Тодераш и размяк.
     - Давно бы,- говорит,- тебя умыкнул, будь у меня эта шляпа. Её наденешь - невидимкой станешь. А стоит сказать: «Гоп! Гоп! Хочу быть там-то и там-то!» - вмиг куда хочешь перенесёшься.
     Сказал - а царевне только того и надо. Стала она его нежить да голубить, пока Тодераша сон не сморил. Тогда надела она его шляпу на себя и говорит:
     - Гоп! Гоп! Хочу быть в отцовских палатах!
     И впрямь очутилась у себя во дворце, а Тодераш на поляне спать остался. Вот проснулся он, хватился - нет ни царевны, ни шляпы. Что тут делать? К братьям стыдно на глаза показаться, раз их подарки из рук упустил. И пошёл Тодераш по лесу куда глаза глядят. Впору хищному зверю на растерзанье себя отдать - так ему свет не мил сделался.
     Вот бродит он, бродит по лесу, жажда его донимает, голод мучает,- и выходит к раскидистой яблоне, яблоки на ней - с кулак величиной, румяные, налитые, так в рот и просятся. Сорвал Тодераш сразу два яблока, съел, и вдруг выросли у него на голове рога, тяжёлые, витые, как у вола.
     - Ну и ну! - думает Тодераш.- Так мне и надо. Попали мне чудные дары, а я их из рук выпустил, за царской дочерью погнался. Бодайся теперь, дурья башка, вот тебе царская дочь!»
     Не стал он больше заколдованные яблоки рвать, побрёл прочь. Только отошёл, глядит - грушевое дерево, на ветках груши величиной с гусиное яйцо, золотистые, с румяными бочками. Хочется Тодерашу и есть, и пить, а попробовать грушу - боязно. Потом рукой махнул. «Эх, чему бывать, того не миновать». Сорвал грушу и съел. Смотрит: один рог у него отвалился. Поблагодарил он судьбу, съел вторую, не стало у него и второго рога.
     Стал тут Тодераш думу думать. И надумал. Вернулся к яблоне, нарвал яблок, сколько мог унести, и про груши не забыл. Потом стал дорогу искать и скоро из лесу вышел. Добрался до города, а народ как раз из церкви идёт. Разложил Тодераш яблоки, народ вокруг него столпился, как на ярмарке. Таких дивных яблок отродясь никто не видывал. Спрашивают его люди, что он за них просит, а Тодераш и отвечает:
     - Четыре сотни за яблоко.
     Люди подивились: за такую цену можно пару волов купить.
     Дошла молва о чудесных дорогих яблоках до царского дворца. Царевна не утерпела, дала служанке денег и наказала купить четыре яблока: отцу с матерью по одному, а пару - себе. Принесла служанка царевне яблоки. Дала она по яблоку отцу с матерью, себе два взяла и ушла на свою половину.
     Царь яблоко съел - и вырос у него на лбу рог. Царица яблоко съела - и тоже рог на лбу получила. А царевна - лакомка, как все девицы,- сразу два яблока умяла, и выросли у неё настоящие воловьи рога. Только сразу не заметили ни царь, ни царица, ни царевна, что с ними стало. Вот собрались они все к обеду, глянули друг на дружку и обмерли.
     - Папенька, - говорит царевна,- что это у вас рог на лбу? И у маменьки тоже.
     Так и ахнули царь с царицей.
     - А у тебя, доченька, не один, а два! - говорят.
     Созвали они лекарей со всего света, каких только снадобий не испробовали, ничего рога не берёт.
     А Тодераш на деньги, что за яблоки выручил, купил в лавке лекарское платье, шляпу, здоровенную, как ведро, да чёрные очки. Нацепил всё на себя и пошёл вразвалочку - чистый лекарь. Приходит он к царскому дворцу.
     - Ты кто таков? - спрашивает его привратник. - И зачем явился?
     - Я лекарь, лечу от рогов. Хочу царю представиться.
     - В добрый час тебя принесло,- говорит привратник.- У царя-то как раз рог вырос.
     И пропустил Тодераша во дворец. Царь обрадовался.
     - Хорошо, что ты пришёл, - молвит. - Видишь, какая беда: у меня рог вырос ни с того ни с сего. И у царицы тоже. А у дочки нашей - сразу два. Нам-то с царицей что, мы своё пожили. А дочку жалко. К ней сватов засылать перестали. Возьмёшься нас исцелить - ничего для тебя не пожалею.
     - Возьмусь, а как же, - отвечает Тодераш.
     Достал он склянку с мазью и грушу.
     - Отведай грушу, царь-государь, пока я над рогом хлопотать буду!
     Царь грушу ест, а Тодераш притворяется, что он рог мазью намазывает. Съел царь грушу, Тодераш взялся за рог, тот у него в руках и остался. Царь себя не помнит от радости, наградил Тодераша кошельком золота и повёл к царице. Тодераш и царицу так же вылечил, ещё один кошелёк получил. Настал черёд царевны. Тодераш говорит:
     - С барышней, мои милые, дело посерьёзней будет, рогов-то пара, да ещё таких увесистых. Исцелить-то я её исцелю, но так скоро не управлюсь. Оставьте-ка нас вдвоём и раньше, чем через час, не заходите. Рога сперва подпилить придётся, царевне больно будет, станет она кричать, вас звать, а вы послушайте меня, не входите, если хотите, чтобы ваша дочка опять такой стала, как была.
     - Тебе виднее, - отвечают царь с царицей.
     А царевна сидит - рада-радёшенька, что такой учёный лекарь нашёлся, родителей исцелил и её за час вылечит.
     Вот остались они одни, вынул Тодераш из кармана верёвку, привязал царевну к лавке и ну её плёткой охаживать. Она голосит-надрывается, а он знай её плёткой лечит. Час миновал, входят царь с царицей.
     - Ты что делаешь, господин лекарь? Этак ты её покалечишь!
     - Нет, царь-государь, это ей наука. Где мой охотничий рог, кошелёк да шляпа, что вы хитростью у меня выманили? Отдайте добром, не то и вам достанется.
     - Развяжи её, исцели, всё тебе вернём, - взмолились царь с царицей.
     Развязал Тодераш верёвку. Царевна сей же миг достала из ларя рог, кошелёк и шляпу. А взамен две груши получила.
     Забрал своё добро Тодераш и, не простясь, нахлобучил шляпу и молвил:
     - Гоп! Гоп! Хочу к родным братьям!
     И вмиг у братьев очутился. Вернул он им волшебные подарки и про все свои злоключения рассказал - точно так же, как я вам сейчас.
     Что с ним дальше стало - женился он или нет,- не знаю. Знаю только, что на царских дочек он больше не зарился. Верно, и поныне живёт, коли не помер.
===============
----------
Лиса и ёж. (Румынские сказки)!!
..........
     Дружили когда-то лиса и ёж. Вместе гуляли, вместе еду добывали, вместе и бедовали - всяко бывало. Вот однажды идут они и беседуют по-приятельски. Лиса начала хвастаться, какая она умная и ловкая, хитростей у неё в запасе целый воз и маленькая тележка! Ну надо же, до чего врать горазда!
     - Так много? - удивился ёж. - Неужто правда?
     - Правда, правда, я не зря говорю.
     Дошли они до волковни при дороге - так у нас называли в давние времена ловушки для волков, большие глубокие ямы вроде колодца, а на дне приманка - мясо, падаль всяческая. Прыгнет туда волк или лиса, наедятся, а выбраться уж не сумеют. Хозяин волковни изловит их, шкуру сдерёт, продаст и денежки получит.
     Да, пришли они к волчьей яме, скувырнулись в неё и на еду набросились. Когда до отвала наелись, лиса опять за своё - про целый воз и маленькую тележку хитростей балаболит. Ёж слушал-слушал и вставил:
     - А я только одну-единственную хитрость знаю, такой я глупый. Слушай, лиса, как мы теперь выбираться будем, а? Может, твой воз и тележка помогут?
     - Что ж, попробуем? - отвечает лиса.
     Скок-поскок и - вниз кувырком! Никак не вылезти, хоть тресни!
     - Тогда ёж притворился больным.
     - Слушай, сестрица, у меня так бурдюк разболелся, сил нет! (Бурдюком звери живот называют, да и люди в шутку так говорят.) Знаешь, где болит, вот тут, где самый пупочек. Ты уж, пожалуйста, помни его носом, подави хорошенько, авось пройдёт!
     Лиса уткнулась мордой ему в живот, а он взял да свернулся клубочком, иголки-то и впились ей в морду! Она давай трясти головой, как крутанет - швырк! - ёж-то и вылетел из ямы наверх.
     - Видишь, лиса, - говорит ёж, - я на одной только хитрости выехал, давай выезжай и ты на своём возу иль на тележке.
     - Братец ёж, помоги ты мне, уж пожалуйста!
     - Ладно, так и быть, вытащу тебя, вывезу на своей одной хитрости, не посмотрю, что ты и сама на выдумки хитра, моглa бы мозгами пораскинуть. Пользуйся моей добротой! Так вот, слушай меня. Притворись дохлой, замри, будто ты совсем-совсем дохлая. Сейчас должен прийти волчатник. Он к тебе спустится по лесенке, ты не дыши, лапки вытяни, дохлая - и всё! Он тебя за хвост - и вышвырнет наверх. Вот когда вышвырнет, ты давай дёру, не жди, когда он вылезет, и не вздумай растабарывать с ним!
     Так всё и вышло, как "глупый" ёж говорил: пришёл волчатник, спускается в яму, вышвыривает лису за хвост. Она задала лататы. Когда он вылез из ямы, лисы и след простыл.
     - В другой раз буду умнее, - говорит он. - Когда окажется тут мёртвая лиса, я сперва застрелю её, выпущу один заряд, погляжу, если не встанет, значит, и вправду мертва. А эта была, видать, жива, удрала, негодяйка!
     Так и остался волчатник ни с чем.
     Силён ёжик! И сам выбрался из ямы, и лису вывез без воза и без тележки.
===============
----------
Мое мнение и мнение Крокодила-папы одинаково . (Румынские сказки)!!
..........
     Мое мнение, если вы хотите знать его, таково: все маленькие дети, мальчики и девочки со светлыми, каштановыми или черными волосами; с карими, голубыми или серыми глазами; курносые и прямоносые, из группы малышовой, средней или старшей, — все, абсолютно все должны ложиться спать вечером в восемь часов.
     Таково мое мнение!
     А я, дети, много дорог исходил, многое видел и многое слышал. И если вы мне не доверяете, то вам достаточно поговорить с моим сапожником. Уж он-то скажет вам, что за свои путешествия я успел изорвать девяносто девять пар гамаш, шестьдесят шесть пар туфель и тридцать три пары сандалий. Хорошо еще, что я не ношу ни бот, ни галош а то и денег у меня на них не хватило бы.
     Во время своих путешествий я проходил по стране которая так же, как и вы, имеет имя. Она называется Африка. От нас до Африки очень далеко, так же далеко, как от Африки до нас. Но так как эта история произошла именно там, то я не посмотрю, что Африка так далеко, и расскажу вам ее.
     Жила в Африке семья крокодилов: Крокодил-папа, Крокодилица — мама и Крокодильчик-сын.
     Крокодил-папа часто говорил: “Мое мнение таково, что все маленькие крокодилы, девочки и мальчики, зеленые, коричневые или дымчатые; с рыльцами заостренными, прямыми или тупыми; с хвостами маленькими, средними или большими, — все, ну, абсолютно все должны ложиться по вечерам спать ровно в восемь часов”.
     Но Крокодильчик-сын не обращал внимания на то, что говорил Крокодил-папа. Крокодильчик-сын поступал так, как ему нравилось, и ложился спать не в восемь часов, а в девять и даже после девяти. Подумайте, дети, после девяти! Слыханное ли это дело? На другой день, рано утром, Крокодилица-мама должна была тянуть его за хвост, чтобы он поднялся.
     Однажды Крокодил-папа спросил сына:
     — Когда же, наконец, ты послушаешься и будешь ложиться спать в восемь часов?
     Маленький Крокодил ответил:
     — Тогда, когда ты купишь мне часы. А так я не знаю, когда наступает восемь часов, потому и ложусь поздно.
     Посоветовались Крокодил с Крокодилицей, заняли денег у знакомого Крокодила и купили сыну часы. У нас такие часы называются ручными, но так как у крокодилов нет рук, то они называются нахвостными. Однако, посмотрев на часы, Крокодильчик сказал:
     — Слишком маленькие, не вижу, когда стрелки показывают восемь часов.
     Опять посоветовались Крокодил с Крокодилицей, опять заняли денег и купили часы побольше. У нас такие часы называются будильником. Но у крокодилов, которые могут просыпаться и без будильника, они называются “Пора ложиться спать”.
     Но и эти часы не понравились Крокодильчику.
     — Они тоже маленькие,- сказал он. И снова посоветовались Крокодил с Крокодилицей,
     снова заняли они денег, пошли к Крокодилу-часовщику и сказали:
     — Покажи нам самые большие часы, с самым большим маятником.
     Купили они часы с таким длинным маятником, что их видно было от самого Бузэу. А Бузэу — это город, который от дома Крокодильчика-сына был очень-очень далеко.
     Ах, если бы вы знали, дети, с каким большим трудом привезли эти часы домой Крокодил и Крокодилица!
     Крокодильчик увидел новые часы и только собрался сказать, что они тоже недостаточно велики.
     — И эти…- начал он. Но так как было ровно восемь, минутная стрелка больших часов схватила Крокодильчика-сына за кончики панталон и бросила прямо на кровать. Как раз в это время часы пробили восемь часов.
     При первом ударе Крокодильчик спросил себя: “Что это? Кто меня бросил?”
     При втором ударе он разъяснил себе: “А… Это часы”.
     При третьем ударе сказал: “Уж я им покажу!”
     При четвертом: “А что, если они бросят меня еще раз?”
     При пятом: “Не нужно мне с ними связываться”.
     При шестом: “А что, если я сейчас лягу?”
     При седьмом: “Лучше я лягу”.
     А при восьмом ударе Крокодильчик лег в кровать, заснул и не просыпался до утра.
     Конечно, эта история не могла произойти у нас, так как в нашей стране нет крокодилов.
     И все-таки мое мнение и мнение Крокодила-папы одинаково.
===============
----------
Молодость без старости и жизнь без смерти. (Румынские сказки)!!
..........
     Жили-были когда-то царь и царица. Ежели бы не жили, то и сказки бы этой не было. А было это в те годы, когда росли на тополе груши, а на раките - фиалки; когда медведи хвостами дрались; когда волки с ягнятами братались, обнимались-целовались; когда на подкову блохе уходило девяносто девять ок железа (око -мера веса, приблизительно 1,2 кг.) и прыгала блоха в небесную высоту да приносила нам оттуда сказки... Тот врать мастак, кто не поверил мне.
     Жили-были великий царь и царица, молодые и красивые, но детей у них не было. Много раз обращались они к знахарям и лекарям, да все напрасно. Сколько они ходили по всяким звездочетам, просили их узнать по звездам, будут ли у них дети, а детей все нет как нет.
     Наконец прослышал царь, что живет неподалеку в одной деревне старик знахарь, и послал за ним. Но старик ответил гонцам, что, если он кому нужен, пусть тот сам к нему придет. Собрались тогда в дорогу царь с царицей и вместе с боярами, солдатами и слугами отправились к старику в деревню. Старик, как только их увидел, тотчас вышел навстречу и сказал:
     - Добро пожаловать! Только зря ты, твое величество, ко мне пожаловал. Исполнение желания твоего принесет тебе одно лишь горе.
     - Не твоя это печаль,- сказал царь.- А коли есть у тебя такое зелье, чтоб у нас дети родились, дай мне его.
     - Есть у меня такое зелье, но родится у вас только один сын - Фэт-Фрумос, и красив он будет, и всем хорош, и жалостлив - да не про вас.
     Взяли царь с царицей зелье и радостные вернулись во дворец.
     Вскоре царица понесла. Все царство, весь двор царский и все сановники, узнав об этом, возликовали.
     Не пришло еще время царевичу родиться, а он уж стал в утробе матери плакать, и ни один лекарь не мог его успокоить. Отец обещает сыну все блага земные, а тот все плачет, заливается.
     - Успокойся, мой дорогой,- говорит царь,- подарю я тебе любое царство; замолчи, сынок, дам я тебе в жены любую царевну.
     Обещает он ему и то и се и всякую всячину. Наконец, когда увидел, что ничем его не утешить, говорит царь:
     - Замолчи, дитя мое, дам я тебе молодость без старости и жизнь без смерти.
     Тут мальчик перестал плакать и родился. Ударили слуги в литавры и затрубили в трубы, и ликовало все царство целую неделю.
     Чем больше рос мальчик, тем умнее и отважнее он становился. Ходил он в школу и к философам; над чем другие дети год бились, он с тем за один месяц справлялся. Царь не мог на сына нарадоваться. Да и все в царстве радовались тому, что будет у них государь такой же умный и ученый, как царь Соломон. Вдруг неизвестно почему стал мальчик грустить, сделался он задумчив и печален. И вот в тот самый день, когда исполнилось ему пятнадцать лет, а царь пировал за столом со своими боярами и сановниками, поднимается Фэт-Фрумос со своего места и говорит:
     - Батюшка, настало время дать мне то, что обещал ты при моем рождении.
     Опечалился царь, услыхав такие его слова, и говорит:
     - Да как же, сынок, могу я сдержать такое неслыханное обещание? Ежели я тебе и обещал, так лишь затем, чтобы тебя успокоить.
     - Коли ты, отец, не можешь мне дать молодость без старости и жизнь без смерти, пойду я скитаться по свету, пока не добуду того, ради чего на свет появился.
     Бояре и царь пали перед Фэт-Фрумосом на колени и стали упрашивать его не покидать их страну. Говорят ему бояре:
     - Отец твой уже стар, скоро мы возведем тебя на трон и дадим тебе в жены самую что ни на есть красивую девушку на свете.
     Но ничто не могло заставить Фэт-Фрумоса отказаться от своего решения. Он был тверд, как камень, и стоял на своем. Увидел царь его упорство, согласился и стал собирать ему в дорогу припасы разные и все, что требуется.
     Пошел Фэт-Фрумос на конный двор, где стояли самые лучшие в царстве кони, чтобы выбрать себе коня по душе. Но только царевич руку на коня положит и за хвост его схватит, тот с ног валится. Один за другим все кони у него и попадали. Наконец, когда уже собрался Фэт-Фрумос выходить, окинул он еще раз конюшню взглядом и заметил в одном углу запаршивевшего, в болячках, лежащего коня. Подошел он к нему, и как только схватил за хвост, обернулся конь и говорит:
     - Чего тебе надо, хозяин? Слава Господу, помог он мне дожить до того дня, когда прикоснулась ко мне рука богатырская.
     Вздыбился конь и встал, как свечка. Рассказал тут ему Фэт-Фрумос, что он задумал, а конь ему в ответ:
     - Чтобы исполнилось твое желание, попроси у отца саблю, копье, лук, колчан со стрелами и ту одежду, какую носил он, когда был молодым; и еще ухаживай за мной сам шесть недель и корми меня овсом, а овес на молоке вари.
     Попросил Фэт-Фрумос у отца, что ему конь велел, и приказал царь управляющему открыть все сундуки, чтобы мог царевич выбрать все, что ему понравится. Три дня и три ночи рылся Фэт-Фрумос в сундуках и наконец нашел на дне одного из них старое ржавое оружие и одежду, ту, какую носил его отец, когда был молодым. Принялся Фэт-Фрумос очищать от ржавчины старое отцовское оружие, и через шесть недель заблестело оно, как зеркало. За конем он тоже ухаживал, как тот ему наказал. Нелегкая была работа, но он со всем управился.
     Как сказал Фэт-Фрумос коню, что оружие и одежда начищены и блестят, словно новые, конь тут же встряхнулся, вся парша и болячки с него сошли, и стал он таким, каким родился: крепкий, статный, на спине четыре крыла.
     Увидел Фэт-Фрумос, как его конь преобразился, и говорит ему:
     - Через три дня в путь отправимся.
     - Да по мне хоть сейчас, хозяин,- отвечает ему конь.- Только прикажи.
     Через три дня весь двор и все царство поверглись в глубокую печаль. Надел Фэт-Фрумос доспехи богатырские, взял в руку саблю острую, вскочил на того коня, которого сам себе выбрал, и стал прощаться с царем, царицей, со всеми боярами, большими и малыми, с воинами и со всеми дворцовыми слугами. Все они слезно его упрашивали не уезжать, чтобы не приключилось с ним чего худого по дороге, чтобы не сложил он где-нибудь свою голову. Но Фэт-Фрумос только коня пришпорил и вылетел из ворот, как ветер. А за ним следом поехали возы с припасами и деньгами да сотни две воинов, что дал ему отец в провожатые.
     Как выехал Фэт-Фрумос из царства своего отца и доехал до пустыни, раздал он все добро воинам и, попрощавшись с ними, отправил их назад. Себе он оставил припасов ровно столько, сколько смог увезти его конь. Направил царевич коня на восток и через три дня и три ночи доехал до большого поля, усеянного человеческими костями.
     Остановился он здесь отдохнуть, а конь ему и говорит:
     - Знай, хозяин, что заехали мы во владения ведьмы Геоноаи, а она такая свирепая, что еще ни один человек, который попадал сюда, не возвращался назад живым. Была она раньше, как и все женщины, но прокляли ее родители за то, что никогда она их не слушалась и вечно огорчала. Вот и превратилась она в ведьму. Сейчас она дома со своими детьми, но завтра мы встретимся с ней вон в том лесу. Прилетит она, чтобы тебя убить. Правда, страшна она, да ты не бойся, держи только лук наготове да саблю и копье под руками - пригодятся.
     Легли они спать, но попеременно на часах стояли. На следующий день на рассвете собрались они ехать через лес. Фэт-Фрумос взнуздал и оседлал коня, подтянул потуже подпруги, и тронулись они в путь.
     Вдруг слышат страшный грохот. Конь и говорит:
     - Приготовься, хозяин, это ведьма приближается.
     Ну и неслась же она, братцы, на пути ее деревья валились, так она мчалась. Но конь взвился над ведьмой, как вихрь. Фэт-Фрумос пустил стрелу и попал ей в ногу, нога и отвалилась. Приготовился он второй раз стрелять, но ведьма закричала:
     - Погоди, Фэт-Фрумос, я тебе ничего худого не сделаю. А как увидела, что он ей не верит, расписалась в том своей кровью.
     - Если бы не твой конь,- сказала Фэт-Фрумосу ведьма,- пришел бы тебе конец, а так ты сам меня чуть не убил. Знай, что до сей поры ни один смертный не смел вступать в мои владения. Те же безумные, которые осмеливались, доходили лишь до того поля, где ты видел человеческие кости.
     Направились они к дому ведьмы. И надо было видеть, как она Фэт-Фрумоса за стол сажала, как радушно принимала. Сидят они за столом, угощаются; вдруг ведьма застонала от боли. Вынул тотчас царевич из своей сумы ее ногу, приставил на место, нога сразу и приросла. Обрадовалась ведьма, потчевала она Фэт-Фрумоса три дня и три ночи, а потом предложила ему в жены любую из своих дочерей. Хоть и были они красоты несказанной, Фэт-Фрумос все же от них отказался и признался старухе по чести, чего он ищет; на это ведьма и говорит ему:
     - Думаю я, что с твоим конем и твоей отвагой ты своего добьешься.
     Через три дня снарядился Фэт-Фрумос дальше в путь-дорогу. Ехали они долго ли, коротко ли, проехали владения Геоноаи и выехали в широкое поле. Только с одной стороны того поля стоит трава высокая, а с другой все выжжено. Спросил царевич у коня, почему трава выжжена, а конь ему отвечает:
     - Здесь владения другой ведьмы - Скорпии, старшей сестры Геоноаи. Обе они такие свирепые, что никак не могут ужиться друг с другом. Родительское проклятие обеих их обратило в чудовищ. Страшная вражда между ними: хочет одна у другой землю отнять. Когда Скорпия злится, изрыгает она смолу и пламя.
     Видно, опять повздорила она с сестрой, ходила ее выгонять из своих владений, ну и выжгла траву на своем пути; Скорпия - ведьма трехглавая, она еще злее, чем сестра. Отдохни немножко, а завтра с утра готовься к бою.
     На следующий день подготовились они, как перед схваткой с Геоноаей, и в путь тронулись. Вдруг слышат такой рев и шум, какого никогда до той поры и не слыхивали.
     - Будь наготове, хозяин,- говорит Фэт-Фрумосу конь,- это приближается к нам Скорпия.
     Мчится ведьма в ярости, изо рта пламя пышет. Примчалась она, словно вихрь, но конь взвился над ней и опустился рядом. Фэт-Фрумос пустил стрелу и снес ей одну голову. Как снес он ей голову, заплакала ведьма, пощады запросила, обещала ничего худого ему не делать, а чтобы поверил он ей, расписалась в том своей кровью.
     Скорпия богатыря принимала еще лучше, чем Геоноая. Он ей отдал голову, которую стрелой снес, и, как только ее на место приставили, приросла она, как прежде.
     Через три дня Фэт-Фрумос отправился дальше.
     Проехал он владения Скорпии и - долго ли, коротко ли - доехал до цветущего луга, где царит вечная весна. Цветы там красоты невиданной, а запах от них такой сладкий, такой приятный, что и рассказать нельзя. Нежный ветерок над тем лугом веет. Остановились они отдохнуть. Конь и говорит:
     - Много мы с тобой, хозяин, трудностей преодолели, но самые большие впереди; ждут нас теперь большие опасности, и если с Божьей помощью мы с ними справимся,- значит, мы с тобой и вправду богатыри. Неподалеку отсюда есть дворец, в нем-то и скрывается молодость без старости и жизнь без смерти. Окружен тот дворец высоким непроходимым лесом, день и ночь рыщут по тому лесу чудовища, страшнее которых на свете нет; тебе их никак не одолеть, пройти через лес невозможно,- ну да мы как-нибудь постараемся-поднатужимся, авось через лес и перескочим.
     Отдохнули они денек-другой, опять к трудному делу приготовились. Конь весь напрягся и говорит:
     - Хозяин, подтяни подпругу что есть мочи, сядь в седло покрепче, за гриву мою ухватись и ноги поплотнее к бокам моим прижми, чтобы лететь мне было легче.
     Поднялся он и в один миг очутился возле леса.
     - Хозяин,- говорит опять конь,- сейчас все чудовища собрались во дворе, где их кормят,- самое время нам через лес перелететь.
     - Летим,- отвечает Фэт-Фрумос,- и да поможет нам Бог.
     Поднялись они выше леса стоячего, выше облака ходячего и увидели дворец. Сиял тот дворец ярче солнца красного. Пролетели они над лесом, и только собрался конь опуститься у дворцовой лестницы, как задел копытом за верхушку дерева. Тут сразу весь лес зашумел, закачался, а чудовища зарычали, да так, что у Фэт-Фрумоса волосы встали дыбом.
     В один миг Фэт-Фрумос с конем внизу очутились, и кабы не хозяйка дворца, тут бы им и конец пришел. А хозяйка дворца была волшебница, она как раз в это время кормила своих ребят - так она этих чудовищ называла.
     Очень хозяйка обрадовалась, потому что до сих пор никогда человека не видала. Успокоила она чудовищ и на место их отослала. Ох, и красавица же была хозяйка - высокая, стройная, пригожая. Как увидел ее Фэт-Фрумос, так и замер на месте. А она ласково на него посмотрела и говорит:
     - Добро пожаловать, добрый молодец! Чего тебе надобно?
     - Ищу я,- отвечает ей Фэт-Фрумос,- молодость без старости и жизнь без смерти.
     - Коли этого ты ищешь, - говорит ему хозяйка,- то нашел, чего искал.
     Поднялись они по лестнице и вошли во дворец. Здесь встретили их еще две молодые женщины, и нельзя было сказать, которая из них моложе. Это были старшие сестры-красавицы. Поблагодарил волшебницу Фэт-Фрумос за то, что спасла она ему жизнь. Все три красавицы на радостях приготовили ему отменный ужин и подали на золотой посуде. Коню они разрешили пастись, где ему вздумается, а потом показали гостей всем чудовищам и крепко-накрепко наказали им царевича и коня не трогать, чтобы могли они спокойно ходить по всему лесу.
     Попросили красавицы Фэт-Фрумоса у них остаться: скучно им было жить одним. Он не заставил себя упрашивать, поблагодарил, согласился и сказал, что ни о чем лучшем и мечтать не мог.
     Мало-помалу попривыкли они друг к другу, рассказал им Фэт-Фрумос обо всем, что испытал, пока до них добрался. А через некоторое время женился он на младшей сестре. После свадьбы разрешили ему сестры гулять всюду, где ему захочется. Но одну долину показали они ему лишь издали и сказали, что называется она Долиной Слез, и запретили туда ходить,- от нее, мол, будет ему большое горе.
     Прожил он там немало времени, но даже не заметил этого, потому что оставался таким же молодым, каким пришел. Гулял он по лесу, не знал никаких забот, жил-поживал себе счастливо в золотых хоромах, в мире и согласии с женой и свояченицами, радовался ярким цветам и свежему, чистому воздуху.
     Часто ходил Фэт-Фрумос на охоту, и вот однажды увидел он зайца, пустил в него стрелу - мимо, пустил другую - не попал; рассердился Фэт-Фрумос, погнался за зайцем, пустил третью стрелу и убил его. Но не заметил, несчастный, что, гоняясь за зайцем, попал в Долину Слез.
     Взял он зайца, вернулся домой, но... что бы вы думали! Вдруг напала на него тоска по отцу с матерью. Не осмелился он признаться в этом хозяйкам дворца, но они, видя его грусть и печаль, сами обо всем догадались. Очень они тогда встревожились.
     - Ах ты, несчастный,- говорят они ему,- ты зашел в Долину Слез!
     - Да, дорогие мои, зашел, хоть и не нарочно. А теперь вот гложет меня тоска по родителям, но и вас я не в силах покинуть. Столько времени я с вами живу, а не могу ни на что пожаловаться. Пойду взгляну еще разок на родителей, а потом назад к вам вернусь и больше уж вас никогда не покину.
     - Не уходи от нас, любимый! - говорят ему они.- Уж сотни лет, как твоих родителей и в живых-то нет. Боимся мы, что если ты отсюда уйдешь, то никогда уж больше мы тебя не увидим.
     Не уходи от нас, потому что чуем мы беду неминуемую.
     Но сколько ни уговаривали Фэт-Фрумоса и жена, и сестры, и конь, не смогли они унять его тоску по родителям. Вконец иссушила она Фэт-Фрумоса. Наконец конь и говорит:
     - Раз не хочешь ты меня послушать, хозяин, то теперь, что бы с тобой ни случилось, пеняй на себя. Я тебя предупредил, а теперь, если согласишься на мое условие, отвезу я тебя обратно.
     - Соглашусь,- отвечает Фэт-Фрумос с радостью.- Говори, какое твое условие.
     - Как приедем мы во дворец твоего батюшки, то, если захочешь ты хоть часок там побыть, я тебя дожидаться не стану, а сразу же вернусь назад.
     - Ладно,- говорит Фэт-Фрумос.
     Приготовился он к отъезду. Обнялся Фэт-Фрумос с женой и сестрами, попрощался с ними и пустился в путь. Остались они одни, опечалились, плачут, убиваются.
     Доехал Фэт-Фрумос до того места, где прежде были владения ведьмы Скорпии, а там - города возвышаются. Где прежде леса стояли, там теперь поля расстилаются. Поспрашивали они одного-другого о ведьме и о ее доме, а те им в ответ, что только деды слыхали от прадедов такие небылицы.
     - Как же так? - говорит им Фэт-Фрумос.- Я ведь здесь на днях проезжал.
     Рассказал он им все, как было. Только посмеялись люди над Фэт-Фрумосом, словно он бредил или грезил наяву, а он, удрученный, поехал дальше, не заметив даже, что волосы и борода у него за это время поседели.
     Доехал Фэт-Фрумос до владений Геоноаи, расспросил о ней и получил такие же ответы.
     Никак не мог он понять, как же могло все так сильно перемениться за несколько дней. Еще сильней Фэт-Фрумос опечалился и поехал дальше. Седая борода отросла у него уже до пояса, а ноги под ним подгибались. Достиг наконец Фэт-Фрумос царства своего отца. Здесь тоже - другие люди, другие города, а старые так изменились, что и не узнать.
     Наконец доехал он до дворца, где родился. Слез с коня, конь руку ему поцеловал и говорит:
     - Прощай, хозяин, я возвращаюсь назад. Коли хочешь ехать со мной, садись в седло и немедля в путь.
     - Прощай,- отвечает ему Фэт-Фрумос,- надеюсь, что и я скоро вернусь.
     Конь умчался, как вихрь.
     Увидел Фэт-Фрумос, что отцовский дворец разрушился и зарос бурьяном. Вздохнул он, глаза его слезами затуманились. Стал он вспоминать, каким был когда-то этот дворец и как прошло здесь его детство. Обошел он дворец два-три раза, осмотрел каждую комнату, каждый уголок, напоминавший ему о прошлом, потом вышел и на конный двор, где коня себе выбрал. Спустился он в погреб, вход в который был завален всяким мусором.
     Стал Фэт-Фрумос шарить по всем углам,- а борода у него уж до колен доросла, веки приходится приподымать руками, а ноги еле двигаются. Нашел он только сундук ветхий, там в особой коробке хранились прежде драгоценности, - ничего в ней теперь не было. Поднял Фэт-Фрумос крышку коробки, вдруг чей-то слабый голос сказал ему:
     - Добро пожаловать, Фэт-Фрумос, если бы ты запоздал еще немножко, пришел бы мне конец.
     А это, оказывается, была его Смерть. Совсем она иссохла, так долго пришлось сидеть ей, скрючившись в коробке. Дала она Фэт-Фрумосу пощечину, упал он на землю мертвым и тут же обратился в прах.
     А я на коня сел верхом
     И рассказал вам обо всем.
===============
----------
Мудрая царица. (Румынские сказки)!!
..........
     Жил давным-давно царь, и был у него при дворе управитель. Однажды позвал он к себе этого управителя, приказал ему взять с собой две тысячи овец и продать их на базаре, а как продаст - принести вырученные деньги, да и овец пригнать. Услыхал об этом управитель - опечалился. Разве можно овец продать, да их же и обратно пригнать? В глубоком раздумье вернулся он домой. Там его дочка, ей было лет семнадцать, спросила, отчего он такой печальный.
     - Как мне не быть печальным, дочка,- ответил отец.- Вот то-то и то-то приказал мне царь.- И он рассказал дочери о приказании царя.
     - Только это тебя и огорчило? - спросила дочь.- Успокойся, отец, это пустяки. Делай только так, как я тебе скажу.
     - Как же, доченька?
     - А вот как. Возьми овец и пойди с ними на базар. Там остриги их, продай шерсть, получи деньги и приходи обратно и с деньгами, и с овцами. Вот ты и сделаешь так, как тебе было приказано.
     Как услышал такие слова управитель, повеселел и на другой день, как его научила дочь, получил за овечью шерсть деньги и спокойно вернулся домой и с деньгами, и с овцами.
     Увидел царь, что управитель справился с поручением, смекнул, что его кто-то подучил, и спрашивает:
     - Кто научил тебя так поступить?
     - Есть у меня дочь, твое величество. Это она научила меня, дай тебе Бог здоровья! - ответил управитель.
     Услышал царь такой ответ и говорит:
     - Иди домой и прикажи своей дочери тотчас же явиться ко мне во дворец, но ни на коне верхом, ни пешком, ни по дороге, ни обочиной, ни одетой, ни раздетой, ни с дичью, ни без дичи, ни в рубашке, ни без рубашки.
     Снова пошел управитель домой печальный. «Разве может, - думает он,- моя дочь исполнить такое приказание?»
     Дочь же выслушала отца и сразу попросила:
     - Отец, приведи осленка, который с овечьим стадом ходит, да принеси мне сеть и двух зайцев, а дальше уж положись на меня. Я тебя не осрамлю.
     И когда отец принес ей все, что она просила, завернулась девушка в сеть, села на осла боком, взяла зайцев под мышку, а под сеть надела скроенную, но не сшитую рубашку. Так отправилась она к царю, придерживаясь середины дороги.
     Увидел ее царь из окна - удивился. Собаки же с царева двора подняли лай и бросились на нее. Тут выпустила девушка на волю двух зайцев, и собаки помчались за ними. Девушка же проехала прямо ко дворцу и сказала:
     - Доброго здоровья, твое величество!
     - Спасибо, девица. Что же ты? Я ведь приказал, чтобы ты добралась до меня ни на коне верхом, ни пешком?
     - А я приехала к тебе на осле,- отвечала девушка,- и сидела на нем боком.
     - Я приказал, чтобы ты шла ни дорогой, ни обочиной.
     - Я шла как раз там, где проходит дышло.
     - Ни одетая, ни раздетая.
     - А я в сеть завернута.
     - Ни в рубашке, ни без рубашки.
     - Сейчас я ее дошью.
     - Ни с дичью, ни без дичи.
     - За дичью погнались собаки.
     - Я бы тебя взял в жены,- сказал наконец царь, пораженный умом девушки.
     - Хорошо,- ответила она.- Но только с одним условием: если ты будешь не по совести разбирать споры своих подданных, то я сама буду их разбирать. Согласен?
     - Согласен,- отвечал царь и тотчас же пригласил всех бояр на свадьбу.
     Прошел месяц после женитьбы царя на дочери управителя двора. И вот открылась в тех местах большая ярмарка. Поехал царь на ярмарку, а жену оставил дома.
     На второй день после отъезда царя стояла царица у окна и видит: идет по дороге мужик, ведет корову, а за коровой бежит теленок.
     Как свечерело, заметила она, что идет тот же мужик обратно, но только уже без теленка, а с одной коровой. И плачет. Приказала тут же привести к ней мужика.
     - Почему ты плачешь? - спросила она, когда его привели к ней.
     - Как же мне не плакать, твое величество,- ответил мужик.- Всего только был у меня один теленок, и того отняли турки. Сказали, что это их лошадь телком разродилась. И отняли.
     - А разве не было там в ту пору царя, чтобы не дать тебя в обиду? - спросила царица.
     - Как же... был... Но только он их сторону взял.
     Как услыхала такие слова царица, приказала мужику прийти на другой день утром ко дворцу - просить разобрать царя дело по справедливости.
     - Сегодня вечером он вернется с ярмарки. Я же буду завтра рядом с ним,- добавила она и научила мужика, что говорить.
     На другой день пришел мужик на царский двор и попросил дозволения говорить с царем. Позвал царь мужика к себе.
     - Доброго здоровья, твое величество!- сказал мужик.
     - Спасибо! Что тебе надо?
     - Да видишь ли, твое величество, вот такое дело. Есть у меня малюсенький кусочек земли, будь он проклят, тянется до самой речки. Я, твое величество, пасу на нем ягнят. Но вот выскочил карп из воды и съел всех ягнят.
     - Что ты за вздор говоришь? Или у тебя не все дома? Как это может карп съесть ягнят?
     - Прошу прощения, твое величество, а как же смогла турецкая лошадь моим теленком отелиться?
     Услышал царь такие слова и сразу же спросил мужика, кто его надоумил.
     Мнется мужик, пытается увильнуть от ответа.
     - Не скажешь,- пригрозил царь,- быть твоей голове там, где ноги.
     Так и пришлось бедному крестьянину сказать царю правду.
     Как узнал царь правду, разгневался... Позвал он царицу к себе и приказал:
     - Убирайся прочь из моего дома! Как ты осмелилась изменить мое решение?
     - Ладно, уйду,- вздохнула царица.- Но раньше давай устроим большой пир.
     Согласился царь и устроил большой пир. Как кончился пир, поднялась царица, взяла в руки стакан с вином и обратилась к царю с такими словами:
     - Об одном тебя прошу, твое величество: когда я уйду, позволь мне взять из дома то, что для меня самое любимое и дорогое.
     - Бери,- согласился царь.
     Как услышала царица эти слова, так взяла сонный порошок и незаметно подсыпала царю в стакан с вином. Выпил царь, упал головой на стол и захрапел.
     Тогда взвалила его осторожно царица себе на спину, отнесла в повозку и уехала к себе домой.
     Как проснулся царь - удивился.
     - Где я? - спросил он.
     - У меня, твое величество,- ответила та.
     - Как же ты смела? - крикнул царь:
     - Ты позволил мне взять из дома самое для меня любимое и дорогое на свете. Вот я и взяла тебя.
     Просветлело у царя лицо от радости, когда он услышал такие слова.
     - Ты достойна моей любви,- сказал он, целуя свою жену.- Вернемся домой, и теперь ты сама разбирай все споры.
     С этих пор зажили они дружно, а суд в их царстве был всегда таким справедливым, что молва о нем шла по всему свету и говорили, что там царство самого правосудия.
===============
----------
Окаменевший. (Румынские сказки)!!
..........
     Жили-были царь с царицей, оба молодые и красивые, да только детей у них не было. Пришел однажды к царю толстогубый арап и говорит ему:
     - Здравствуй, пресветлый царь! Прослышал я, что царица бездетна, и принес для нее травы: коли женщина навара из них выпьет, сразу затяжелеет. Царь взял травы у арапа и приказал наградить его конем из царских конюшен и золотой одеждой несказанной красоты. Потом позвал царь царицу и отдал ей травы с наказом сделать навар и выпить.
     Царица же отдала травы поварихе и велела их сварить, а для какой надобности - не сказала. Повариха, не зная силы тех трав, отведала навар, потом отнесла его царице, и та выпила. Прошло немного времени, затяжелели обе - и царица, и повариха. Когда пришел срок, родили обе по пригожему мальчику, распрекрасней всех на белом свете, и назвали их: одного Дафин, а другого Афин.
     Вот собрался царь на войну, а сына вместо себя оставил, дал ему связку ключей и сказал:
     - Сын мой, можешь входить во все комнаты, отдаю тебе все ключи; не входи лишь в ту, которая отмыкается золотым ключом, не то быть беде.
     Когда выступил царь из города, сын его открыл все комнаты и увидел там великое множество драгоценных камней, да только ни один не прельстил его. Наконец дошел он и до комнаты, что открывалась золотым ключом, постоял немного на пороге и вспомнил отцовский наказ.
     Но потом одолело его любопытство, отомкнул он дверь и вошел в ту комнату. В ней лежала подзорная труба. Царский сын посмотрел в нее и увидел дворец, весь золотой, блиставший ярче солнца. А во дворце сидела царевна Киралина, красивая, как картина, цветок из сада, души услада.
     Долго смотрел на нее царский сын, потом положил трубу на прежнее место и вышел со слезами на глазах.
     Вскоре вернулся царь с войны победителем, но сын не вышел ему навстречу с радостным приветствием, вышла одна царица и рассказала, что сын тяжело болен.
     Царь сразу же понял, отчего заболел царевич, и созвал лекарей со всего света. Но все они заявили, что царский сын не выздоровеет, покуда не женится на царевне Киралине.
     Царь стал слать к царевне Киралине посла за послом, да все без толку, потому что отец ее не желал выдавать дочку замуж.
     Когда царский сын узнал об этом, решил он, что надо ему собираться в путь-дорогу и самому просить Киралину в жены. Рассказал он все своему названому брату, сыну поварихи, и вот в один прекрасный день отправились они вдвоем.
     Долго ли, коротко они шли, немалый путь прошли, добрались наконец до матери Вьюжного ветра. Постучали в дверь, вышла навстречу сморщенная старуха и спросила, чего им надобно. Ответили они, что просят до утра приюта и хотят разузнать дорогу в царство красавицы Киралины.
     Старуха поглядела на них жалостливо и говорит:
     - Приняла бы я вас с радостью, да боюсь, придет мой сын, Вьюжный ветер, и заморозит вас обоих, превратит в ледышки. Идите-ка вы лучше к моей младшей сестре, может, примет она вас и укажет вам дорогу к царевне Киралине.
     Отправились путники дальше и добрались до матери Буйного ветра. Да только и оттуда пришлось им уйти. Наконец пришли они к матери Вешнего ветра. Постучали в двери, вышла навстречу им молодая женщина, стройная и пригожая.
     Как увидела она царского сына, сразу сказала:
     - Знаю, добрый молодец, зачем ты пришел: ищешь ты красавицу Киралину и хочешь взять ее в жены. Но не дойти тебе до ее царства, если мой сын не поможет. Оставайтесь здесь, да только надо вас спрятать хорошенько. Не то, коли сын мой почует, что пришли ко мне люди с другого света, убьет он вас.
     Сказав это, хлопнула она трижды в ладоши, и тотчас же выпорхнула из-под печи золотая птица, алмазный клюв, изумрудные глаза, спрятала обоих молодцов под крылья и скрылась обратно в печку.
     Не прошло много времени, как послышалось легкое дуновение ветра, и принес он с собой аромат роз и розмарина, сами распахнулись двери, и вошел в дом красивый юноша с длинными золотыми волосами и с крыльями из серебра, а в руке держал посох, весь оплетенный цветами да травами. Едва вошел он в дом, как сказал:
     - Матушка, чую я человека с другого света.
     - Это тебе чудится,- отвечала мать,- в нашем доме людям с другого света искать нечего.
     Вешний ветер утих и присел к столу. Выпил миску козьего парного молока, запил фиалковой водой из мраморного кувшина и пустился в разговор.
     Мать его, видя, что сын развеселился, спросила:
     - Расскажи-ка мне, сынок, где находится царство красавицы Киралины и как поступать тому, кто хочет взять ее в жены?
     - О трудном деле ты меня спрашиваешь, матушка,- отвечает сын. - Ну да будь по-твоему. Царство Киралины отсюда далеко, в десяти годах пути. Но можно этот путь совершить в мгновение ока, если найдется человек, который пойдет в черный лес у смоляной реки, что мечет камни и пламя до небес. В том лесу есть волшебный чурбан; если сесть на него, перенесет он тебя через реку. А кто это слышит да другому перескажет, пусть по колена окаменеет.
     Добравшись до царства Киралины, нужно сделать золотого оленя, спрятаться в нем, пробраться так в покои Киралины и похитить ее. А кто это слышит и другому перескажет, пусть по пояс окаменеет. После того как Киралина выйдет замуж, мать Буйного ветра из зависти подошлет к ней торговца с красивыми рубашками тоньше паутины. Киралина купит рубашки, наденет одну и умрет, если не оросить ее слезами горлицы. А кто меня слышит и другому перескажет, пусть весь превратится в камень.
     Пока Вешний ветер говорил, царский сын спал, а поварихин сын глаз не сомкнул и все слышал.
     Наутро ветер ушел из дому, и тогда царский сын спросил у его матери, не выведала ли она чего у сына.
     Но та, боясь окаменеть, отвечала, что ничего не слышала.
     Царский сын с поварихиным сыном снова двинулись в дорогу; долго ли, коротко шли - немалый путь прошли, и вот на закате слышат они сильный шум и грохот и видят широкую реку из горящей смолы, а из нее пламя и камни летят до самого неба. Царевич испугался, а поварихин сын и говорит ему:
     - Не бойся ничего, иди со мной в лес и делай, что скажу. Зашли они в глубь леса и увидели волшебный чурбан, сели оба на него верхом, пришпорили трижды, и превратился чурбан в карету с двенадцатью огненными лошадьми. Вмиг взлетели они выше Буйного ветра и опустились прямо перед воротами дворца царевны Киралины. Только опустились - карета снова превратилась в чурбан, а они оказались перед дворцом из камня-сапфира с кипарисовыми воротами. А у окна сидела царевна Киралина, одетая в золотое платье, расшитое жемчугом.
     Как увидела Киралина царского сына, сразу влюбилась в него, да так сильно, что тяжело заболела и пришел ее смертный час.
     Чего только не делал бедный царь, чтобы спасти дочку! Да все было напрасно. Наконец пришла старуха знахарка и сказала:
     - Пресветлый царь! Живи и здравствуй много лет! Ежели хочешь, чтобы выздоровела царевна, твоя дочка, ты должен найти золотого оленя, что поет на птичьи голоса, и доставить его в дом на три дня и три ночи. Вот увидишь - будет здорова Киралина.
     Царь разослал глашатаев во все концы. Через три дня поварихин сын трижды стукнул по волшебному чурбану, и тот обратился в красивого золотого оленя. Поварихин сын спрятал царевича в золотого оленя и поставил его перед дворцом.
     Царь, увидев оленя, спустился к воротам и спросил поварихина сына, не продаст ли он оленя.
     - Продать не продам, а на время отдам,- ответил гордо Афин.
     - Хорошо! Чего ты за него хочешь, если возьму оленя только на три дня?
     - Дай мне тысячу золотых монет.
     Ударили они по рукам, царь взял оленя и поставил в покоях царевны Киралины, а сам ушел по своим делам.
     Когда олень остался с глазу на глаз с царевной Киралиной, он запел, да так жалобно, что растрогал бы дерево и камень. Царевна Киралина заснула. Тогда царский сын вышел из оленя, поцеловал царевну в лоб и снова спрятался.
     На следующий день царевна рассказала своим служанкам, что ей приснилось, будто ее целовал красивый юноша. Тогда одна из девушек посообразительнее дала Киралине совет: когда запоет олень, прикинуться спящей, а как почувствует, что ее целует кто-то, схватить его.
     Наступила ночь, и олень запел жалобную песню. Царевна Киралина притворилась спящей, а когда Дафин приблизился к ней, чтоб поцеловать, она сжала его в объятьях и сказала:
     - Теперь ты от меня никогда не уйдешь, потому что много я выстрадала, чтобы добиться тебя.
     Ласкались они, словно голубки, пока не занялся день. А к полудню пришел царь и с ним Афин - забирать оленя. Царевна Киралина стала плакать и ни за что не хотела расставаться с оленем. Тут поварихин сын и говорит ей потихоньку:
     - Попроси у отца позволения проводить оленя за городские стены, а там нас ждет карета с двенадцатью огненными лошадями. Мы все улетим на ней и отправимся в царство твоего любимого.
     Царевна Киралина получила у отца позволение и пошла с пышной свитой провожать оленя за городские стены.
     Тут Афин трижды стукнул оленя по брюху, и он превратился в карету с двенадцатью огненными лошадями. Афин подхватил одной рукой Киралину, другой - Дафина и вскочил в карету. Взвились они в воздух и исчезли из глаз.
     Долго ли, коротко ли, но пронеслись они путь далекий, и вот - словно в сказке слово: что ни скажешь, и готово,- выбрались из чужих стран и вступили в свое царство.
     Как дошла до царя весть, что вернулся его сын, вышел он ему навстречу с большим войском, а потом женил его на царевне Киралине. Свадьбу по-царски сыграли - три дня и три ночи пировали, а после свадьбы отдал царь Дафину трон.
     Не так много времени прошло, сидит однажды царица Киралина во дворце у окна и смотрит на дорогу. Вдруг видит: идет торговец с рубашками. Царица Киралина позвала его наверх, купила две рубашки тоньше паутины и одну из них надела. Но вскоре заболела она, да так тяжело, что вот-вот умрет.
     Афин узнал о царицыной болезни, пробрался в полночь в покои, где она спала, окропил ее слезами горлицы и вышел. А стража у входа пошла к Дафину-царю и донесла ему, будто Афин целовал царицу.
     Как услышал это царь, разгневался и велел отрубить Афину голову. Но когда привели Афина к месту казни, он сказал царю:
     - Да пошлет тебе Господь долгую жизнь, пресветлый царь! За всю любовь и дружбу мою прошу я тебя: созови всех самых именитых бояр в царстве-государстве, хочу я перед ними сказать важное слово, а потом уж повели мне голову срубить.
     Царь созвал царский совет, на который повелел явиться и царице Киралине. Привели туда Афина, и царь сказал ему:
     - Говори, злодей.
     И начал Афин свое слово:
     - Жил-был царский сын и полюбил он дочку царя из дальней страны. И не мог он без нее жить, а потому отправился со своим названным братом в дорогу - либо найти ее, либо голову сложить в пустыне. Исходили они весь свет вдоль и поперек и дошли до матери Вьюжного ветра и просили ее указать путь к той царской дочке. Мать Буйного ветра послала их к матери Вешнего ветра, та их приютила и пообещала расспросить сына.
     Сдержала она свое слово; когда вернулся Вешний ветер домой, спросила его мать, а он ответил так: «До царства царевны Киралины - десять лет пути, но можно добраться туда в мгновение ока, если бы нашелся такой человек, который пошел бы в черный лес у смоляной реки, что мечет в небо огонь и камни.
     Там в лесу найдет он волшебный чурбан, сядет на него верхом и перелетит через реку. Добравшись до царства Киралины, надо превратить чурбан в золотого оленя, спрятаться в нем, проникнуть в покои царевны и похитить ее. А после того, как выйдет Киралина замуж, мать Буйного ветра из зависти пошлет к ней торговца с рубашками, тоньше паутины, если не окропить ее слезами горлицы, то умрет она, когда наденет такую рубашку».
     Сказал все это Вешний ветер своей матери, а потом наложил заклятие: кто все это слышит да другому перескажет, тот обратится в камень.
     На следующий день царский сын спросил мать Вешнего ветра, не узнала ли она чего от сына, но та, боясь окаменеть, сказала, что ничего не слыхала. А названый брат царского сына в ту ночь не спал и все слышал. Не сказал он царевичу ни слова об этой тайне, пошел с ним в черный лес, сели они на волшебный чурбан и перелетели через реку».
     Только вымолвил Афин эти слова, как окаменели у него ноги до колена. Бояре, увидев это чудо, испугались. А Афин снова начал:
     - Добрались крестовые братья до дворца госпожи Киралины, трижды постучали по чурбану, и он обратился в золотого оленя. Царский сын спрятался внутри, через эту хитрость познакомился с девушкой и похитил ее.
     Только сказал это Афин, как окаменел до пояса. Тут царь с царицей, видя невинность Афина, заплакали, стали просить его не рассказывать дальше. Но он не хотел молчать и продолжал дальше:
     - После того как царь женился на царевне Киралине, не прошло много времени, как купила она у торговца две рубашки, надела одну, и напала на нее злая болезнь. Афин знал причину болезни, пробрался в полуночный час в царицыны покои, увидел, что она спит, окропил ее слезами горлицы и тем спас от смерти.
     Только успел Афин вымолвить эти слова, как весь превратился в камень.
     Три дня и три ночи плакали царь Дафин с царицей Киралиной, а потом взяли окаменевшее тело их благодетеля и положили в своих покоях, чтобы всегда помнить о нем.
     Однажды утром входит Дафин-царь в покои царицы и говорит, что явилась ему во сне женщина вся в белом и возвестила, что если хочет он оживить своего окаменевшего брата, то пусть убьет сына своего и оросит камень его кровью. Царица сказала, что и ей такой же сон приснился. И вот в обоюдном согласии зарезали они дитя и окропили камень кровью. Сначала задвигался окаменевший, потом ожил совсем и говорит:
     - Ох, Господи Боже! Каким тяжелым сном я спал!
     - Эх, братец,- отвечает ему царь,- спал бы ты еще долго и крепко, если бы мы не зарезали ребенка нашего и не окропили тебя его кровью.
     Тут Афин рассек себе палец ножом, пролил кровь свою на ребенка, и тот вмиг ожил.
     Тогда царь на радостях повелел, чтобы по всей стране пировали и веселились.
     А я в седло удобно сел,
     Поведал сказку, как сумел.
===============
----------
Октав Панку-яшь. Мое мнение и мнение Крокодила-папы одинаково. (Румынские сказки)!!
..........
     Мое мнение, если вы хотите знать его, таково: все маленькие дети, мальчики и девочки со светлыми, каштановыми или черными волосами; с карими, голубыми или серыми глазами; курносые и прямоносые, из группы малышовой, средней или старшей, - все, абсолютно все должны ложиться спать вечером в восемь часов.
     Таково мое мнение!
     А я, дети, много дорог исходил, многое видел и многое слышал. И если вы мне не доверяете, то вам достаточно поговорить с моим сапожником. Уж он-то скажет вам, что за свои путешествия я успел изорвать девяносто девять пар гамаш, шестьдесят шесть пар туфель и тридцать три пары сандалий. Хорошо еще, что я не ношу ни бот, ни галош, а то и денег у меня на них не хватило бы.
     Во время своих путешествий я проходил по стране, которая так же, как и вы, имеет имя. Она называется Африка. От нас до Африки очень далеко, так же далеко, как от Африки до нас. Но так как эта история произошла именно там, то я не посмотрю, что Африка так далеко, и расскажу вам ее.
     Жила в Африке семья крокодилов: Крокодил-папа, Крокодилица - мама и Крокодильчик-сын.
     Крокодил-папа часто говорил: “Мое мнение таково, что все маленькие крокодилы, девочки и мальчики, зеленые, коричневые или дымчатые; с рыльцами заостренными, прямыми или тупыми; с хвостами маленькими, средними или большими, - все, ну, абсолютно все должны ложиться по вечерам спать ровно в восемь часов”.
     Но Крокодильчик-сын не обращал внимания на то, что говорил Крокодил-папа. Крокодильчик-сын поступал так, как ему нравилось, и ложился спать не в восемь часов, а в девять и даже после девяти. Подумайте, дети, после девяти! Слыханное ли это дело? На другой день, рано утром, Крокодилица-мама должна была тянуть его за хвост, чтобы он поднялся.
     Однажды Крокодил-папа спросил сына:
     - Когда же, наконец, ты послушаешься и будешь ложиться спать в восемь часов?
     Маленький Крокодил ответил:
     - Тогда, когда ты купишь мне часы. А так я не знаю, когда наступает восемь часов, потому и ложусь поздно.
     Посоветовались Крокодил с Крокодилицей, заняли денег у знакомого Крокодила и купили сыну часы. У нас такие часы называются ручными, но так как у крокодилов нет рук, то они называются нахвостными. Однако, посмотрев на часы, Крокодильчик сказал:
     - Слишком маленькие, не вижу, когда стрелки показывают восемь часов.
     Опять посоветовались Крокодил с Крокодилицей, опять заняли денег и купили часы побольше. У нас такие часы называются будильником. Но у крокодилов, которые могут просыпаться и без будильника, они называются “Пора ложиться спать”.
     Но и эти часы не понравились Крокодильчику.
     - Они тоже маленькие,- сказал он. И снова посоветовались Крокодил с Крокодилицей, снова заняли они денег, пошли к Крокодилу-часовщику и сказали:
     - Покажи нам самые большие часы, с самым большим маятником.
     Купили они часы с таким длинным маятником, что их видно было от самого Бузэу. А Бузэу - это город, который от дома Крокодильчика-сына был очень-очень далеко.
     Ах, если бы вы знали, дети, с каким большим трудом привезли эти часы домой Крокодил и Крокодилица!
     Крокодильчик увидел новые часы и только собрался сказать, что они тоже недостаточно велики.
     - И эти…- начал он. Но так как было ровно восемь, минутная стрелка больших часов схватила Крокодильчика-сына за кончики панталон и бросила прямо на кровать. Как раз в это время часы пробили восемь часов.
     При первом ударе Крокодильчик спросил себя: “Что это? Кто меня бросил?”
     При втором ударе он разъяснил себе: “А… Это часы”.
     При третьем ударе сказал: “Уж я им покажу!”
     При четвертом: “А что, если они бросят меня еще раз?”
     При пятом: “Не нужно мне с ними связываться”.
     При шестом: “А что, если я сейчас лягу?”
     При седьмом: “Лучше я лягу”.
     А при восьмом ударе Крокодильчик лег в кровать, заснул и не просыпался до утра.
     Конечно, эта история не могла произойти у нас, так как в нашей стране нет крокодилов.
     И все-таки мое мнение и мнение Крокодила-папы одинаково.
===============
----------
Петру-Пепел. (Румынские сказки)!!
..........
     Жил-был, люди добрые, жил-был бедный-пребедный человек, и было у него шестеро детей, потому что у бедного человека всегда много детей. Так вот: росли у этого человека шестеро детей, и все они кричали: «Папа, дай мамалыги! Папа, дай мамалыги! Папа дай мамалыги!» И от эдакой напасти хотелось иногда бедняжке бежать куда глаза глядят.
     Перебивался наш мужик с грехом пополам, пока не оперились дети, умнее стали, и тогда попросил он у старосты разрешения отгородить кусок из общего выгона. Хотел он посеять там кукурузы немного, посадить картофель, да одну-две грядки лука, да еще чего-нибудь, чтобы полегче ему было жить.
     И трудились сыновья этого человека изо всех сил, потому что земля была знатная и давала урожай сказочный. Радовался бедный человек трудолюбию своих детей - они все ловкие и проворные, как муравьи; только самый младший, по имени Петру, был вялый, ленивый, и ничто-то ему не нравилось. Целый день сидел он у печки в углу, там, где пепел, да жевал угольки.
     На первый, второй и на третий год, как завели они себе огород, выращивали больше кукурузу, тыкву, коноплю, лук, салат да картофель, а на четвертый год посеяли клевер, потому что завелась у них коровенка с двумя телочками и нужен был зеленый корм.
     И вырос тот клевер на диво, любо-дорого было на него смотреть; и похож он был на зеленый ковер, что колышется под дуновением ветра, точно волны большого озера.
     Не проходило и дня, чтобы не пришел хозяин поглядеть на свой клевер,- все боялся, бедняга, как бы клевер не украли, потому что не было такого во всей округе.
     Однажды после Пасхи, в день святого Георгия, показалось ему, что кто-то вытоптал его клевер - будто лошадь по нему скакала. Приметил он это и послал старшего сына стеречь поле, дал ему строгий наказ не спать всю ночь и непременно поймать злодея, который наносит им такой вред.
     Выслушал сын наказ своего родителя и отправился: решил, что не сомкнет глаз всю ночь; но как стало время приближаться к утру, на рассвете глаза у него сами сомкнулись, разобрала его истома, и... он уснул.
     Солнце было уже высоко, а он все спал; видит отец, что сын не возвращается, стал тревожиться, не случилось ли чего, и отправился посмотреть; пришел он туда, и каково же было его удивление и огорчение, когда нашел он сына спящим, а клевер - вытоптанным, да так, что больно было на него глядеть. Словно скакали по нему кони святого Теодора.
     Как увидел бедняга такую беду, обрушился он на сына так, что у того от брани и побоев ушла душа в пятки.
     - Ах ты, бездельник, ах ты, сонная тетеря, так вот как на тебя надеяться? Ты взгляни только на клевер, это так-то ты его охраняешь? Беда мне с вами горькая, мало я мыкался, пока растил вас, так теперь, когда думал, что вы мне помощники,- вот какая от вас помошь, не можешь ты и одной ночи не поспать, покараулить, лодырь несчастный! - выговаривал ему отец.
     На следующую ночь послал он второго сына, на третью - третьего, и так по очереди всех детей; во только здесь не обошлось без ворожбы: ни один из них не мог покараулить ночь напролет; к утру они засыпали,- тут и приводил черт того, кто портил клевер.
     Сердился отец на сыновей, ругал их ругательски, да только все напрасно: они и сами хотели бы бодрствовать, но сон подкрадывался к ним, как разбойник, и одолевал их. Не было никакой силы-моченьки сторожить всю ночь напролет. Вот дошла очередь и до Петру. Вылез он из своего запечного угла, подошел к матери и говорит:
     - Слышь, матушка? Замеси-ка мне лепешку из пепла, и вот увидишь, как посмеюсь я над своими братьями,- даром, что они такие кичливые да ученые!
     - Помолчи, дурак! рассердился отец. - Какой нечистый будет ночью есть угли да пепел? Или думаешь, что ты лучше своих братьев?
     - Отец, я обещаю устеречь клевер, дозволь ты мне только покараулить хоть одну ночку.
     - Ладно! - говорит отец. - Только знай: коль не найдешь мне того, кто топчет клевер, то не придется тебе больше есть угли из печи, слышал? Да не подумай, что я шучу,- сыт я вами по горло.
     Сделала ему мать лепешку из пепла, положил ее Петру-Пепел (так дразнили его люди) в котомку и, когда зашло солнце, отправился в поле.
     Прокараулил он всю ночь; когда же начал заниматься день, подул теплый, дурманящий ветер, коснулся его ресниц и чуть было не усыпил его. Но Петру-Пепел не сдался: понял он, что нет больше его сил, побрел к колючей изгороди, сорвал несколько колючек и положил их около себя; едва начнет клевать носом, как уколет себя колючкой, сон от него и бежит.
     Только стало время приближаться к утру, на рассвете спустились в сад три коня, что три горы, и принялись резвиться на клевере. Петру-Пепел изловчился и поймал всех. А были эти кони фей, из ноздрей у них вырывался сладостный, теплый ветер, который усыплял любого; но были они заколдованы: стоило на них посмотреть, становились они кроткими, словно овечки, и тут бери их голыми руками. Вот поймал их Петру и хотел увести домой к своему отцу, а кони ему и говорят:
     - Будь добр, отпусти ты нас, очень уж мы замешкались, да и делать тебе с нами нечего, потому что мы не простые кони; а если ты нас освободишь, мы тебе когда-нибудь очень пригодимся.
     Петру согласился, отпустил их подобру-поздорову, и тогда дал один из коней уздечку медную, другой - серебряную, третий - золотую, и молвили они ему так:
     - Коль мы тебе понадобимся, Петру, коль случится у тебя какое-нибудь горе, тряхни уздечками, и мы мигом явимся и тебе поможем. Только ты никому ничего про нас не рассказывай.
     И кони вмиг исчезли, точно наваждение, а Петру взял уздечки, спрятал их за пазуху и воротился домой.
     Отцу же сказал, чтобы тот больше не тревожился, клевер его будет в целости.
     И снова сел Петру в свой запечный угол, а братья продолжали трудиться; так как они были прилежными, то и пошло у них все на лад, и нажили они кой-какое добро.
     В те времена разлетелась по стране весть, что царь, чуя приближение смерти, ищет жениха для своей дочери и что откажет ему трон и все царство. Был отдан приказ, чтобы собрались в стольном городе все юноши, а там царевна сама выберет из них себе жениха. Царская дочь будет восседать в назначенном месте с короной в руке, а все юноши должны проскакать мимо, и тот из них, кто сможет три раза подряд выбить саблей из ее рук корону, тот и будет царским зятем.
     А в те времена был такой порядок, что брали женихов не по чинам, как теперь, а каждый бедняк мог стать царю зятем, если сам он и его подвиги понравятся царской дочери. Потому что тогда, не как теперь, ценили человека за смекалку, ловкость и храбрость, а не за богатство, чины да имения. Потому и призвал царь не только королевичей да царевичей, но и крестьянских сыновей, чтобы прибыли они все на праздник и могла б его дочь выбрать из них самого достойного.
     И съехались туда, мама родная,- как на большую ярмарку,- юноши со всего света: сыновья царей, королей, принцев, господ и крестьян, и наряжены они были один другого краше, а кони под ними были один другого резвее - такие резвые, будто дышали огнем-пламенем.
     Да не мудрено, что многие искали руки этой девушки: была она так прекрасна, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать, да и владела она огромным царством и богатствами несчетными и была единственной дочкой у родителей.
     Услыхал про это Петру-Пепел, и что же он надумал? Вылез из своего угла и тоже отправился, мил человек, показать свою доблесть перед царской дочерью и завоевать ее сердце. Чем черт не шутит; никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь; самая грязная свинья иной раз сожрет лучшую грушу.
     Увидел он, что все его братья поехали туда, а его не позвали, не стал долго раздумывать, пошел на край деревни, вынул медную уздечку, тряхнул ею три раза, и явился к нему конь красивый, как медь огненная, резвый, как арабский скакун, и сказал Петру-Пеплу:
     - Что тебе угодно, повелитель?
     - Вези меня к царской дочери да сделай так, чтобы пронесся я над нею, как молния, выбил из ее рук корону и добыл бы ее руку.
     - Хорошо, повелитель, но прежде всего облачись ты в одежды, какие я тебе привез, и опоясайся саблей, а остальное - уж моя забота.
     И облачился Петру-Пепел в одежды, какие конь ему привез, опоясался саблей и стал совсем неузнаваем,- даже брат родной и то не признал бы. Сверкали те одежды, сабля и шпоры, словно языки пламени, переливались багряной медью, а лицо его светилось, как лучи заходящего солнца. Вот каким он стал, л конь горделиво принес его в город, к другим юношам. Да, забыл рассказать, что когда Петру-Пепел ехал на своем коне к городу, увидел он своих братьев: тележка их завязла в болоте, и бедные лошади никак не могли ее оттуда вытащить. Он как завидел их - сразу узнал, а они его увидели - сняли шапки, подумали: это, должно быть, царевич - такой он был видный и разодетый.
     - Что, Павел, Иоан, Гицэ, Дэнилэ и Еремие,- не могут Липа с Фани вытащить вас из грязи? - спросил Петру братьев.
     - Нет, твое величество,- ответили они, удивляясь, откуда он знает, как их зовут.- Не могут нас лошади вывезти: слабые они и усталые.
     - Почему не взяли вы брата вашего, Петру,- он бы подтолкнул тележку и вытащил бы вас из грязи?
     - Ну его к Богу, твое величество, недостоин он и того, чтобы имя его поминать.
     - Вы так думаете? Так знайте, что Петру-Пепел вытащит вас из болота.
     Дунул его конь и подтолкнул тележку братьев вместе с их лошадьми на три версты вперед.
     Подивились братья словам незнакомца,- по речам было похоже, что это Петру-Пепел, но разве могло такое случиться?
     Они знали, что остался он дома в своем углу, да и откуда ему взять такую одежду и такого коня? Не мог это быть Петру, их брат, не мог, и все тут.
     Так говорили они между собой, а Петру тем временем прибыл в царский стольный город много раньше их.
     Людей там было из разных сторон - видимо-невидимо. Как Петру прибыл, все уставились на него и ну спрашивать: какого царя это сын. Одни говорили, что Красного царя, другие - что Зеленого, третьи - Желтого; а королевские сыновья смотрели на него со злобой, потому что незнакомец был всех виднее и краше и приехал он отнять у них счастье. Вдруг затрубили трубы, и началась потеха.
     Царская дочь поднялась на стол из красного мрамора; одета она была вся в золото, украшена драгоценными камнями и сияла, как солнце; восседала царевна на золотом троне и держала в руке царскую корону; те. кто добивался этой короны, поочередно проносились мимо нее верхом подобно ласточкам, и пытались саблей выбить у нее из рук корону. Но как ударит кто корону, у того сразу же сабля ломается, а корона и не шевельнется.
     Не прошло и нескольких часов, как собралась у ног царевны целая гора сломанных сабель.
     Все собравшиеся дивились, почему юноша в медно-красном одеянии остался последним.
     Когда все остались ни с чем, пришпорил Петру-Пепел своего коня и, как молния, пронесся мимо девушки под той ее рукой, в которой держала она корону, а саблей ударил корону с такой силой, что она чуть не улетела в его запечный угол. Все, кто был там, хлопали в ладоши от радости, а царь выставил разное угощение и питье разное и наказал через три дня вновь собраться, снова попытать счастья, пока не найдется витязь, который три раза выбьет из рук царевны корону.
     На пиру только и было разговору, что о юноше в медных доспехах. Потом те, кто жил поближе, отправились домой, а те, кто подальше,- там остались. А наш Петру-Пепел воротился домой, или, вернее сказать, в свой запечный угол.
     Как вернулись домой его братья, принялись они рассказывать о том, что видели. Петру все помалкивал да слушал.
     Потом повели они разговор о том, как завязли в болоте, и если бы не явился тогда нарядный господин и не помог им, не смогли бы они оттуда вылезти. Тут Петру в своем углу давай смеяться и говорит им:
     - А я видел, как конь этого господина только дунул - и подтолкнул вас с вашей тележкой на три версты вперед.
     - Да откуда ты-то знаешь, бездельник? - спросили его братья.
     - Откуда? А я влез на курятник и видел все лучше вас. Еще рассказали братья, как состязались королевичи да царевичи, как старались выбить корону из рук девушки с золотыми волосами. Но кто ударял корону саблей, у того сабля тут же ломалась пополам, а корона не шевелилась. А напоследок явился господин - тот самый, что вытащил их из грязи,- и как ударил саблей по короне, так полетела она у всех над головами Бог весть куда.
     - И я видел того господина,- сказал Петру,- одет он был очень уж прекрасно, доспехи у него медные, горели они, словно пламя; с нашего курятника все видно!
     Братья, как обычно,- ну бранить его и от злости стали ломать курятник, приговаривая: мол, Петру только издевается над ними,- говорит, будто он видит с курятника лучше, чем они там на месте.
     На третий день, как назначено было, братья снова впрягли лошадей в тележку и в путь: лошадей не жалей - был бы кнут потяжелей.
     Как уехали они, Петру-Пепел вылез из своего угла и тоже отправился в путь-дорогу. Дошел до края деревни, вынул из-за пазухи серебряную уздечку, тряхнул ею три раза - мигом явился серебряный конь-красавец, сильный и горделивый; привез он Петру одежды, саблю и серебряную кольчугу; только одел их Петру - конь, как вихрь, донес его до царского стольного города. Там собралось множество народу, больше даже, чем в первый раз. Королевичи и принцы были одеты в вышитые золотом шелка, их кони били копытами и кусали удила, ожидая начала состязания.
     Но явился Петру на своем коне и затмил их всех своим блеском.
     Они смотрели на него с неприязнью, знали, что как он победил их в прошлый раз, так и на сей раз победит.
     И началось состязание, потеха с саблями; Петру снова остался последний. Как и в прошлый раз, кто ни ударит саблей о корону, сабля у него на куски разлетится, а корона и не шелохнется. Но когда пришел черед Петру, он так ударил саблей по короне, что искры посыпались, и полетела она далеко-далеко.
     Весь город дивился красоте и доблести этого юноши, и тут же прозвали его Красным Королем.
     А царь дал ему грамоту, как и в прошлый раз, - грамоту победителя,- и тут же приказал всем, чтобы снова собрались через три дня вновь помериться силами, и тогда уж будет объявлен победитель.
     Разъехался народ, а Петру-Пепел, или Красный Король, как прозвали его, снова вернулся в свой закуток, ожидая того дня, когда будет и на его улице праздник. Возвратились братья домой, начали они рассказывать, что видели, а Петру-Пепел объявил, что все знает лучше их; как стал говорить - братья только рты раскрыли: лилась его речь, словно он по книге читал.
     Спросили его братья: откуда он знает обо всем, что случилось? А он им:
     - Откуда? Я влез на свиной хлев и все увидел, а ежели бы все не видел, не мог бы вам рассказать.
     Разозлились братья, что он знает все лучше их, хоть они сами там были, и сломали свиной хлев, с которого Петру будто бы все видно было.
     Настал наконец третий, решающий день, отправились братья в царский стольный город, а Петру, как они уехали, вылез из своего угла, тряхнул золотой уздечкой, и явился чудесный золотой конь, повод и седло у него были из чистого золота, одежду, саблю, кольчугу и шпоры он привез тоже золотые. И когда надел их Петру и сел на коня, можно было подумать, что он не иначе как сын солнца, так сверкал он сам, и конь, и его доспехи.
     На этот раз собралось в городе еще больше народу, чем в прошлый раз, и все искали глазами Красного Короля, того, кто в первый раз был облачен в медные доспехи, а во второй раз - в серебряные; потому что знали все: только он один сможет выбить корону из рук царской дочери.
     Люди смотрели по сторонам и ждали, когда же приедет Красный Король, и говорили только о нем; и вот наконец он появился, и можно было еще издали видеть, как сверкают, точно солнце, его доспехи.
     В мгновение ока он был уже там. Все, кто собрался, хлопали в ладоши и кричали: «Да здравствует Красный Король!» Только сын Черного царя смотрел на него враждебно: он крепко любил царскую дочь и, как говорят, даже поклялся, что отдаст все отцовское государство, лишь бы добыть руку красавицы.
     Но девушка не обращала на него никакого внимания, потому что искала не только красоты, но и храбрости; а сын Черного царя ничем не взял: ни красоты в нем не было, ни храбрости, и это не давало ему покоя. Вот начались игрища, и Петру снова остался последним.
     Царская дочь, как взглянула на него, так и влюбилась, и он в нее тоже; и когда он подошел к ней, она надела ему на голову корону, спустилась к нему, взяла за руку и сказала, что любит его и только он будет избранником ее сердца. Потом прибыл отец девушки, дал им свое благословение; привел священника, тот и повенчал их перед всем народом, и устроен был царский пир, и все, кто там находился, были у царя гостями.
     А Петру призвал своих братьев и отца, отвел их в отдельный покой и сказал:
     - Я Петру-Пепел, ваш брат и ваш, батюшка, сын. Мне повезло, что я пошел тогда стеречь клевер: кони, что топтали наш клевер, принесли счастье и мне и вам.
     Братья упали перед ним на колени и молили его о прощении, а он их всех поцеловал и привел во дворец.
     И длилось веселье целую неделю, и радовались все, а больше всего радовалась царская дочь, что достался ей такой красивый муж. А царь, так как был он стар, передал правление своему зятю, прозванному Красным Королем, и тот правил милостиво и мудро долгие годы, а коли не помер, так и поныне живет.
===============
----------
Петря-дурак. (Румынские сказки)!!
..........
     Тогда это было, когда и в помине не было. Не случись оно в ту пору - не было б и разговору.
     Жил-был человек, и такие у него водились богатства, что он и счет им потерял. Двор у него был такой широкий-преширокий, что семь телег, запряженных семью парами волов, свободно по нему проедут и осями друг друга не зацепят.
     Домов, амбаров и сараев, конюшен, навесов и разных строений стояло на этом дворе видимо-невидимо. Земле ж его, виноградникам, садам, рощам и лугам конца-краю не было. Быков и коней, коров и свиней, овец да коз - хоть пруд пруди. Чего только у него не было!..
          Благословил того человека Господь еще и тремя сыновьями. Парни - один другого лучше: старшой звезд с неба не хватал, средний - и того меньше, а младший - Петря - дурак не дурак, а сроду так. Известное дело: меньшой, хоть тыщу лет проживи, все равно моложе всех в семье.
     Жил себе богатый человек да поживал, добра наживал, пока не пришел и его черед: от смерти никуда не денешься. И наказал он своим сыновьям по-братски разделить богатства и жить в мире и согласьи.
     - Гм, это что еще такое? - удивился Петря.- Как же делить все по-братски?
     - Как делить? - ответил старшой, парень посмышленей.- Проще простого. Берешь что-нибудь из отцова наследства и говоришь: «Это мне, это тебе, это ему»,- да только надо смотреть, чтоб все три доли были одинаковы. Понял?
     Все уразумел Петря.
     - Понятное дело,- отвечает.- Берешь, говоришь и смотришь, чтоб все три доли были одинаковы.
     Средний был тоже парень смышленый.
     - Так,- говорит,- и других, не обманешь, и сам в дураках не останешься.
     - Верно,- подхватил Петря. Теперь ему все стало яснее ясного.
     Устроили братья пышные похороны, как положено богачу, и давай делить по-братски наследство: «Это мне, а это тебе, а это ему».
     Только дело делу рознь, а иное хоть брось. Столько было у отца разного добра, что братья не знали, с чего начать и как делить. Стоят, разинув рты, и смотрят друг на друга.
     Была тут и еще трудность.
     - Так-то так,- сказал Петря.- Все наше как-нибудь разделим. Только куда я дену то, что на мою долю придется?
     - Верно,- согласились оба брата, парни смышленые.- Куда же мы денем нашу долю?
     Тут же и догадались братья, что делить перво-наперво надо просторный двор,- вот и будет у каждого место, куда свое добро девать.
     Как же делить двор?
     - Сколько мне, ровно столько и тебе, столько же и ему,- сказал Петря: он хотел в точности исполнить отцовский наказ.
     Тем более, что теперь Петря понимал, как по-братски делят наследство. Пораскинули они умом, и порешили: пусть старший берет себе правую сторону, Петря - меньшой - левую, а средний - середину.
     Встал Петря в левом конце двора, лицом к ним обоим, и пошли они навстречу друг другу, отсчитывая шаги: один мне, один тебе, один ему. Сошелся Петря со средним, грудь к груди. Вот и конец дележу. Так получил себе каждый место, куда сложить свою долю наследства. Остался еще кусок двора - от доли среднего до доли старшего, и чтобы не было раздора, старшие братья порешили разделить его между собой.
     - Ладно,- отозвался Петря.- Теперь у каждого своя равная доля. Давайте делить остальное.
     Хорошо,- отвечают братья. Тут они увидели, что куры бегают по всему двору, не считаются с межой и копаются, где им вздумается.
     Порешили братья разделить их: пусть живут каждая на своей части.
     - Одна мне, одна тебе, одна ему,- вот и дело сделано. Остался только петух. Что с ним прикажете делать? Один говорит - мне, другой - мне и третий - мне.
     - Отрубим петуху голову.
     Лучшего дележа и быть не могло. Отрубили голову и зажарили его на вертеле.
     - Стойте, братцы! - крикнул Петря.- Делили мы двор, я был с краю, теперь хочу быть посередке.
     - Ладно,- согласился старшой и схватил петуха за одну ногу, средний - хвать за другую. Досталась Петре гузка.
     Потом старшой ухватил петуха за крыло, средний за другое, и достались им крылья с грудкой. А Петря получил шею, на которой, как говорится, мяса до того много, что и съесть невозможно. Пошло дело как по маслу. Разделили они все, что было в доме и на дворе: уток и гусей, индюшек и свиней, коз и коней, быков и овец, разную утварь и остальные домашние вещи.
     Целыми днями только и слышно было: «Это мне, это тебе, это ему». Поделили они все по справедливости, как братья. Осталось им еще поделить дом, амбары и сараи, конюшни, навесы и прочие строения большого двора.
     - Вот это задача,- молвил старшой, самый смышленый.- Дом, правда, большой, просторный и красивый, да один. Как же его делить?
     - Верно, вот это задача,- задумался средний.- Как же дом разделить на три части?»
     Петря глядит то на одного, то на другого - удивляется.
     - Как делить? - спрашивает.- Да так же, как делили все: это мне, это тебе, это ему,- да смотри, чтобы доли были одинаковые.
     Судили-рядили братья, ломали голову, думали и так и эдак, да и решили, что иного не остается, как разобрать дом и амбары, конюшни и навесы, сараи и прочие строения и разделить их - это мне, это тебе, а это ему.
     Трудились братья, трудились, не ленились. День работали, два, три. Рук не покладали, пока не разобрали строения и не отдали каждому его долю.
     - Ай да молодцы! - сказал старшой, тот что посмышленей. Много было - мало осталось. Давай делить поля, сады, виноградники, рощи, луга да выгоны.
     - Давай,- говорит средний.
     - Пойдем,- говорит Петря; ему тоже стало ясно, что только это и осталось.
     Богатство делить - людей не примирить. Хоть и родные братья, а в чем не сойдутся, все равно подерутся.
     Вышли в поле братья и стали по своему обычаю считать шаги: «Один мне, один тебе, один ему».
     Виноградники по кустикам, сады по деревьям, рощи по дереву да по кустику - все поделили. А как пришли на выгон, где паслось стадо, так и запутались. Коров и телят разделить не так уж трудно: одну мне, одну тебе, одну ему, одного сюда, одного туда, а третьего еще дальше.
     Но что делать с быком? Один бык на все стадо! И был он такой красоты, что другого такого на всей земле не сыскать, хоть исходить ее из конца в конец: широкий в груди, крепкий в загривке, такой громадный бык, что насилу в ворота влезет. Голова у него маленькая, рога острые и длинные, а кто ему в глаза взглянет, того в дрожь бросит. У самых богатых царей не бывало такого быка.
     - Что же мы будем делать? - спросил старшой, который сразу смекнул, что с таким быком прославишься на весь мир.
     - Верно, что же мы будем делать? - спросил средний.- Петух петухом, а бык быком.
     И пошло: один говорит «да», другой «нет», этот гнет в свою сторону, тот - в свою.
     Каждому, видишь ли, хотелось заполучить быка себе и только себе. Началась бы тут потасовка, да смилостивился Господь и послал Петре хорошую мысль.
     Знаете что,- сказал он.- Посмотрим, какое кому счастье: построим каждый по стойлу и пустим быка: в чье стойло побежит, тому он и достанется.
     Быть по сему,- согласились старшие братья. Каждый из них, видишь ли, не сомневался, что сумеет так поставить дело, чтоб бык вошел в его стойло.
     Старшой, человек великого ума, разыскал знаменитых каменщиков и мастеров и велел им строить стойло на диво, с башнями да с украшениями.
     Увидит бык такую красоту и побежит без оглядки прямо к нему.
     Средний-то чем хуже? Вот он и постарался, чтоб стойло его было еще того краше да просторнее.
     А Петря-дурачок посматривает на них и глазами хлопает; никак не придумает, как за дело взяться. Все откладывает и откладывает работу.
     Торопят его братья, а он все одно твердит: «То моя забота, обо мне пусть у вас голова не болит».
     Выстроили старшие братья стойла, да такой красоты, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Вот они и стали Петрю поторапливать, чтобы он что-нибудь да выстроил. Что ему делать? Была пора, так не хватало ума, а время ушло, и ум пришел. Отправился Петря в рощу, срубил несколько деревьев и нагрузил три воза зелеными ветками. Поставил он на скорую руку шалаш из тех зеленых веток и покрыл его камышом. Братья со смеху подыхали, а Петря не нарадуется, на зелень глядя.
     Привели они быка и выпустили его на середину двора, между стойлами. Пусть, мол, сам себе выберет жилье. А было это в летний день. Мошки быку покоя не давали, со всех сторон нападали, а он головой трясет, хвостом обмахивается.
     Хоть и красив бык и могуч, у него обычай бычий, ум телячий: он не взглянул на башни да украшения, а походил туда-сюда по двору и пошел прямо к зеленому шалашу. И так в нем устроился, что раскаленным прутом его оттуда не выгнать.
     Стоят старшой и средний - дураки дураками и глазам не верят.
     - Ну и глупая скотина,- молвил старшой.- Глупая скотина, ничего с ней не поделаешь. Говорят же: дурак спит, а счастье в головах лежит.
     Пригорюнились братья, глядя, как радуется Петря на своего быка. Мало того что каждому хотелось иметь быка, обидно было, что достался он такому дурню. На что ему бык? Как он будет за ним ходить?
     - Слушай, Петря,- говорит однажды старшой.- Да-вай-ка сделаем с тобой хорошее дело.
     Отдай мне быка, а я тебе четвертую часть своего богатства дам.
     - Нет, ты мне его отдай, оставлю тебе столько же! - кричит средний.- Мы тоже не лыком шиты.
     А Петря, сбитый с толку, глядит то на одного, то на другого. Он и рад был отдать быка, да не знает кому: разделили-то все по-братски, и доля старшего была равна доле среднего.
     - Ничего тут другого не придумаешь, братцы,- сказал Петря,- кто больше даст, тот быка и получит.
     - Бери половину! - кричит старшой.
     - Я тоже даю половину! - вопит средний.
     - Даю три четверти! - снова кричит старшой.
     - И я даю столько же! - упрямится средний.
     - Даю все!
     - Я тоже.
     Вот не было печали, так черти накачали. Хоть и братья, а никак не поделят. Скажи старшой, что отдаст сверх всего и шапку, отдал бы свою и средний. Бык должен непременно остаться у Петри, иначе не быть миру и согласию. Правда, согласия и так не было. Стоило Петре показаться с быком на выгоне, как начиналась перепалка. Средний глядит на быка, а старшой сердится и кричит:
     - Смотри не смотри - все равно не твой.
     - Да и не твой,- вторит ему средний.
     Один - слово, другой - слово, вот и ссора готова. Наступает ночь, а братья все поносят друг друга. А если средний не смотрел на быка и делал вид, будто не замечает его, старшой выходил из себя и кричал:
     - Ослеп, что ли? Не видишь быка?
     - Хватит того, что ты его видишь,- отвечал средний, и опять начиналась перебранка.
     - Разнесчастная моя головушка,- думает Петря.- Беда мне с этим быком. Что бы такое придумать, чтоб сбыть с рук? Говорил я, что надо его зарезать».
     Только реши он зарезать быка - не сносить бы ему головы: братья разорвали бы его на мелкие куски.
     Пойду-ка на рынок и продам его тому, кто больше заплатит,- решил Петря.- Лишь бы отделаться.
     Сказано - сделано.
     Вывел он быка однажды на выгон, да не остановился у стада, а повел в город продавать. Петря в город! Вот не было еще печали! Был Петря деревенским дурнем, захотел стать городским.
     Понятия не имел он, что такое ярмарка, как продают и покупают, как торгуются. Слышал Петря где-то, что на ярмарке ходит видимо-невидимо народу, а еще больше там разговоров - один спрашивает цену, другой отвечает и уступает, если ему не дают, сколько запросил.
     - Ничего, я тоже из ученых,- подумал про себя Петря.- Не так-то просто меня околпачить».
     Идет он проселком, не торопится, как человек, которому спешить некуда. Впереди шествует бык, а он за быком. Бык нет-нет да замычит, а Петря то посвистит, то в листочек поиграет.
     Вот идут навстречу люди с ярмарки.
     - В добрый час, братец,- говорит один, поречистей.- Хорош бык! В город ведешь? Продавать? Сколько же ты просишь?
     - Держись, брат, не горячись,- отвечает он встречному.- Прошу за быка тысячу лей, сто денежек и десять монет. И прошу я столько, чтоб было с чего скостить.
     - Деньги большие, да и бык хорош...- говорит путник. Только он покупать не собирался и пошел своей дорогой. Долго ли идет Петря, коротко ли, навстречу другой. «Что же, на то и ярмарка,- думает Петря.- Одни уходят, другие приходят».
     - Красивый бык,- говорит другой прохожий.- Продаешь? На ярмарку ведешь? Много ли просишь?
     - Девятьсот девяносто девять лей, девяносто девять денежек и девять монет,- отвечает Петря.
     Знай, мол, наших, мы тоже торговаться умеем. Посмотрел на него путник искоса, да и пошел своей дорогой.
     Долго ли, коротко ли - прошел третий путник, потом четвертый, потом еще и еще. Много их повстречал Петря. Все хвалят быка, цену спрашивают, а Петря, как человек бывалый, все сбавляет да сбавляет цену, пока и сбавлять нечего стало.
     Закручинился Петря.
     - Горе мне с этим быком,- думает.- Все спрашивают, да ни один не торгуется. Что за бык такой, что никто его купить не хочет? Хоть даром отдавай быка, лишь бы от него отделаться!»
     Нашелся наконец и настоящий покупатель. Стал он вертеться около быка, обошел его со всех сторон, осмотрел ему грудь и говорит:
     - Красивая грудь! Взглянул на загривок:
     - Загривок редкой красоты.
     Потом полюбовался головой и рогами и говорит:
     - Вот это я понимаю - голова, вот это - рога! Сколько же тебе дать за него?
     - Одну лею, одну денежку и монету,- отвечает Петря.- Больше скостить не из чего.
     - Скажи толком,- отвечает тот,- брось шутки шутить. Слишком уж хорош твой бык, чтобы продать его за гроши. Или ты меня принимаешь Бог весть за кого?
     - Так вот оно что,- обрадовался Петря.- Вот почему никто не покупает быка: слишком он красив. Все боятся, как бы не нажить себе дома таких же неприятностей, как у меня».
     - Придешь после,- говорит он покупателю,- договоримся.
     Пошел человек своей дорогой. А Петря тут же ухитрился - рог быку обломал. Теперь поди скажи, что бык красив собой.
     - Хорош бык,- говорит один прохожий.- Только жалко, одного рога нет.
     И опять изловчился Петря, налег и быку второй рог сломал. Пусть не бросается в глаза людям.
     Ведет он дальше безрогого быка. Сам шагает гордо, задрав нос, вот, мол, какое дело сделал!
     А путники теперь идут своей дорогой, не спрашивают больше, продает ли он быка и за какую цену. «Не по вкусу им уши быка,- думает Петря,- их за версту видно».
     Подумал да и обрезал быку правое ухо, потом левое, а затем и хвост, чтобы у быка ничего не висело.
     Жалко было смотреть на бедного быка, так он его искалечил. А Петря все выше задирает нос, шагая за скотиной.
     Теперь никто не скажет, что бык красив, не будет из-за него ссоры да драки. Все так, только никто уже не спрашивал Петрю, сколько он за быка просит.
     А проселок, как всякая дальняя дорога, шел то полями, то садами, то лугами, а то по рощам и лесам. Долго ли, коротко ли - приходят они в дремучий лес. Остановился тут бык под старым суковатым деревом, опустился на землю - и ни с места!
     - И на том спасибо,- говорит Петря.- Устал я, да и спешить некуда. Всегда оно так, когда в город отправляешься: идешь, пока не остановишься, потом опять идешь и опять отдыхаешь. Времени много, когда у человека нет другого дела.
     А время клонится к вечеру. Поднялся тут такой ветер, что весь лес зашумел.
     Сидит Петря под старым, суковатым и, должно быть, дуплистым деревом, а оно скрипит да поскрипывает. Скрипит - и кажется, словно в дупле кто-то мошной с деньгами позвякивает. Прислушался Петря. До того ему хотелось от быка отделаться, что он готов был его продать хоть первому попавшемуся дереву.
     - Диво какое,- подумал Петря.- А вдруг это дерево заколдованное? Вдруг не скрипит, а по-человечьему говорит».
     - Эй, дерево, может, купишь у меня быка, раз он тут остановился!- прокричал дурак.
     - Скрип, скрип,- отвечает дерево и качается под ветром, а из дупла опять слышится, будто кто-то мошной с деньгами трясет.
     - Как, как ты сказало? - переспрашивает Петря.- В среду? Купишь быка, а деньги отдашь в среду?
     - Скрип, скрип,- снова отвечает дерево.
     - Ладно, в среду так в среду,- соглашается Петря.- Бывает, отдают же люди товар в долг. Невелика беда, подожду до среды. Слово мое закон: за быка причитается одна лея, одна денежка и одна монета.
     В среду приду должок получить.
     - Скрип, скрип, скрип,- отвечает в третий раз дерево.
     Теперь Петря мог спокойно воротиться домой. Так он и сделал. Идет не спеша, как всякий, кто дело справил, теперь ему и забот нет.
     И попало же ему от братьев!
     Слов нет, старшой сначала был доволен, что средний не увидит быка, средний - что старшой перестанет на него любоваться; кроме того, оба радовались, что не видать его больше и Петре, а тот радовался, что ссоре конец.
     Но когда братья узнали, кому Петря продал быка, они накинулись на него как бешеные.
     - Слыханное ли дело! - кричат.- Шут гороховый! Прямо как дурак в сказке. Поговорил с деревом у дороги, бросил эдакого быка и твердит, будто продал.
     - Положитесь на меня, я знаю, что делаю,- отвечает им Петря, уверенный, что получит за быка ровно столько, сколько запросил.
     Вот и отправился он в следующую среду за деньгами. А дерево все твердит свое: скрип, скрип. Вокруг валяются бычьи кости - волки его, стало быть, съели.
     - Что ты говоришь? - спрашивает Петря.- Опять в среду на той неделе? Быка, я вижу, ты сожрало, одни косточки остались, а денег все не платишь. Ну, хорошо, пусть будет по-твоему. Подожду еще, раз уж сговорились, что отдам быка в долг. Только в будущую среду приду не с пустыми руками, а с топором. Так и знай! Отдашь деньги - хорошо, не отдашь - уложу тебя за милую душу, словно никогда ты и на ногах не стояло.
     Сказано - сделано. Приходит он в следующую среду с топором, да еще с каким! А дерево все скрипит да Скрипит. Затянул тут Петря пояс потуже, засучил рукава, размахнулся - и бух топором по дереву. Что же! Кого слова не берут - с того шкуру дерут.
     А в дереве было дупло. Какой-то богатей, Бог весть почему скрываясь от своих врагов, спрятал в этом дупле свое золото, так как не мог унести его с собой. Надеялся, должно быть, вернуться незаметно и забрать его, да только не пришлось.
     Треснуло дерево под ударами топора, и посыпались тут золотые монеты, блестящие, новенькие. Сверкают, будто только что отчеканены.
     - Вот это другой разговор,- сказал Петря,- глядишь, и столкуемся. Плохо только, что мелочи у тебя не видно, да ладно, как-нибудь разойдемся.
     Взял он из кучи один золотой и отправился домой; думал разменять его, отсчитать себе одну лею, одну денежку и одну монету и честно возвратить сдачу.
     Онемели от удивления братья, старшой и средний, услышав про деньги. Догадались, что в дупле был клад и что Петря по глупости своей взял только один золотой.
     - Господи, ну и дурень же ты! - говорит старшой.- Дерево-то с тобой не торговалось, оно велело тебе прийти в среду и забрать все деньги, какие найдешь.
     - Должно быть так», - подумал Петря. Ведь дерево и впрямь с ним не торговалось.
     - Там денег хоть пруд пруди, - пояснил он братьям.
     - Много ли, мало, сколько будет - все наше,- решил средний брат.- Бык-то один, его не разделишь. Мы тебе отдали его, на счастье, а счастье - вот оно и пришло. Теперь мы поделим золотые по-братски, как наказал отец, царство ему небесное: «Один мне, один тебе, один ему».
     Согласился и Петря: «Как наказал перед смертью отец, так тому и быть».
     Запрягли братья быков и отправились за кладом. У каждого воз, чтобы погрузить свою долю.
     Едут они шагом - на быках, ничего не поделаешь. Наконец приехали. Стали считать да все поглядывают, чтоб друг друга не обмануть и в дураках не остаться. Потом передохнули, словечком перекинулись. Вечером отправились, а чуть свет, глядь, возвращаются домой с полными возами.
     Стали попадаться им навстречу люди. Видит старшой - целая вереница телег навстречу едет.
     - Заметят, не приведи Господь, наши деньги, убьют и отберут все. Не будем же дураками; если спросят, ответим, что в телеге кукуруза, просо либо ячмень для птиц.
     - Так и сделаем,- согласился средний.
     Подъезжают они к путникам, здороваются, те спрашивают, куда, мол, едут и что везут.
     - Кукурузу,- соврал старшой.
     - Просо мелкое везем,- соврал средний.
     Петря - тот в жизни не врал и врать не умел. Вот он молчит, не знает, что ответить: братьев ведь тоже боязно сердить. И сказал он, как та дуда, что и туда и сюда.
     - Везем мы изрядные деньги, только старшой велел говорить, будто это ячмень для птиц.
     - Что же, дай тебе Бог изрядные деньги за этот ячмень,- пожелали путники и поехали своей дорогой.
     Добрались братья до дому и что же увидели?
     В телеге старшего была одна кукуруза, у среднего одно просо, и только в Петриной телеге оказались золотые, которыми он нагрузил свою телегу в лесу.
     Остались братья с носом. Стоят и смотрят друг на друга. Только умный человек всегда найдет выход.
     - Вот оно, как бывает, когда везет,- говорит старшой.- Какой прок от этой кучи золота, если бы нечего было есть? Господь позаботился, чтобы не помереть нам голодной смертью: одному дал кукурузу, другому мелкое просо, третьему деньги. Теперь надо все разделить по-братски: одну долю мне, одну тебе, одну ему.
     - Как наказал отец перед смертью,- подхватил Петря. Он уже понимал, что к чему.
     Собрались они было делить - да нечем. Ищут, туда-сюда, копаются в вещах, переворачивают все вверх дном - нет, не находят мерки.
     - Иди, братец, к соседям,- говорит Петре старшой,- к попу хотя бы, и попроси у него мерку до вечера. Смотри только не проговорись про деньги, не то жадный поп выследит нас и оставит ни с чем.
     - Кому ты это говоришь? - отвечает Петря.- Положитесь на меня, как на каменную гору. Уж я сумею попа околпачить.
     И тут же отправился,- одна нога еще на пороге, а другая уже у поповой калитки.
     - Дай нам,- говорит,- мерку до вечера. Вернем с лихвой.
     Только не думай, что мы деньги мерить будем. Делить хотим кукурузу, просо и другую мелочь. Дал поп мерку, а сам задумался.
     - Тут что-то нечисто с этим разговором о деньгах,- думает.- Покойник был человек богатый; что, если он оставил клад и братья делят его моей меркой? Никто не знает, где найдет, где потеряет. Да уж ладно, займусь своими делами».
     Только отмерили братья по мерке-другой, затявкала собака: поначалу редко, потом чаще, злее, а потом так залаяла, будто кто совсем близко подошел. Ясно стало братьям, что кто-то ходит около дома и, видно, уйти не хочет.
     - Опять ты, Петря, какую-нибудь глупость сболтнул,- говорит старшой.- Боюсь, поп за нами следит. Не к добру лает собака. Поди-ка посмотри, что там такое.
     Кинулся Петря в сени и застыл, разинув рот. Что еще там такое?
     Не в силах был поп совладать с собой, да и решил выследить братьев. Полез через забор, почуяла собака и кинулась на него, тянет попа вниз, а он хочет спрыгнуть назад, да не может. Испугался поп до смерти, растерялся и угодил на острый кол. Сидит, дрыгает что есть силы ногами, руками машет.
     - Господи,- крикнул тут Петря и поспешил, добрый человек, помочь попу, с кола его стащить.
     А поп дергается, как полоумный, и чем больше дергается, тем глубже на кол садится. Прибежал Петря, а поп уже при последнем издыхании. Только и успел Петря слова поповы услышать:
     - Спаси мою грешную душу, сынок, никогда больше не буду в чужие дела лезть.
     И вправду не пришлось ему больше лезть: тут же помер. Прибежал Петря к братьям и кричит:
     - Беда! Поп помер на колу, а люди скажут, что это мы его погубили!
     Средний испугался до смерти, схватил мешок с деньгами - да и собрался дать тягу.
     - Стойте, братцы! - кричит старшой, который был посмышленей.- Ополоумели вы, что ли? Обсудим-ка лучше все толком, а то поспешишь - людей насмешишь.
     Сначала снимем попа и притащим сюда; потом вобьем в дверь крюк и повесим его. Люди и подумают, что поп пришел воровать, испугался, что поймают, да и повесился на двери.
     - Верно,- ответил средний и успокоился.- Притащим попа, вобьем крюк и повесим его.
     Так они и сделали и тут же пустились наутек. Старший схватил мешок с деньгами, средний - другой, а Петря - мешок с Мелким просом; не умирать же с голоду в дороге.
     - Притяни дверь за собой, дурень! - на бегу крикнул Петре старшой.
     - Притянуть дверь за собой? Как же ее притянуть?» - думает тот в недоумении. Бросил он мешок, снял дверь с петель, взгромоздил ее вместе с попом себе на спину да и отправился вслед за братьями. А те неслись сломя голову, будто от пожара спасались.
     Бежали они, бежали, пока не достигли густого леса. Тут их и застигла ночь.
     - Тьфу ты, наказанье Господне! - крикнул старшой, увидев Петрю с дверью да с попом на спине.
     Лес - такой темный и густой, что даже жутко становится. И будто уж слышится щелканье волчьих клыков, медвежий рык и вой других голодных зверей. Того и гляди, накинутся и растерзают братьев в клочья. Мертвого попа только тут не хватало... Кто знает, что еще может выкинуть мертвый поп!
     Петря и так с ног валился.
     - Что же тут такого,- отвечает брату,- брошу я его - вот тебе и вся недолга.
     - Боже упаси! - кричит средний.- Оставим его здесь, а ну как он отвяжется и припустится за нами?
     - Верно,- говорит старшой.- Ночью мертвецам вольная воля. Держи его при себе и не давай ему спуску.
     Идут они дальше: старшой впереди, второй - за ним, а третий - сзади. Трудно и боязно им идти по темному лесу. Шагают, а куда - сами не знают. Устали, ноги еле волочат.
     Что тут поделаешь? Отдохнуть бы - да боятся и того, и сего, и всего. Мало ли что может случиться ночью в темном лесу!
     Только умные люди нигде не пропадут. Нашли они большое ветвистое дерево, полезли на него и устроились на ветвях отдохнуть. Кто знает, может, и поспать удастся?
     - Гляди в оба,- говорит Петре старшой.- И не смей спать. Стой на страже и, как кто появится, сразу нам говори. Да за попом следи, чтоб пакость какую не натворил. Придет наш черед - мы станем на страже, а ты поспишь.
     Поставил тут Петря дверь на ветки и прислонил ее к дереву, пощупал, хорошо ли вбит крюк, держится ли веревка на поповой шее.
     - Не ваша это забота,- отвечает он братьям.- Обо мне пусть у вас голова не болит. Спите спокойно, как дома на печи. А я глядеть буду.
     Насторожился Петря, что твоя кошка, стоит, по сторонам поглядывает, вперед-назад, влево-вправо, застыл, едва дышит. Вдруг слышит, будто невдалеке шелестит. Видит - появляются какие-то тени. Одна, другая, третья, двенадцать и еще одна - всех тринадцать.
     А это были разбойники - двенадцать, с главарем - тринадцать. И несли они драгоценности, шелка, бархат да иные драгоценные вещи, награбленные Бог весть где. Остановились они под ветвистым деревом отдохнуть и попировать. От страха у братьев стало сердечко с кулачишко.
     - Конец нам,- шепчет старшой.- Схватят нас и отберут мешки с золотыми.
     - А то еще и придушат,- добавляет средний.
     - Или на ветке повесят,- шепчет Петря.
     Конечно, приятного мало сидеть на дереве, если под ним отдыхают разбойники - двенадцать, с главарем - тринадцать.
     А разбойники стали собирать хворост да сушь для костра. По лесу шныряют, ветки собирают; набралась гора для разбойничьего костра. Долго ли, коротко ли, зажгли они костер.
     - Ой,- шепчет Петря,- задушат нас дымом, спалят огнем.
     - Молчи, осел! - ругает его старшой.- Еще выдашь нас.
     - Накличешь на нас беду,- добавляет средний. Прошло немного времени.
     - Братцы,- говорит Петря,- дым в горло попал, першит очень.
     - Молчи! - сердито шепчет старшой.
     - Братцы,- пристает Петря,- меня икота одолевает.
     Хоть среднему и жаль кулака, все же дал дураку тумака.
     А разбойники тем временем зарезали барана и стали жарить на вертеле, даже шкуры не содрали. Повалил густой дым от паленой шерсти.
     - Задыхаюсь, братцы,- шепчет Петря.
     Стукнул его старшой, стукнул и средний, а сами уж тоже задыхаются.
     Разбойники ограбили церковь и вместе с драгоценностями утащили и мешок ладана. Церковь грабить грешно, некоторые из разбойников и раскаялись. Чем бы усмирить Божий гнев? Богу, известное дело, нравится запах ладана. Вот они и взяли по горстке ладана да и бросили в огонь. Какое поднялось благоухание! Весь лес запах ладаном.
     - Братцы, сейчас чихну. Не могу больше, ей-Богу, чихну! - шепчет Петря.
     Не успели братья отвесить ему положенных тумаков - Петря как чихнет! Лес задрожал. Задрожала и дверь с попом; выпал из замочной скважины ключ и скатился прямо на разбойников.
     Екнуло сердце у старшого и среднего. А разбойники вскочили на ноги, и все двенадцать, с главарем - тринадцать, задрали головы вверх и стали разглядывать дерево, откуда послышался чох и упал ключ.
     Ну, теперь держись!
     Глядели разбойники вверх, глядели, пока затылки не заболели, ничего не увидели: внизу-то от костра светло, а на дереве дым да темень - хоть глаз выколи.
     - Ну и дураки же вы, как погляжу,- говорит один из разбойников. Был он поумней и Бога боялся.- Это запах ладана поднялся к небесам, святой Петр чихнул от радости и бросил нам ключ от райских врат. Пусть, мол, каждый входит в рай, когда вздумает.
     - А может, он, собачье сердце, захотел стукнуть нас ключом по голове? - шепнул другой, потрусливей.
     И то может быть,- сказал третий.
     - Возможно,- согласились и остальные. Забеспокоились тут грешники.
     - Братцы,- говорит опять Петря.- Дверь с попом падает, сил нет ее больше держать.
     Только он это сказал, дверь с попом выскользнула из рук - бух! - прямо на несчастных грешников.
     - Пропали наши головушки! - завопили те.- Вот сам святой Петр с вратами рая в придачу.
     Охватил разбойников ужас. Разбежались они в разные стороны и оставили под деревом зажаренного барана, драгоценности, шелка, бархат и прочие дорогие вещи, да и мешок с ладаном,- одним словом, все, что награбили, Бог весть где и когда.
     - Ха-ха-ха! - смеется Петря.- Ну и торопились же они. Смеются и братья, старшой да средний. Понравилось им, видишь ли, как бегут разбойники; у кого коленки задраны до носа, у кого пятки у самого затылка.
     Видят братья - нет разбойников. Слезли они с дерева и давай подбирать узлы. Только где уж там делить по-братски. Нагрузились старшой и средний драгоценностями, шелками, бархатом и прочими дорогими вещами, сколько мог каждый унести. А Петря? У него платье хоть и новое, да нрав старый. Вытащил он из-за пазухи нож, отрезал себе кусок жареной баранины и принялся ее уписывать так, что за ушами трещало. Уж очень он проголодался. Ест и ни о чем не думает, ничего не слышит и не видит.
     Наелся Петря, осмотрелся - глядь, а он один!
     Побоялись братья, что разбойники, не приведи Господь, опомнятся и вернутся обратно,- вот и убежали прочь.
     Остался Петря один, один с попом.
     - Бедный поп,- молвил он.- Что там ни говори, а после смерти сделал ты христианское дело. Не брошу я тебя, как язычник, на съедение воронам, орлам да лесным зверям.
     Петря был добрым христианином. Стал он копать ножом яму - схоронить попа.
     - Бедный ты, бедный,- думает Петря,- умер ты без свечки, никто не оплакивал тебя, не спел тебе отходной.
     Покурю я, по крайней мере, над тобой ладаном, и душа твоя вместе с дымом перейдет на тот свет».
     Взял он мешок с ладаном и высыпал его на горящие угли, оставшиеся от разбойничьего костра.
     Тут уж дым в самом деле поднялся до самого рая, где сидел святой Петр. И знал святой, что жег ладан человек с чистым сердцем.
     Не долго думал он, взял да спустился с неба и предстал перед Петрей. А тот сидит себе на пне и любуется, как дым от ладана вверх поднимается.
     - Здравствуй, сынок,- говорит святой Петр приветливо, по-стариковски.- Каково поживаешь?
     - Да так,- отвечает Петря, не сводя с него глаз,- сижу на этом пне. Наелся досыта, братьев ветер да грехи тяжкие унесли, попа я схоронил. Делать мне больше нечего, вот и сижу.
     - Правильно поступаешь, сынок,- говорит святой Петр.- Человек мается-мается, ему и отдых полагается. А Господу Богу понравились твои дела, и послал он меня похвалить тебя от его имени.
     - Покорно благодарю,- отвечает Петря и привстает со своего пня.
     - А еще приказал мне Господь,- продолжал святой Петр,- сказать тебе, чтобы ты попросил у него чего-нибудь. Хочет он исполнить любое твое желание.
     - Да я ничего не прошу, нет у меня никаких желаний,- отвечает Петря, не задумываясь.
     - Нельзя так, тезка,- стоит на своем святой.- Против Бога идти никто не может. Раз он говорит: проси - нужно просить, говорит: бери - нужно брать.
     - Ну, если это дело подневольное, так чего же ты у меня спрашиваешь? - отвечает Петря.
     - Не грубиянь, братец,- говорит райский ключник с укором,- проси, каких хочешь богатств - все у тебя будет.
     - Да их у меня и так хоть пруд пруди. Не знаю, куда девать; беда мне с этим богатством.
     - Ну, тогда проси здоровья.
     - Да разве не видишь, каков я? - отвечает Петря.- Как можно просить то, чего имеешь сполна!
     - Так проси долгой жизни,- настаивает святой.
     - Вот еще,- возмутился Петря.- Кто же кота в мешке покупает? Выпросишь, а потом пожалеешь.
     - Тогда проси счастья! - воскликнул святой Петр, теряя терпение.
     - А кто счастливее меня? - опять отвечает Петря.- Оставь меня, каков я есть. Лучше все равно быть не может.
     Святой Петр не хуже всякого другого знал, что такое приказ начальства. Подошел он к Петре и шепнул ему ласково на ухо:
     - Да проси же себе, дурень, жены и детей, да чтоб дом был, как у порядочных людей.
     - Ой! - воскликнул Петря и отступил на три шага,- Не стыдно тебе, старому человеку, соблазнять меня? Такое не просят, оно само приходит в свое время. Женитьба не гоньба - поспеешь.
     Видит святой Петр, что с ним не сладить. Нахмурился и заговорил по-другому:
     - Ты что, человече, не понимаешь, что это - приказ? Божьему повелению надо подчиняться,- добавил он строго.
     - Ну, раз приказ,- отвечает Петря,- делать нечего. Пусть это будет на твоей совести. Попрошу я... Чего же мне попросить? Дай-ка я попрошу комариную волынку,- сказал он, чтобы запросить, чего и достать нельзя.
     Да только не знал он, бедняга, что Бога обвести вокруг пальца невозможно. Что ни проси у Бога - он даст тебе то, что ему заблагорассудится.
     Отошел святой Петр в сторону и тут же вернулся с комариной волынкой. И до того она была тонкой, что глазами не разглядишь, до того легкой, что в руках не чувствуешь.
     - Вот тебе, парень, волынка, какую ты просил. И знай, что тот, кто играет на ней, и тот, кто слушает, забывают и голод, и жажду, и заботы, и усталость, и страдания. Кто услышит, тому жизнь раем покажется, и будет он плясать до упаду. Вот оно как...
          Сказал это святой Петр, да и был таков.
     Петря смотрел, разинув рот, то на место, где только что стоял святой, то на волынку, которую почти не видел и в руке не чувствовал, и никак не решался поднести ее к губам.
     - Вот у меня и волынка,- сказал Петря.- Только не знаю, что мне с ней делать.
     А тем временем волки учуяли запах зажаренного барана и стали собираться под деревом. Долго ли, коротко ли, видит Петря - окружили его волки со всех сторон и глазами сверкают. А волки были большие и щелкали зубами - вот-вот разорвут и съедят молодца.
     - Погодите же,- думает Петря,- вы у меня выпляшетесь. Проголодались? Сейчас накормлю».
     Надул он волынку и стал играть, как умел.
     Посмотрели бы вы, какие тут начались чудеса. У Петри страх как рукой сняло, а волки сразу подобрели, замахали, как щенята, хвостами, потом принялись плясать, прыгать, кувыркаться и всякие выкрутасы выделывать, как в сказке... Любо-дорого глядеть!
     Отправился Петря в путь и все продолжает играть на волынке. Захотелось ему из лесу выбраться в поле, к людям. Одному ведь и в раю жить скучно... Один и дома горюет, двое и в поле воюют.
     А волки идут за ним, подпрыгивают, кувыркаются и выделывают разные штуки.
     На заре вышел Петря из леса и увидел впереди поля, сады, луга - словом, и деревня недалеко.
     - Так,- подумал он,- было хорошо, теперь еще лучше будет».
     Перестал он играть, а волки испугались света и побежали обратно в темную лесную чащу. Что же Петре делать? Куда податься?
     Пошел он полем между селами и лугами, а где и прямиком. Долго ли, коротко ли, приходит Петря в деревню и останавливается у попа. Знает крестьянин, что поп на селе боярин.
     - Здорово живешь, батюшка.
     - Здравствуй, сын мой. Откуда и куда?
     - Из дома я, батюшка, да вот не знаю, откуда и куда отправился, где был, куда прибыл и куда дальше идти...
          Поп, человек себе на уме, сразу смекнул, что имеет дело с дурачком-простачком, который сам не знает, чего хочет, и не ведает, где голову приклонить.
     - Такой-то мне и нужен,- думает про себя поп.- И не отсюда он и не оттуда, а будет сидеть, куда посадят».
     - Иди ко мне служить, сын мой,- говорит.- Работы немного, плата хорошая. Утром встанешь, конюшни почистишь, а потом сиди сложа руки. Поведешь скотину на водопой, дашь ей корму, и опять делать нечего. Наколешь дров, разведешь огонь на кухне, и опять сиди себе. Потом коз на пастбище выгонишь и целый день заботы не ведаешь. И за все это я дам тебе в год семь коз с козлятами и козла рогатого, чтоб ты из дома моего ушел богаче, чем пришел.
     - Что ж, послужу тебе, батюшка,- отвечает Петря. Стал он у попа служить, чтоб хоть как-нибудь пристроиться.
     Утром сделал Петря все, что полагалось, и хотел было отдохнуть, да некогда. Потом вывел он поповских коз на выгон, и тут началось...
          Только привел их на выгон, козы разбежались, будто черти за ними гнались. Одна лезет на скалы, другая прыгает в яму, третья через плетень в зеленую капусту соседа. Не зря сам черт козу у ворот рая стережет. Бегает бедный Петря, высунув язык, за козами то вверх, то вниз, то в ту сторону, то в другую, не может собрать их в одно место.
     - Ладно,- говорит он, измаявшись.- Не умней же вы волков. Сейчас вы у меня напляшетесь.
     Вынул Петря волынку и заиграл. Как будто кто-то за веревочку потянул коз с козлятами да козлами рогатыми к Петре. Собрались они вокруг и давай плясать, как только козы умеют. Где уж тут думать про голод и жажду!
     От прыткой козы ни забора, ни запора. А тут успокоились они, пляшут, только бороды козлиные да уши трясутся. Сидит Петря весь день до вечера под широколистой липой, играет козлам, а они ласково поглядывают на него и прыгают.
     Только вечером, когда Петря перестал играть и вернулся со стадом домой, козы были до того голодны, что набросились, как саранча, на попову изгородь и всю обглодали.
     На второй день и третий день опять то же.
     - Слушай, батюшка,- говорит попадья, добрая жена, из тех, что мужа сводят с ума,- нечистое дело с этим слугой. Не возьму в толк, что творится с нашими козами. Приходят они с поля голодные, все меньше дают молока и обглодали весь наш плетень.
     - Кажется мне, неладно что-то,- отвечает ей муж. Был он поп, жил в Божьем страхе, вот и соглашался во всем с женой, лишь бы мир в доме царил.
     - Последи-ка за ним и узнай, что к чему,- требует попадья.
     Он говорит - нет, она говорит -да. Спорили они, спорили - только все равно вышло так, как хотелось жене. Да иначе и быть не могло. Рано утром встал поп и пошел на выгон. Спрятался в кустах, чтобы выследить Петрю и поймать его с поличным.
     Разнесчастная его головушка! Заиграл Петря на волынке, а козы с козлятами да с козлами рогатыми принялись плясать. Но пуще всех плясал поп, ведь душа-то у него человеческая. Трясутся козлиные бороды, но еще сильнее трясется попова борода. Жалко глядеть на бедного попа. Только не чувствовал он шипов, не сердился на Петрю, потому что чудесная волынка радовала и успокаивала его душу. Глядит поп на Петрю, прыгает все да приговаривает:
     - Отдам за него, ей-Богу, отдам!
     Была у попа одна-единственная дочка, девушка красоты неописуемой, и решил он отдать ее за Петрю. Где же найти ему другого такого зятя!
     Плясал поп целый день и не жаловался, хоть бы трое суток этот день тянулся.
     А вот как вернулся домой в разорванной рясе, со спутанной бородой и весь исцарапанный... начался тут другой разговор. Лучше бы и не вспоминать о нем.
     - Взгляни на себя, какой же ты мужчина, какой ты поп! - ругает его попадья.- Выставил тебя дурачок на посмешище перед всей деревней, дети и те над тобой потешаются!
     - Да уймись ты, женщина, попридержи язык,- отвечает поп.- Ничего-то ты не понимаешь. Посмотрю я, каково тебе будет, как заиграет он на своей волынке. В церкви - и то пустишься в пляс.
     - Кто, я? - кричит попадья.- Как бы не так! Плясать, когда не хочется!.. Посмотрела бы я... Лопну, а не сдамся и в пляс не пущусь. Не такая я тряпка, как ты.
     - Ладно,- говорит поп.- Посмотрим, какая в тебе сила. Вот вернется, попрошу его поиграть. Тогда и увидим, будешь ли ты так ерепениться.
     Не смогла попадья отказаться. Решили они тут же попросить Петрю поиграть, как придет с козами домой. Хоть и была попадья уверена, что плясать не будет, да только чем ближе становилось к вечеру, тем больше кручинилась.
     - А что,- думает, - если у этого дурачка какая-то чертовщина? Не хотелось бы срамиться».
     Стала она подумывать, где бы спрятаться, а тут и стадо, слышно, идет. Куда же ей деваться? В бочку какую-нибудь залезть? Уж очень неудобно в бочке сидеть.
     Поднялась она скорей на чердак, открыла сундук, где хранила пряжу, прыгнула в него и опустила крышку. Лежит не дышит.
     Да только и здесь настигла бедную женщину волынка. Как заиграл Петря на волынке, давай тут попадья ворочаться. Ворочалась она в сундуке что есть мочи, да так, что сундук запрыгал: трах-трах, бах-бах. Допрыгал сундук до чердачной лестницы и - бах! - свалился прямо в сени.
     - Отдам за него, ей-Богу, отдам,- кричит попадья, готовая отдать дочку за Петрю.
     И устроили они знаменитую свадьбу, как полагается в поповском доме. Так стал Петря хозяином, со своим домом и двором; появились у него и дети.
     А когда случалась в семье какая беда или что не так выходило, брал Петря волынку, принимался играть, и все опять налаживалось.
     Тут и сказке конец. Кто ее дальше знает, тот пусть и продолжает.
===============
----------
Победитель змеев. (Румынские сказки)!!
..........
     Тогда это было, когда и в помине не было. Не случись оно в ту пору - не было б и разговору.
     Жил-был человек, и такие у него водились богатства, что он и счет им потерял. Двор у него был такой широкий-преширокий, что семь телег, запряженных семью парами волов, свободно по нему проедут и осями друг друга не зацепят.
     Домов, амбаров и сараев, конюшен, навесов и разных строений стояло на этом дворе видимо-невидимо. Земле ж его, виноградникам, садам, рощам и лугам конца-краю не было. Быков и коней, коров и свиней, овец да коз - хоть пруд пруди. Чего только у него не было!..
          Благословил того человека Господь еще и тремя сыновьями. Парни - один другого лучше: старшой звезд с неба не хватал, средний - и того меньше, а младший - Петря - дурак не дурак, а сроду так. Известное дело: меньшой, хоть тыщу лет проживи, все равно моложе всех в семье.
     Жил себе богатый человек да поживал, добра наживал, пока не пришел и его черед: от смерти никуда не денешься. И наказал он своим сыновьям по-братски разделить богатства и жить в мире и согласьи.
     - Гм, это что еще такое? - удивился Петря.- Как же делить все по-братски?
     - Как делить? - ответил старшой, парень посмышленей.- Проще простого. Берешь что-нибудь из отцова наследства и говоришь: «Это мне, это тебе, это ему»,- да только надо смотреть, чтоб все три доли были одинаковы. Понял?
     Все уразумел Петря.
     - Понятное дело,- отвечает.- Берешь, говоришь и смотришь, чтоб все три доли были одинаковы.
     Средний был тоже парень смышленый.
     - Так,- говорит,- и других, не обманешь, и сам в дураках не останешься.
     - Верно,- подхватил Петря. Теперь ему все стало яснее ясного.
     Устроили братья пышные похороны, как положено богачу, и давай делить по-братски наследство: «Это мне, а это тебе, а это ему».
     Только дело делу рознь, а иное хоть брось. Столько было у отца разного добра, что братья не знали, с чего начать и как делить. Стоят, разинув рты, и смотрят друг на друга.
     Была тут и еще трудность.
     - Так-то так,- сказал Петря.- Все наше как-нибудь разделим. Только куда я дену то, что на мою долю придется?
     - Верно,- согласились оба брата, парни смышленые.- Куда же мы денем нашу долю?
     Тут же и догадались братья, что делить перво-наперво надо просторный двор,- вот и будет у каждого место, куда свое добро девать.
     Как же делить двор?
     - Сколько мне, ровно столько и тебе, столько же и ему,- сказал Петря: он хотел в точности исполнить отцовский наказ.
     Тем более, что теперь Петря понимал, как по-братски делят наследство. Пораскинули они умом, и порешили: пусть старший берет себе правую сторону, Петря - меньшой - левую, а средний - середину.
     Встал Петря в левом конце двора, лицом к ним обоим, и пошли они навстречу друг другу, отсчитывая шаги: один мне, один тебе, один ему. Сошелся Петря со средним, грудь к груди. Вот и конец дележу. Так получил себе каждый место, куда сложить свою долю наследства. Остался еще кусок двора - от доли среднего до доли старшего, и чтобы не было раздора, старшие братья порешили разделить его между собой.
     - Ладно,- отозвался Петря.- Теперь у каждого своя равная доля. Давайте делить остальное.
     Хорошо,- отвечают братья. Тут они увидели, что куры бегают по всему двору, не считаются с межой и копаются, где им вздумается.
     Порешили братья разделить их: пусть живут каждая на своей части.
     - Одна мне, одна тебе, одна ему,- вот и дело сделано. Остался только петух. Что с ним прикажете делать? Один говорит - мне, другой - мне и третий - мне.
     - Отрубим петуху голову.
     Лучшего дележа и быть не могло. Отрубили голову и зажарили его на вертеле.
     - Стойте, братцы! - крикнул Петря.- Делили мы двор, я был с краю, теперь хочу быть посередке.
     - Ладно,- согласился старшой и схватил петуха за одну ногу, средний - хвать за другую. Досталась Петре гузка.
     Потом старшой ухватил петуха за крыло, средний за другое, и достались им крылья с грудкой. А Петря получил шею, на которой, как говорится, мяса до того много, что и съесть невозможно. Пошло дело как по маслу. Разделили они все, что было в доме и на дворе: уток и гусей, индюшек и свиней, коз и коней, быков и овец, разную утварь и остальные домашние вещи.
     Целыми днями только и слышно было: «Это мне, это тебе, это ему». Поделили они все по справедливости, как братья. Осталось им еще поделить дом, амбары и сараи, конюшни, навесы и прочие строения большого двора.
     - Вот это задача,- молвил старшой, самый смышленый.- Дом, правда, большой, просторный и красивый, да один. Как же его делить?
     - Верно, вот это задача,- задумался средний.- Как же дом разделить на три части?»
     Петря глядит то на одного, то на другого - удивляется.
     - Как делить? - спрашивает.- Да так же, как делили все: это мне, это тебе, это ему,- да смотри, чтобы доли были одинаковые.
     Судили-рядили братья, ломали голову, думали и так и эдак, да и решили, что иного не остается, как разобрать дом и амбары, конюшни и навесы, сараи и прочие строения и разделить их - это мне, это тебе, а это ему.
     Трудились братья, трудились, не ленились. День работали, два, три. Рук не покладали, пока не разобрали строения и не отдали каждому его долю.
     - Ай да молодцы! - сказал старшой, тот что посмышленей. Много было - мало осталось. Давай делить поля, сады, виноградники, рощи, луга да выгоны.
     - Давай,- говорит средний.
     - Пойдем,- говорит Петря; ему тоже стало ясно, что только это и осталось.
     Богатство делить - людей не примирить. Хоть и родные братья, а в чем не сойдутся, все равно подерутся.
     Вышли в поле братья и стали по своему обычаю считать шаги: «Один мне, один тебе, один ему».
     Виноградники по кустикам, сады по деревьям, рощи по дереву да по кустику - все поделили. А как пришли на выгон, где паслось стадо, так и запутались. Коров и телят разделить не так уж трудно: одну мне, одну тебе, одну ему, одного сюда, одного туда, а третьего еще дальше.
     Но что делать с быком? Один бык на все стадо! И был он такой красоты, что другого такого на всей земле не сыскать, хоть исходить ее из конца в конец: широкий в груди, крепкий в загривке, такой громадный бык, что насилу в ворота влезет. Голова у него маленькая, рога острые и длинные, а кто ему в глаза взглянет, того в дрожь бросит. У самых богатых царей не бывало такого быка.
     - Что же мы будем делать? - спросил старшой, который сразу смекнул, что с таким быком прославишься на весь мир.
     - Верно, что же мы будем делать? - спросил средний.- Петух петухом, а бык быком.
     И пошло: один говорит «да», другой «нет», этот гнет в свою сторону, тот - в свою.
     Каждому, видишь ли, хотелось заполучить быка себе и только себе. Началась бы тут потасовка, да смилостивился Господь и послал Петре хорошую мысль.
     Знаете что,- сказал он.- Посмотрим, какое кому счастье: построим каждый по стойлу и пустим быка: в чье стойло побежит, тому он и достанется.
     Быть по сему,- согласились старшие братья. Каждый из них, видишь ли, не сомневался, что сумеет так поставить дело, чтоб бык вошел в его стойло.
     Старшой, человек великого ума, разыскал знаменитых каменщиков и мастеров и велел им строить стойло на диво, с башнями да с украшениями.
     Увидит бык такую красоту и побежит без оглядки прямо к нему.
     Средний-то чем хуже? Вот он и постарался, чтоб стойло его было еще того краше да просторнее.
     А Петря-дурачок посматривает на них и глазами хлопает; никак не придумает, как за дело взяться. Все откладывает и откладывает работу.
     Торопят его братья, а он все одно твердит: «То моя забота, обо мне пусть у вас голова не болит».
     Выстроили старшие братья стойла, да такой красоты, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Вот они и стали Петрю поторапливать, чтобы он что-нибудь да выстроил. Что ему делать? Была пора, так не хватало ума, а время ушло, и ум пришел. Отправился Петря в рощу, срубил несколько деревьев и нагрузил три воза зелеными ветками. Поставил он на скорую руку шалаш из тех зеленых веток и покрыл его камышом. Братья со смеху подыхали, а Петря не нарадуется, на зелень глядя.
     Привели они быка и выпустили его на середину двора, между стойлами. Пусть, мол, сам себе выберет жилье. А было это в летний день. Мошки быку покоя не давали, со всех сторон нападали, а он головой трясет, хвостом обмахивается.
     Хоть и красив бык и могуч, у него обычай бычий, ум телячий: он не взглянул на башни да украшения, а походил туда-сюда по двору и пошел прямо к зеленому шалашу. И так в нем устроился, что раскаленным прутом его оттуда не выгнать.
     Стоят старшой и средний - дураки дураками и глазам не верят.
     - Ну и глупая скотина,- молвил старшой.- Глупая скотина, ничего с ней не поделаешь. Говорят же: дурак спит, а счастье в головах лежит.
     Пригорюнились братья, глядя, как радуется Петря на своего быка. Мало того что каждому хотелось иметь быка, обидно было, что достался он такому дурню. На что ему бык? Как он будет за ним ходить?
     - Слушай, Петря,- говорит однажды старшой.- Да-вай-ка сделаем с тобой хорошее дело.
     Отдай мне быка, а я тебе четвертую часть своего богатства дам.
     - Нет, ты мне его отдай, оставлю тебе столько же! - кричит средний.- Мы тоже не лыком шиты.
     А Петря, сбитый с толку, глядит то на одного, то на другого. Он и рад был отдать быка, да не знает кому: разделили-то все по-братски, и доля старшего была равна доле среднего.
     - Ничего тут другого не придумаешь, братцы,- сказал Петря,- кто больше даст, тот быка и получит.
     - Бери половину! - кричит старшой.
     - Я тоже даю половину! - вопит средний.
     - Даю три четверти! - снова кричит старшой.
     - И я даю столько же! - упрямится средний.
     - Даю все!
     - Я тоже.
     Вот не было печали, так черти накачали. Хоть и братья, а никак не поделят. Скажи старшой, что отдаст сверх всего и шапку, отдал бы свою и средний. Бык должен непременно остаться у Петри, иначе не быть миру и согласию. Правда, согласия и так не было. Стоило Петре показаться с быком на выгоне, как начиналась перепалка. Средний глядит на быка, а старшой сердится и кричит:
     - Смотри не смотри - все равно не твой.
     - Да и не твой,- вторит ему средний.
     Один - слово, другой - слово, вот и ссора готова. Наступает ночь, а братья все поносят друг друга. А если средний не смотрел на быка и делал вид, будто не замечает его, старшой выходил из себя и кричал:
     - Ослеп, что ли? Не видишь быка?
     - Хватит того, что ты его видишь,- отвечал средний, и опять начиналась перебранка.
     - Разнесчастная моя головушка,- думает Петря.- Беда мне с этим быком. Что бы такое придумать, чтоб сбыть с рук? Говорил я, что надо его зарезать».
     Только реши он зарезать быка - не сносить бы ему головы: братья разорвали бы его на мелкие куски.
     Пойду-ка на рынок и продам его тому, кто больше заплатит,- решил Петря.- Лишь бы отделаться.
     Сказано - сделано.
     Вывел он быка однажды на выгон, да не остановился у стада, а повел в город продавать. Петря в город! Вот не было еще печали! Был Петря деревенским дурнем, захотел стать городским.
     Понятия не имел он, что такое ярмарка, как продают и покупают, как торгуются. Слышал Петря где-то, что на ярмарке ходит видимо-невидимо народу, а еще больше там разговоров - один спрашивает цену, другой отвечает и уступает, если ему не дают, сколько запросил.
     - Ничего, я тоже из ученых,- подумал про себя Петря.- Не так-то просто меня околпачить».
     Идет он проселком, не торопится, как человек, которому спешить некуда. Впереди шествует бык, а он за быком. Бык нет-нет да замычит, а Петря то посвистит, то в листочек поиграет.
     Вот идут навстречу люди с ярмарки.
     - В добрый час, братец,- говорит один, поречистей.- Хорош бык! В город ведешь? Продавать? Сколько же ты просишь?
     - Держись, брат, не горячись,- отвечает он встречному.- Прошу за быка тысячу лей, сто денежек и десять монет. И прошу я столько, чтоб было с чего скостить.
     - Деньги большие, да и бык хорош...- говорит путник. Только он покупать не собирался и пошел своей дорогой. Долго ли идет Петря, коротко ли, навстречу другой. «Что же, на то и ярмарка,- думает Петря.- Одни уходят, другие приходят».
     - Красивый бык,- говорит другой прохожий.- Продаешь? На ярмарку ведешь? Много ли просишь?
     - Девятьсот девяносто девять лей, девяносто девять денежек и девять монет,- отвечает Петря.
     Знай, мол, наших, мы тоже торговаться умеем. Посмотрел на него путник искоса, да и пошел своей дорогой.
     Долго ли, коротко ли - прошел третий путник, потом четвертый, потом еще и еще. Много их повстречал Петря. Все хвалят быка, цену спрашивают, а Петря, как человек бывалый, все сбавляет да сбавляет цену, пока и сбавлять нечего стало.
     Закручинился Петря.
     - Горе мне с этим быком,- думает.- Все спрашивают, да ни один не торгуется. Что за бык такой, что никто его купить не хочет? Хоть даром отдавай быка, лишь бы от него отделаться!»
     Нашелся наконец и настоящий покупатель. Стал он вертеться около быка, обошел его со всех сторон, осмотрел ему грудь и говорит:
     - Красивая грудь! Взглянул на загривок:
     - Загривок редкой красоты.
     Потом полюбовался головой и рогами и говорит:
     - Вот это я понимаю - голова, вот это - рога! Сколько же тебе дать за него?
     - Одну лею, одну денежку и монету,- отвечает Петря.- Больше скостить не из чего.
     - Скажи толком,- отвечает тот,- брось шутки шутить. Слишком уж хорош твой бык, чтобы продать его за гроши. Или ты меня принимаешь Бог весть за кого?
     - Так вот оно что,- обрадовался Петря.- Вот почему никто не покупает быка: слишком он красив. Все боятся, как бы не нажить себе дома таких же неприятностей, как у меня».
     - Придешь после,- говорит он покупателю,- договоримся.
     Пошел человек своей дорогой. А Петря тут же ухитрился - рог быку обломал. Теперь поди скажи, что бык красив собой.
     - Хорош бык,- говорит один прохожий.- Только жалко, одного рога нет.
     И опять изловчился Петря, налег и быку второй рог сломал. Пусть не бросается в глаза людям.
     Ведет он дальше безрогого быка. Сам шагает гордо, задрав нос, вот, мол, какое дело сделал!
     А путники теперь идут своей дорогой, не спрашивают больше, продает ли он быка и за какую цену. «Не по вкусу им уши быка,- думает Петря,- их за версту видно».
     Подумал да и обрезал быку правое ухо, потом левое, а затем и хвост, чтобы у быка ничего не висело.
     Жалко было смотреть на бедного быка, так он его искалечил. А Петря все выше задирает нос, шагая за скотиной.
     Теперь никто не скажет, что бык красив, не будет из-за него ссоры да драки. Все так, только никто уже не спрашивал Петрю, сколько он за быка просит.
     А проселок, как всякая дальняя дорога, шел то полями, то садами, то лугами, а то по рощам и лесам. Долго ли, коротко ли - приходят они в дремучий лес. Остановился тут бык под старым суковатым деревом, опустился на землю - и ни с места!
     - И на том спасибо,- говорит Петря.- Устал я, да и спешить некуда. Всегда оно так, когда в город отправляешься: идешь, пока не остановишься, потом опять идешь и опять отдыхаешь. Времени много, когда у человека нет другого дела.
     А время клонится к вечеру. Поднялся тут такой ветер, что весь лес зашумел.
     Сидит Петря под старым, суковатым и, должно быть, дуплистым деревом, а оно скрипит да поскрипывает. Скрипит - и кажется, словно в дупле кто-то мошной с деньгами позвякивает. Прислушался Петря. До того ему хотелось от быка отделаться, что он готов был его продать хоть первому попавшемуся дереву.
     - Диво какое,- подумал Петря.- А вдруг это дерево заколдованное? Вдруг не скрипит, а по-человечьему говорит».
     - Эй, дерево, может, купишь у меня быка, раз он тут остановился!- прокричал дурак.
     - Скрип, скрип,- отвечает дерево и качается под ветром, а из дупла опять слышится, будто кто-то мошной с деньгами трясет.
     - Как, как ты сказало? - переспрашивает Петря.- В среду? Купишь быка, а деньги отдашь в среду?
     - Скрип, скрип,- снова отвечает дерево.
     - Ладно, в среду так в среду,- соглашается Петря.- Бывает, отдают же люди товар в долг. Невелика беда, подожду до среды. Слово мое закон: за быка причитается одна лея, одна денежка и одна монета.
     В среду приду должок получить.
     - Скрип, скрип, скрип,- отвечает в третий раз дерево.
     Теперь Петря мог спокойно воротиться домой. Так он и сделал. Идет не спеша, как всякий, кто дело справил, теперь ему и забот нет.
     И попало же ему от братьев!
     Слов нет, старшой сначала был доволен, что средний не увидит быка, средний - что старшой перестанет на него любоваться; кроме того, оба радовались, что не видать его больше и Петре, а тот радовался, что ссоре конец.
     Но когда братья узнали, кому Петря продал быка, они накинулись на него как бешеные.
     - Слыханное ли дело! - кричат.- Шут гороховый! Прямо как дурак в сказке. Поговорил с деревом у дороги, бросил эдакого быка и твердит, будто продал.
     - Положитесь на меня, я знаю, что делаю,- отвечает им Петря, уверенный, что получит за быка ровно столько, сколько запросил.
     Вот и отправился он в следующую среду за деньгами. А дерево все твердит свое: скрип, скрип. Вокруг валяются бычьи кости - волки его, стало быть, съели.
     - Что ты говоришь? - спрашивает Петря.- Опять в среду на той неделе? Быка, я вижу, ты сожрало, одни косточки остались, а денег все не платишь. Ну, хорошо, пусть будет по-твоему. Подожду еще, раз уж сговорились, что отдам быка в долг. Только в будущую среду приду не с пустыми руками, а с топором. Так и знай! Отдашь деньги - хорошо, не отдашь - уложу тебя за милую душу, словно никогда ты и на ногах не стояло.
     Сказано - сделано. Приходит он в следующую среду с топором, да еще с каким! А дерево все скрипит да Скрипит. Затянул тут Петря пояс потуже, засучил рукава, размахнулся - и бух топором по дереву. Что же! Кого слова не берут - с того шкуру дерут.
     А в дереве было дупло. Какой-то богатей, Бог весть почему скрываясь от своих врагов, спрятал в этом дупле свое золото, так как не мог унести его с собой. Надеялся, должно быть, вернуться незаметно и забрать его, да только не пришлось.
     Треснуло дерево под ударами топора, и посыпались тут золотые монеты, блестящие, новенькие. Сверкают, будто только что отчеканены.
     - Вот это другой разговор,- сказал Петря,- глядишь, и столкуемся. Плохо только, что мелочи у тебя не видно, да ладно, как-нибудь разойдемся.
     Взял он из кучи один золотой и отправился домой; думал разменять его, отсчитать себе одну лею, одну денежку и одну монету и честно возвратить сдачу.
     Онемели от удивления братья, старшой и средний, услышав про деньги. Догадались, что в дупле был клад и что Петря по глупости своей взял только один золотой.
     - Господи, ну и дурень же ты! - говорит старшой.- Дерево-то с тобой не торговалось, оно велело тебе прийти в среду и забрать все деньги, какие найдешь.
     - Должно быть так», - подумал Петря. Ведь дерево и впрямь с ним не торговалось.
     - Там денег хоть пруд пруди, - пояснил он братьям.
     - Много ли, мало, сколько будет - все наше,- решил средний брат.- Бык-то один, его не разделишь. Мы тебе отдали его, на счастье, а счастье - вот оно и пришло. Теперь мы поделим золотые по-братски, как наказал отец, царство ему небесное: «Один мне, один тебе, один ему».
     Согласился и Петря: «Как наказал перед смертью отец, так тому и быть».
     Запрягли братья быков и отправились за кладом. У каждого воз, чтобы погрузить свою долю.
     Едут они шагом - на быках, ничего не поделаешь. Наконец приехали. Стали считать да все поглядывают, чтоб друг друга не обмануть и в дураках не остаться. Потом передохнули, словечком перекинулись. Вечером отправились, а чуть свет, глядь, возвращаются домой с полными возами.
     Стали попадаться им навстречу люди. Видит старшой - целая вереница телег навстречу едет.
     - Заметят, не приведи Господь, наши деньги, убьют и отберут все. Не будем же дураками; если спросят, ответим, что в телеге кукуруза, просо либо ячмень для птиц.
     - Так и сделаем,- согласился средний.
     Подъезжают они к путникам, здороваются, те спрашивают, куда, мол, едут и что везут.
     - Кукурузу,- соврал старшой.
     - Просо мелкое везем,- соврал средний.
     Петря - тот в жизни не врал и врать не умел. Вот он молчит, не знает, что ответить: братьев ведь тоже боязно сердить. И сказал он, как та дуда, что и туда и сюда.
     - Везем мы изрядные деньги, только старшой велел говорить, будто это ячмень для птиц.
     - Что же, дай тебе Бог изрядные деньги за этот ячмень,- пожелали путники и поехали своей дорогой.
     Добрались братья до дому и что же увидели?
     В телеге старшего была одна кукуруза, у среднего одно просо, и только в Петриной телеге оказались золотые, которыми он нагрузил свою телегу в лесу.
     Остались братья с носом. Стоят и смотрят друг на друга. Только умный человек всегда найдет выход.
     - Вот оно, как бывает, когда везет,- говорит старшой.- Какой прок от этой кучи золота, если бы нечего было есть? Господь позаботился, чтобы не помереть нам голодной смертью: одному дал кукурузу, другому мелкое просо, третьему деньги. Теперь надо все разделить по-братски: одну долю мне, одну тебе, одну ему.
     - Как наказал отец перед смертью,- подхватил Петря. Он уже понимал, что к чему.
     Собрались они было делить - да нечем. Ищут, туда-сюда, копаются в вещах, переворачивают все вверх дном - нет, не находят мерки.
     - Иди, братец, к соседям,- говорит Петре старшой,- к попу хотя бы, и попроси у него мерку до вечера. Смотри только не проговорись про деньги, не то жадный поп выследит нас и оставит ни с чем.
     - Кому ты это говоришь? - отвечает Петря.- Положитесь на меня, как на каменную гору. Уж я сумею попа околпачить.
     И тут же отправился,- одна нога еще на пороге, а другая уже у поповой калитки.
     - Дай нам,- говорит,- мерку до вечера. Вернем с лихвой.
     Только не думай, что мы деньги мерить будем. Делить хотим кукурузу, просо и другую мелочь. Дал поп мерку, а сам задумался.
     - Тут что-то нечисто с этим разговором о деньгах,- думает.- Покойник был человек богатый; что, если он оставил клад и братья делят его моей меркой? Никто не знает, где найдет, где потеряет. Да уж ладно, займусь своими делами».
     Только отмерили братья по мерке-другой, затявкала собака: поначалу редко, потом чаще, злее, а потом так залаяла, будто кто совсем близко подошел. Ясно стало братьям, что кто-то ходит около дома и, видно, уйти не хочет.
     - Опять ты, Петря, какую-нибудь глупость сболтнул,- говорит старшой.- Боюсь, поп за нами следит. Не к добру лает собака. Поди-ка посмотри, что там такое.
     Кинулся Петря в сени и застыл, разинув рот. Что еще там такое?
     Не в силах был поп совладать с собой, да и решил выследить братьев. Полез через забор, почуяла собака и кинулась на него, тянет попа вниз, а он хочет спрыгнуть назад, да не может. Испугался поп до смерти, растерялся и угодил на острый кол. Сидит, дрыгает что есть силы ногами, руками машет.
     - Господи,- крикнул тут Петря и поспешил, добрый человек, помочь попу, с кола его стащить.
     А поп дергается, как полоумный, и чем больше дергается, тем глубже на кол садится. Прибежал Петря, а поп уже при последнем издыхании. Только и успел Петря слова поповы услышать:
     - Спаси мою грешную душу, сынок, никогда больше не буду в чужие дела лезть.
     И вправду не пришлось ему больше лезть: тут же помер. Прибежал Петря к братьям и кричит:
     - Беда! Поп помер на колу, а люди скажут, что это мы его погубили!
     Средний испугался до смерти, схватил мешок с деньгами - да и собрался дать тягу.
     - Стойте, братцы! - кричит старшой, который был посмышленей.- Ополоумели вы, что ли? Обсудим-ка лучше все толком, а то поспешишь - людей насмешишь.
     Сначала снимем попа и притащим сюда; потом вобьем в дверь крюк и повесим его. Люди и подумают, что поп пришел воровать, испугался, что поймают, да и повесился на двери.
     - Верно,- ответил средний и успокоился.- Притащим попа, вобьем крюк и повесим его.
     Так они и сделали и тут же пустились наутек. Старший схватил мешок с деньгами, средний - другой, а Петря - мешок с Мелким просом; не умирать же с голоду в дороге.
     - Притяни дверь за собой, дурень! - на бегу крикнул Петре старшой.
     - Притянуть дверь за собой? Как же ее притянуть?» - думает тот в недоумении. Бросил он мешок, снял дверь с петель, взгромоздил ее вместе с попом себе на спину да и отправился вслед за братьями. А те неслись сломя голову, будто от пожара спасались.
     Бежали они, бежали, пока не достигли густого леса. Тут их и застигла ночь.
     - Тьфу ты, наказанье Господне! - крикнул старшой, увидев Петрю с дверью да с попом на спине.
     Лес - такой темный и густой, что даже жутко становится. И будто уж слышится щелканье волчьих клыков, медвежий рык и вой других голодных зверей. Того и гляди, накинутся и растерзают братьев в клочья. Мертвого попа только тут не хватало... Кто знает, что еще может выкинуть мертвый поп!
     Петря и так с ног валился.
     - Что же тут такого,- отвечает брату,- брошу я его - вот тебе и вся недолга.
     - Боже упаси! - кричит средний.- Оставим его здесь, а ну как он отвяжется и припустится за нами?
     - Верно,- говорит старшой.- Ночью мертвецам вольная воля. Держи его при себе и не давай ему спуску.
     Идут они дальше: старшой впереди, второй - за ним, а третий - сзади. Трудно и боязно им идти по темному лесу. Шагают, а куда - сами не знают. Устали, ноги еле волочат.
     Что тут поделаешь? Отдохнуть бы - да боятся и того, и сего, и всего. Мало ли что может случиться ночью в темном лесу!
     Только умные люди нигде не пропадут. Нашли они большое ветвистое дерево, полезли на него и устроились на ветвях отдохнуть. Кто знает, может, и поспать удастся?
     - Гляди в оба,- говорит Петре старшой.- И не смей спать. Стой на страже и, как кто появится, сразу нам говори. Да за попом следи, чтоб пакость какую не натворил. Придет наш черед - мы станем на страже, а ты поспишь.
     Поставил тут Петря дверь на ветки и прислонил ее к дереву, пощупал, хорошо ли вбит крюк, держится ли веревка на поповой шее.
     - Не ваша это забота,- отвечает он братьям.- Обо мне пусть у вас голова не болит. Спите спокойно, как дома на печи. А я глядеть буду.
     Насторожился Петря, что твоя кошка, стоит, по сторонам поглядывает, вперед-назад, влево-вправо, застыл, едва дышит. Вдруг слышит, будто невдалеке шелестит. Видит - появляются какие-то тени. Одна, другая, третья, двенадцать и еще одна - всех тринадцать.
     А это были разбойники - двенадцать, с главарем - тринадцать. И несли они драгоценности, шелка, бархат да иные драгоценные вещи, награбленные Бог весть где. Остановились они под ветвистым деревом отдохнуть и попировать. От страха у братьев стало сердечко с кулачишко.
     - Конец нам,- шепчет старшой.- Схватят нас и отберут мешки с золотыми.
     - А то еще и придушат,- добавляет средний.
     - Или на ветке повесят,- шепчет Петря.
     Конечно, приятного мало сидеть на дереве, если под ним отдыхают разбойники - двенадцать, с главарем - тринадцать.
     А разбойники стали собирать хворост да сушь для костра. По лесу шныряют, ветки собирают; набралась гора для разбойничьего костра. Долго ли, коротко ли, зажгли они костер.
     - Ой,- шепчет Петря,- задушат нас дымом, спалят огнем.
     - Молчи, осел! - ругает его старшой.- Еще выдашь нас.
     - Накличешь на нас беду,- добавляет средний. Прошло немного времени.
     - Братцы,- говорит Петря,- дым в горло попал, першит очень.
     - Молчи! - сердито шепчет старшой.
     - Братцы,- пристает Петря,- меня икота одолевает.
     Хоть среднему и жаль кулака, все же дал дураку тумака.
     А разбойники тем временем зарезали барана и стали жарить на вертеле, даже шкуры не содрали. Повалил густой дым от паленой шерсти.
     - Задыхаюсь, братцы,- шепчет Петря.
     Стукнул его старшой, стукнул и средний, а сами уж тоже задыхаются.
     Разбойники ограбили церковь и вместе с драгоценностями утащили и мешок ладана. Церковь грабить грешно, некоторые из разбойников и раскаялись. Чем бы усмирить Божий гнев? Богу, известное дело, нравится запах ладана. Вот они и взяли по горстке ладана да и бросили в огонь. Какое поднялось благоухание! Весь лес запах ладаном.
     - Братцы, сейчас чихну. Не могу больше, ей-Богу, чихну! - шепчет Петря.
     Не успели братья отвесить ему положенных тумаков - Петря как чихнет! Лес задрожал. Задрожала и дверь с попом; выпал из замочной скважины ключ и скатился прямо на разбойников.
     Екнуло сердце у старшого и среднего. А разбойники вскочили на ноги, и все двенадцать, с главарем - тринадцать, задрали головы вверх и стали разглядывать дерево, откуда послышался чох и упал ключ.
     Ну, теперь держись!
     Глядели разбойники вверх, глядели, пока затылки не заболели, ничего не увидели: внизу-то от костра светло, а на дереве дым да темень - хоть глаз выколи.
     - Ну и дураки же вы, как погляжу,- говорит один из разбойников. Был он поумней и Бога боялся.- Это запах ладана поднялся к небесам, святой Петр чихнул от радости и бросил нам ключ от райских врат. Пусть, мол, каждый входит в рай, когда вздумает.
     - А может, он, собачье сердце, захотел стукнуть нас ключом по голове? - шепнул другой, потрусливей.
     И то может быть,- сказал третий.
     - Возможно,- согласились и остальные. Забеспокоились тут грешники.
     - Братцы,- говорит опять Петря.- Дверь с попом падает, сил нет ее больше держать.
     Только он это сказал, дверь с попом выскользнула из рук - бух! - прямо на несчастных грешников.
     - Пропали наши головушки! - завопили те.- Вот сам святой Петр с вратами рая в придачу.
     Охватил разбойников ужас. Разбежались они в разные стороны и оставили под деревом зажаренного барана, драгоценности, шелка, бархат и прочие дорогие вещи, да и мешок с ладаном,- одним словом, все, что награбили, Бог весть где и когда.
     - Ха-ха-ха! - смеется Петря.- Ну и торопились же они. Смеются и братья, старшой да средний. Понравилось им, видишь ли, как бегут разбойники; у кого коленки задраны до носа, у кого пятки у самого затылка.
     Видят братья - нет разбойников. Слезли они с дерева и давай подбирать узлы. Только где уж там делить по-братски. Нагрузились старшой и средний драгоценностями, шелками, бархатом и прочими дорогими вещами, сколько мог каждый унести. А Петря? У него платье хоть и новое, да нрав старый. Вытащил он из-за пазухи нож, отрезал себе кусок жареной баранины и принялся ее уписывать так, что за ушами трещало. Уж очень он проголодался. Ест и ни о чем не думает, ничего не слышит и не видит.
     Наелся Петря, осмотрелся - глядь, а он один!
     Побоялись братья, что разбойники, не приведи Господь, опомнятся и вернутся обратно,- вот и убежали прочь.
     Остался Петря один, один с попом.
     - Бедный поп,- молвил он.- Что там ни говори, а после смерти сделал ты христианское дело. Не брошу я тебя, как язычник, на съедение воронам, орлам да лесным зверям.
     Петря был добрым христианином. Стал он копать ножом яму - схоронить попа.
     - Бедный ты, бедный,- думает Петря,- умер ты без свечки, никто не оплакивал тебя, не спел тебе отходной.
     Покурю я, по крайней мере, над тобой ладаном, и душа твоя вместе с дымом перейдет на тот свет».
     Взял он мешок с ладаном и высыпал его на горящие угли, оставшиеся от разбойничьего костра.
     Тут уж дым в самом деле поднялся до самого рая, где сидел святой Петр. И знал святой, что жег ладан человек с чистым сердцем.
     Не долго думал он, взял да спустился с неба и предстал перед Петрей. А тот сидит себе на пне и любуется, как дым от ладана вверх поднимается.
     - Здравствуй, сынок,- говорит святой Петр приветливо, по-стариковски.- Каково поживаешь?
     - Да так,- отвечает Петря, не сводя с него глаз,- сижу на этом пне. Наелся досыта, братьев ветер да грехи тяжкие унесли, попа я схоронил. Делать мне больше нечего, вот и сижу.
     - Правильно поступаешь, сынок,- говорит святой Петр.- Человек мается-мается, ему и отдых полагается. А Господу Богу понравились твои дела, и послал он меня похвалить тебя от его имени.
     - Покорно благодарю,- отвечает Петря и привстает со своего пня.
     - А еще приказал мне Господь,- продолжал святой Петр,- сказать тебе, чтобы ты попросил у него чего-нибудь. Хочет он исполнить любое твое желание.
     - Да я ничего не прошу, нет у меня никаких желаний,- отвечает Петря, не задумываясь.
     - Нельзя так, тезка,- стоит на своем святой.- Против Бога идти никто не может. Раз он говорит: проси - нужно просить, говорит: бери - нужно брать.
     - Ну, если это дело подневольное, так чего же ты у меня спрашиваешь? - отвечает Петря.
     - Не грубиянь, братец,- говорит райский ключник с укором,- проси, каких хочешь богатств - все у тебя будет.
     - Да их у меня и так хоть пруд пруди. Не знаю, куда девать; беда мне с этим богатством.
     - Ну, тогда проси здоровья.
     - Да разве не видишь, каков я? - отвечает Петря.- Как можно просить то, чего имеешь сполна!
     - Так проси долгой жизни,- настаивает святой.
     - Вот еще,- возмутился Петря.- Кто же кота в мешке покупает? Выпросишь, а потом пожалеешь.
     - Тогда проси счастья! - воскликнул святой Петр, теряя терпение.
     - А кто счастливее меня? - опять отвечает Петря.- Оставь меня, каков я есть. Лучше все равно быть не может.
     Святой Петр не хуже всякого другого знал, что такое приказ начальства. Подошел он к Петре и шепнул ему ласково на ухо:
     - Да проси же себе, дурень, жены и детей, да чтоб дом был, как у порядочных людей.
     - Ой! - воскликнул Петря и отступил на три шага,- Не стыдно тебе, старому человеку, соблазнять меня? Такое не просят, оно само приходит в свое время. Женитьба не гоньба - поспеешь.
     Видит святой Петр, что с ним не сладить. Нахмурился и заговорил по-другому:
     - Ты что, человече, не понимаешь, что это - приказ? Божьему повелению надо подчиняться,- добавил он строго.
     - Ну, раз приказ,- отвечает Петря,- делать нечего. Пусть это будет на твоей совести. Попрошу я... Чего же мне попросить? Дай-ка я попрошу комариную волынку,- сказал он, чтобы запросить, чего и достать нельзя.
     Да только не знал он, бедняга, что Бога обвести вокруг пальца невозможно. Что ни проси у Бога - он даст тебе то, что ему заблагорассудится.
     Отошел святой Петр в сторону и тут же вернулся с комариной волынкой. И до того она была тонкой, что глазами не разглядишь, до того легкой, что в руках не чувствуешь.
     - Вот тебе, парень, волынка, какую ты просил. И знай, что тот, кто играет на ней, и тот, кто слушает, забывают и голод, и жажду, и заботы, и усталость, и страдания. Кто услышит, тому жизнь раем покажется, и будет он плясать до упаду. Вот оно как...
          Сказал это святой Петр, да и был таков.
     Петря смотрел, разинув рот, то на место, где только что стоял святой, то на волынку, которую почти не видел и в руке не чувствовал, и никак не решался поднести ее к губам.
     - Вот у меня и волынка,- сказал Петря.- Только не знаю, что мне с ней делать.
     А тем временем волки учуяли запах зажаренного барана и стали собираться под деревом. Долго ли, коротко ли, видит Петря - окружили его волки со всех сторон и глазами сверкают. А волки были большие и щелкали зубами - вот-вот разорвут и съедят молодца.
     - Погодите же,- думает Петря,- вы у меня выпляшетесь. Проголодались? Сейчас накормлю».
     Надул он волынку и стал играть, как умел.
     Посмотрели бы вы, какие тут начались чудеса. У Петри страх как рукой сняло, а волки сразу подобрели, замахали, как щенята, хвостами, потом принялись плясать, прыгать, кувыркаться и всякие выкрутасы выделывать, как в сказке... Любо-дорого глядеть!
     Отправился Петря в путь и все продолжает играть на волынке. Захотелось ему из лесу выбраться в поле, к людям. Одному ведь и в раю жить скучно... Один и дома горюет, двое и в поле воюют.
     А волки идут за ним, подпрыгивают, кувыркаются и выделывают разные штуки.
     На заре вышел Петря из леса и увидел впереди поля, сады, луга - словом, и деревня недалеко.
     - Так,- подумал он,- было хорошо, теперь еще лучше будет».
     Перестал он играть, а волки испугались света и побежали обратно в темную лесную чащу. Что же Петре делать? Куда податься?
     Пошел он полем между селами и лугами, а где и прямиком. Долго ли, коротко ли, приходит Петря в деревню и останавливается у попа. Знает крестьянин, что поп на селе боярин.
     - Здорово живешь, батюшка.
     - Здравствуй, сын мой. Откуда и куда?
     - Из дома я, батюшка, да вот не знаю, откуда и куда отправился, где был, куда прибыл и куда дальше идти...
          Поп, человек себе на уме, сразу смекнул, что имеет дело с дурачком-простачком, который сам не знает, чего хочет, и не ведает, где голову приклонить.
     - Такой-то мне и нужен,- думает про себя поп.- И не отсюда он и не оттуда, а будет сидеть, куда посадят».
     - Иди ко мне служить, сын мой,- говорит.- Работы немного, плата хорошая. Утром встанешь, конюшни почистишь, а потом сиди сложа руки. Поведешь скотину на водопой, дашь ей корму, и опять делать нечего. Наколешь дров, разведешь огонь на кухне, и опять сиди себе. Потом коз на пастбище выгонишь и целый день заботы не ведаешь. И за все это я дам тебе в год семь коз с козлятами и козла рогатого, чтоб ты из дома моего ушел богаче, чем пришел.
     - Что ж, послужу тебе, батюшка,- отвечает Петря. Стал он у попа служить, чтоб хоть как-нибудь пристроиться.
     Утром сделал Петря все, что полагалось, и хотел было отдохнуть, да некогда. Потом вывел он поповских коз на выгон, и тут началось...
          Только привел их на выгон, козы разбежались, будто черти за ними гнались. Одна лезет на скалы, другая прыгает в яму, третья через плетень в зеленую капусту соседа. Не зря сам черт козу у ворот рая стережет. Бегает бедный Петря, высунув язык, за козами то вверх, то вниз, то в ту сторону, то в другую, не может собрать их в одно место.
     - Ладно,- говорит он, измаявшись.- Не умней же вы волков. Сейчас вы у меня напляшетесь.
     Вынул Петря волынку и заиграл. Как будто кто-то за веревочку потянул коз с козлятами да козлами рогатыми к Петре. Собрались они вокруг и давай плясать, как только козы умеют. Где уж тут думать про голод и жажду!
     От прыткой козы ни забора, ни запора. А тут успокоились они, пляшут, только бороды козлиные да уши трясутся. Сидит Петря весь день до вечера под широколистой липой, играет козлам, а они ласково поглядывают на него и прыгают.
     Только вечером, когда Петря перестал играть и вернулся со стадом домой, козы были до того голодны, что набросились, как саранча, на попову изгородь и всю обглодали.
     На второй день и третий день опять то же.
     - Слушай, батюшка,- говорит попадья, добрая жена, из тех, что мужа сводят с ума,- нечистое дело с этим слугой. Не возьму в толк, что творится с нашими козами. Приходят они с поля голодные, все меньше дают молока и обглодали весь наш плетень.
     - Кажется мне, неладно что-то,- отвечает ей муж. Был он поп, жил в Божьем страхе, вот и соглашался во всем с женой, лишь бы мир в доме царил.
     - Последи-ка за ним и узнай, что к чему,- требует попадья.
     Он говорит - нет, она говорит -да. Спорили они, спорили - только все равно вышло так, как хотелось жене. Да иначе и быть не могло. Рано утром встал поп и пошел на выгон. Спрятался в кустах, чтобы выследить Петрю и поймать его с поличным.
     Разнесчастная его головушка! Заиграл Петря на волынке, а козы с козлятами да с козлами рогатыми принялись плясать. Но пуще всех плясал поп, ведь душа-то у него человеческая. Трясутся козлиные бороды, но еще сильнее трясется попова борода. Жалко глядеть на бедного попа. Только не чувствовал он шипов, не сердился на Петрю, потому что чудесная волынка радовала и успокаивала его душу. Глядит поп на Петрю, прыгает все да приговаривает:
     - Отдам за него, ей-Богу, отдам!
     Была у попа одна-единственная дочка, девушка красоты неописуемой, и решил он отдать ее за Петрю. Где же найти ему другого такого зятя!
     Плясал поп целый день и не жаловался, хоть бы трое суток этот день тянулся.
     А вот как вернулся домой в разорванной рясе, со спутанной бородой и весь исцарапанный... начался тут другой разговор. Лучше бы и не вспоминать о нем.
     - Взгляни на себя, какой же ты мужчина, какой ты поп! - ругает его попадья.- Выставил тебя дурачок на посмешище перед всей деревней, дети и те над тобой потешаются!
     - Да уймись ты, женщина, попридержи язык,- отвечает поп.- Ничего-то ты не понимаешь. Посмотрю я, каково тебе будет, как заиграет он на своей волынке. В церкви - и то пустишься в пляс.
     - Кто, я? - кричит попадья.- Как бы не так! Плясать, когда не хочется!.. Посмотрела бы я... Лопну, а не сдамся и в пляс не пущусь. Не такая я тряпка, как ты.
     - Ладно,- говорит поп.- Посмотрим, какая в тебе сила. Вот вернется, попрошу его поиграть. Тогда и увидим, будешь ли ты так ерепениться.
     Не смогла попадья отказаться. Решили они тут же попросить Петрю поиграть, как придет с козами домой. Хоть и была попадья уверена, что плясать не будет, да только чем ближе становилось к вечеру, тем больше кручинилась.
     - А что,- думает, - если у этого дурачка какая-то чертовщина? Не хотелось бы срамиться».
     Стала она подумывать, где бы спрятаться, а тут и стадо, слышно, идет. Куда же ей деваться? В бочку какую-нибудь залезть? Уж очень неудобно в бочке сидеть.
     Поднялась она скорей на чердак, открыла сундук, где хранила пряжу, прыгнула в него и опустила крышку. Лежит не дышит.
     Да только и здесь настигла бедную женщину волынка. Как заиграл Петря на волынке, давай тут попадья ворочаться. Ворочалась она в сундуке что есть мочи, да так, что сундук запрыгал: трах-трах, бах-бах. Допрыгал сундук до чердачной лестницы и - бах! - свалился прямо в сени.
     - Отдам за него, ей-Богу, отдам,- кричит попадья, готовая отдать дочку за Петрю.
     И устроили они знаменитую свадьбу, как полагается в поповском доме. Так стал Петря хозяином, со своим домом и двором; появились у него и дети.
     А когда случалась в семье какая беда или что не так выходило, брал Петря волынку, принимался играть, и все опять налаживалось.
     Тут и сказке конец. Кто ее дальше знает, тот пусть и продолжает.
===============
----------
Про дятла. (Румынские сказки)!!
..........
     Говорят, что дятел спервоначалу не птицей был, как теперь, а бабой носастой. Носастыми у нас прозывают не только тех, у кого нос большой, но и таких,кто сует свой нос в чужие дела, ни о ком доброго слова не скажет, оговорит всякого, наплетет, чего не было.
     Вот однажды насобирал бог полный мешок разных вредных козявок, жучков, букашек, комаров — ну, словом, всех, какие водятся на земле. Завязал он мешок туго-натуго и раздумывает, кого бы послать утопить в море всю эту вредную живность.
     Вот и надумал. Призвал к себе в сад бабу носастую, а сад у него богатый был — и цветов, и деревьев полным-полно. Да, призвал он ее, подает мешок и говорит:
     — На,вот, возьми, отнеси этот мешок к морю и забрось, утопи его. Да смотри не развязывай, не любопытствуй, что там внутри! Иначе таких бед натворишь, вовек не справишься. Поняла?
     — Как не понять! Разве я враг себе? Да как же так я ослушаюсь?! Такого со мной никогда не бывало. Исполню все как надобно. Ей-ей, право слово, не развяжу!
     — Ну, ступай!
     Так и послушалась она, держи карман шире! Нашел кого посылать!
     Вскинула баба мешок на спину и пошла своей дорогой. Далеко-то она не ушла, любопытство так разобрало, как же тут утерпеть, не заглянуть, что же в мешке спрятано?
     - Может, и путное что? Бросить-то дело недолгое. Я только одним глазком взгляну и опять завяжу», — думает.
     Остановилась она, опустила мешок и только стала развязывать, как оттуда полезла вся мелюзга летучая и ползучая! Мошки, жучки, козявки, букашки, почуяв волю, заторопились упрятаться кто куда. Одни — поскорее в траву, в землю зарыться, другие — в щелки коры, на деревья. Не дураки, не стали ждать, пока их обратно в мешок упрячут!
     Перепугалась баба носастая, заметалась, забегала. Как теперь всех поймать? Сколько-то и поймала, посовала в мешок — всего ничего. И пришлось ей вернуться в сад, повиниться.
     Бог ей и говорит:
     — Что ты наделала, глупая баба! Теперь станешь ты птицей носастой — дятлом, ищи и лови всех, кого упустила, и, покуда не переловишь, так и останешься птицей!
     Так вот и появился дятел, люди сказывают.
     Не знает он ни покоя, ни передышки. Долбит своим носом деревья и в лесах, и в садах, все ловит жучков, букашек, козявок, верно, надеется, что вот-вот управится и опять станет бабой носастой.
     Все деревья обрыщет, ни одного не пропустит, в особенности, если трухлявое иль дуплистое. И по сей день ищет и ловит, конца-края им нет.
===============
----------
Пэкалэ в родной деревне. (Румынские сказки)!!
..........
     Надоело Пэкалэ скитаться без дела по свету, дурачить людей и потешаться над их глупостью. И решил он остепениться: выстроить себе дом, как все порядочные люди, обзавестить землицей - словом, зажить спокойно и в достатке. Румын уверен, что лучше родной деревни нет ничего на свете. Вернулся Пэкалэ домой и начал жить, как живут все бедняки; накопил с грехом пополам немного деньжонок, купил телушку и отправил ее на деревенский выгон.
Ведь так богатство-то и начинается: пасется телушка, становится телкой, телка - яловкой, яловка - коровой, корова телится, потом продаешь корову с теленком и на вырученные деньги покупаешь семь телушек и опять отправляешь их на деревенский выгон. На то и выгон, чтобы на нем паслись телушки.
     Паслась, значит, телушка Пэкалэ, паслась, и чем больше паслась, тем быстрее росла. Во всей деревне не было такой телушки, а когда стала она телкой, то никакая яловка не могла с ней равняться.
     - Что за притча такая! - удивлялись соседи.- Телка у Пэкалэ лучше всех на селе. Чем это он ее кормит? И какой она породы, что растет такая ладная?
     А телушка вовсе не была особенной, да и корм у нее был не ахти какой; просто, Пэкалэ занимался своими делами, и некогда ему было сторожить телушку, чтобы она, случайно, не забралась в чужие хлеба.
     Выросла телка Пэкалэ и стала хозяйничать по всем окрестным полям. Скиталась, бедняжка, как, бывало, в прежние времена скитался ее хозяин, и где никто не думал ее встретить, там она чаще всего и бывала: то в пшенице, то в кукурузе, то Бог весть где еще.
     А Пэкалэ жаловался людям, что телка-де совсем отбилась от рук, а он занят и не может с ней возиться.
     Слов нет, люди бы тоже могли пожаловаться, да некому было: Пэкалэ всегда начинал первым и так сетовал на свою участь, что жалко было слушать.
     Пришла яловке пора стать коровой, и призадумались тут жители села, как дальше обернутся дела. Им уже мерещились все семь будущих телушек Пэкалэ: немного воды утечет - станут они телками, яловками, а там и коровами; Пэкалэ продаст их и возвратится из города с целым стадом молодых телушек, и станут они телками, яловками, а затем и коровами...
          - Братцы,- возопили селяне,- так ведь он со своей телкой пустит нас по миру; все она у нас съест и поля наши вытопчет!
     Да что поделаешь с Пэкалэ? Он-то в чем виноват? Не мог же он забросить дела и все лето держать телушку за хвост.
     Думали-думали селяне, как тут быть, еще подумали и порешили: нарастила телушка мясо и сделалась телкой, еще нарастила - сделалась яловкой, и все на чужих хлебах; значит, по справедливости это мясо - их собственность, а вот шкура - так та уж непременно принадлежит Пэкалэ, потому что была на телушке, когда та в первый раз появилась в деревне.
     Разобравшись, они прирезали телку, съели мясо, а шкуру бросили во двор Пэкалэ.
     Слов нет, быстрая была расправа, да только в деревне, где жил Пэкалэ, и не то бывало. А он молчит - ничего тут не поделаешь.
     Конечно, захоти Пэкалэ, нетрудно бы ему найти на односельчан управу. Да не захотел он с ними ссориться, всей душой тянулся к жителям родной деревни. Их нельзя было дурачить, как, например, одурачил бы он односельчан Тындалэ.
     Повесил он, значит, шкуру сушить, а когда высохла, привязал ее к палке и отправился в город продавать.
     Идет он, идет, не останавливаясь, с утра до полудня и с полудня до вечера. К ночи завернул он в одну деревню и стал себе искать пристанища на ночь, какой-нибудь дом и чтоб жила в нем вдова или женщина, чей муж в отъезде.
     Не то чтоб что-нибудь такое... Боже упаси! Просто знал Пэкалэ, что верная жена без мужа сирота. Все-то она скучает и рада любому гостю, лишь бы не ночевать одной в доме.
     И удалось-таки Пэкалэ найти на краю деревни одну женщину, муж которой отправился в лес по дрова. Она-то, конечно, изворачивалась и так и эдак: мужа, мол, дома нет, да что люди скажут, но Пэкалэ готов был заночевать в любом уголке - под навесом, в сенях, где угодно, лишь бы дом не остался на ночь без мужчины.
     Делать нечего, пришлось бедной женщине пустить его ночевать. Только посоветовала она Пэкалэ сразу же лечь и заснуть,- ведь, наверное, устал он с дороги, бедняга!
     - Это что же такое?» - подумал Пэкалэ.
     Он хорошо знал, что женщины любят поговорить, что любопытны они до всего, что делается на белом свете. А эта, мало того, что не рассказывала ничего сама, даже не спросила, что у него за дела и какие на свете новости. Тут что-то не так... И Пэкалэ, вместо того, чтобы заснуть, стал подсматривать то правым, то левым глазом, так хотелось ему узнать, что творится в доме и на дворе.
     Только стемнело, принялась женщина варить, жарить, печь, готовить разные кушанья: были тут и пироги, и жареный поросенок, и бараний бок с тушеной капустой. Была тут и водочка, и вина разные - одним словом, пир на весь мир.
     Пэкалэ - человек бывалый. Сразу смекнул он, что не для муженька готовила хозяюшка все эти яства, не для него разоделась, как на свадьбу.
     И в самом деле, вовсе не для мужа готовила женщина угощение, а для деревенского старосты. А ждала она его, как ждут сватов девки на выданье: то во двор выбегала, то на улицу, все посматривала, идет или не идет староста.
     Не то чтоб что-нибудь такое... Боже упаси! Староста как-никак самый первый человек на селе, и нельзя его принимать с пустыми руками, словно какого-нибудь прощелыгу. К тому же днем он занят всякими делами и не может прийти, вот он и оказывает ей честь попозднее, вечерком. А дурного тут ничего нет, Боже упаси.
     Все у хозяйки было готово: поросенок до того хорошо поджарился, что шкурка хрустела, бараний бок тоже, тушеная капуста была готова, от пирогов шел пар, водка уже красовалась на столе, вино студилось в холодной воде - одного господина старосты недоставало. Как вдруг нежданно-негаданно возвращается муженек.
     Оказывается, в дороге сломалась ось, и пришлось ему, бедняге, воротиться домой ее сменить. Завтра уж опять отправится со двора.
     В том-то и сила, чтоб жена мужа любила; верная жена узнает мужа по походке, по кашлю и чоху, даже по свисту бича. Хозяюшка, у которой заночевал Пэкалэ, как раз и была такой доброй и верной женой. Она узнала мужа по скрипу телеги, а скрип этот слышен был за версту, так что ловкая женщина успела управиться со всеми делами.
     Поначалу схватила она подрумянившегося поросенка и мигом спрятала его за печь, потом положила на печь пирог, а бараний бок с тушеной капустой засунула в печку, затем она поспешила убрать водку под подушку в изголовье, а вино под кровать. И когда телега въехала во двор, в доме все было на своем месте.
     Не то чтоб что-нибудь такое... Боже упаси! Но все-таки лучше, чтоб муженек не узнал.
     Приехал муж домой и давай жаловаться, как все, с кем приключилась беда, а жена, как все верные жены, стала утешать его добрыми словами. Пэкалэ, который тоже был из людей порядочных, вышел из своего угла, предстал перед хозяином, извинился за беспокойство и попросил у него приюта.
     - Жена,- сказал крестьянин, обогревшись немного в избе,- голоден я. Мне бы чего-нибудь поесть!
     Известное дело. В дороге человек всегда проголодается. Конечно, в котомке у него кое-что имелось, да только дома человек неохотно ест то, что брал с собой в дорогу.
     - Горе ты мое,- заохала жена,- да откуда ж я тебе возьму еду? Ведь я ждала тебя только к завтрашнему дню. Разве хорошую мамалыжку тебе сделаю, с чесночной подливкой, ее и покушаешь...
          - Что ж, мамалыга так мамалыга,- согласился муженек.
     Пэкалэ - человек бывалый. Знал он, что и его попросят к столу закусить и перекинуться словечком с хозяином, знал и радовался этому. Сам-то ведь тоже был с дороги и тоже голоден, как всякий уставший путник.
     И стали они беседовать с хозяином, а в это время жена готовила мамалыгу. Пэкалэ не дурак, брюху своему не враг: сидит он и голову ломает, как бы заставить хозяйку накормить их не мамалыгой, а жареным поросенком, таким подрумяненным, что шкурка хрустит, или бараниной с тушеной капустой, или вкусными пирогами; как бы повернуть дело так, чтобы хоть глоток водки выпить или хоть разок приложиться к старому вину.
     Ну да уж Пэкалэ не оплошает, у него ведь тоже ум за разумом не ходит! Если учуял запах, так до стола уж как-нибудь доберется! Пэкалэ не разлучался с палкой, как всякий порядочный путник, а единственный свой товар и богатство - телячью шкуру - держал у ног.
     Вдруг он нахмурился и как бы невзначай ткнул палкой телячью шкуру.
     Хозяин удивился было, чего это он хочет от шкуры, да промолчал. Ведь палка его? Его. Шкура его? Его. Пусть и делает с ней, что хочет!
     Немного погодя Пэкалэ опять ударил шкуру, да еще и прикрикнул на нее: «Попридержи язык, кикимора!»
     Хозяин опять смолчал. Пэкалэ хлопнул шкуру в третий раз и прикрикнул на нее еще сердитей.
     - Да чего тебе надо от этой шкуры? - спросил хозяин.
     Пэкалэ поначалу пожал плечами, сделал вид, что смутился, и, извинившись, ответил, что не может-де рассказать.
     Видишь ли,- наконец процедил он сквозь зубы,- шкура-то она шкура, да только не совсем простая. Она ведь - пророчица, знает никому не ведомое и рассказывает то, чего и рассказать нельзя.
     Что же она хочет сказать? - удивился хозяин.
     А вот что,- ответил Пэкалэ и приложил ухо к шкуре,- чудеса в решете!
     Говорит, чтобы ты искал у изголовья, там должна быть водка.
     Пошарил хозяин в изголовье и нашел водку.
     - Вот так чудо! Кто же ее спрятал сюда?
     - Тайный промысел,- ответил Пэкалэ.- Этого знать нельзя.
     - А что еще говорит пророчица?
     - Ищи за печью и найдешь жареного поросенка,- ответил Пэкалэ, делая вид, что прислушивается.
     - Слыханное ли дело! А что еще говорит твоя пророчица?
     - Ищи под кроватью и найдешь вино.
     И так продолжалось, пока не нашли и бараний бок, и пироги. Любо было глядеть на уставленный яствами стол, но еще приятней было за них приняться.
     Удивлялся муженек, еще пуще удивлялась жена, удивилась бы и вся деревня, будь она тут. Один Пэкалэ не удивлялся. Он-то хорошо знал цену своему товару!
     - Что ж,- говорит он,- это вам не что-нибудь, это пророчица! Она и крота из-под земли достанет.
     Так оно было или нет - трудно сказать. Пока суд да дело, Пэкалэ наелся, как турецкий паша, до того, что пояс на нем трещал.
     - Хорошая штука эта пророчица,- заметил хозяин, отвалившись от стола.- Может, продашь ее, а?
     - Боже избави,- ответил Пэкалэ.- Как продать такую вещь. Разве это можно?
     - А если заплатить хорошие деньги?
     - Где уж там! Пророчице моей цены нет.
     Но хозяину очень уж хотелось лакомиться вкусными кушаньями и всегда знать, что делается у него в доме. Поэтому-то и стал он с Пэкалэ торговаться. Поначалу предложил хозяин кошель с золотыми, потом два, потом три, так дошло дело до семи кошелей. А это были хорошие деньги для человека и побогаче Пэкалэ.
     - Ну, ладно, вижу, ты любой ценой хочешь получить пророчицу. Не ради денег, а за хлеб-соль да за привет - бери. И в добрый час!
     Так сказал Пэкалэ и отдал хозяину телячью шкуру, а сам получил семь кошелей с золотом.
     Не было в целом свете никого счастливее муженька верной жены. Теперь он будет знать все, что делается у него в доме, да еще кормиться всласть.
     А Пэкалэ, продав шкуру и припрятав денежки, заснул богатырским сном. Путь до родного села предстоял еще долгий и трудный.
     На следующий день распростился Пэкалэ с хозяевами и отправился домой. Шагает он по дороге и думает, что таким богатым он никогда еще не был. И крепко-накрепко положил Пэкалэ не метаться больше из стороны в сторону, а идти прямой дорогой, не обманывать больше никого и не наживаться за счет других. Нет, нет и еще раз нет! Теперь он станет порядочным человеком с чистой совестью. Теперь он угомонится, станет в ряд с лучшими хозяевами на деревне!
     Все бы так, кабы не та верная жена!
     Она, бедная, места себе на находила. Как вспомнит, что пророчица осталась в доме, так словно крыша на голову валится. Не то чтоб что-нибудь такое... Боже упаси! Но ведь женщины не из храброго десятка, душа у них неспокойная, коли в доме заводятся вещи вроде этой телячьей шкуры.
     Всеми правдами и неправдами отправила она муженька в лес по дрова, а сама, как всякая работящая женщина, засунула веретено за пояс и поспешила вслед за Пэкалэ. Где шагом, где рысью догнала его и стала спрашивать, что нужно сделать, чтоб пророчица потеряла дар предсказания и стала шкурой, как все шкуры.
     Что же тут будешь делать? Не грешно - что дано, что силою взято, то не свято. Пэкалэ получил от женщины еще семь кошелей с золотом и посоветовал ей ошпарить шкуру кипящей ключевой водой, процеженной через густое сито. И пошел Пэкалэ своей дорогой, словно ничего не случилось. Приходит он домой.
     - Теперь, думает, стану порядочным человеком, может быть, даже старостой в родном селе».
     И вправду стал Пэкалэ добрым хозяином.
     Выстроил себе дом, да такой, что любо-дорого смотреть, с закрытой завалинкой на столбах да с большим крыльцом. Купил себе землю, воз, две пары быков, верховую лошадь, стельную корову, породистых овец - все, что полагалось иметь в порядочном доме.
     По всей деревне не сыщешь такого хозяина. Все бы так, да уж больно глупы односельчане. Увидели, как строится Пэкалэ, все покупает да покупает, из кошеля вынимает, а обратно не кладет, и стали тут промеж себя шептаться. И додумались они, что у Пэкалэ, должно быть, пропасть денег: не то нашел их, не то получил, не то отобрал у кого-нибудь.
     И захотелось им узнать, откуда взялись у Пэкалэ деньги.
     - Слушай, Пэкалэ,- спросил один из них,- откуда у тебя такая пропасть денег? Тратишь да тратишь, конца им не видно.
     А Пэкалэ сидит себе на крыльце, трубкой попыхивает и глаз не отводит от телеги с двойной упряжью, которая как раз в это время въезжала на широкий, богатый двор.
     - Откуда у меня столько денег? - говорит.- Грехи мои тяжкие, да за что же мне получить их, как не за проданное добро?
     - Какое такое добро, Пэкалэ? Никакого добра у тебя не было.
     - Не было, не было!.. А телячья-то шкура чья была, братец, разве не моя? Вот она-то и есть мое добро; продал, получил денежки и завел себе новое хозяйство.
     - Столько денег за какую-то телячью шкуру?
     - Ну и глуп же ты, как я вижу,- ответил Пэкалэ, который зарекся не обманывать больше людей.- Невдомек тебе, что телка та была не простая, а породистая. Попридержи я ее еще - отелилась бы, а телка стала бы коровой, и вот тебе уже две коровы.
     А две коровы отелились бы, вот тебе уж четыре, а из четырех - восемь, а из восьми - шестнадцать, и так со временем было бы у меня целое стадо. Вот как надо вести расчет, когда идешь на рынок продавать товар. Не отдавать же за здорово живешь такое богатство.
     Покачал головой собеседник, покачали головой и призадумались все жители села.
     У многих были породистые телки. Почему же только Пэкалэ сумел продать шкуру за такую цену? Что они, глупее его? Зачем отдавать такое богатство за малые деньги?
     Не долго думая, прирезали они своих породистых телок, наелись до отвала мяса, а шкуры, по примеру Пэкалэ, повезли в город продавать.
     Только не всегда бывают чудеса на свете, не все люди умеют показать товар лицом, как Пэкалэ.
     Что они ни говорили, как ни доказывали, что шкуры не от простых телок, а от породистых, никто не давал, сколько они запрашивали, и пришлось им вернуться домой ни с чем.
     Горе им - да только горе и Пэкалэ. Увидев, какой они понесли убыток, какого сраму натерпелись, собрались опять люди, стали думать, как тут жить-быть. Судили-рядили, что бы такое выдумать и как поступить, лишь бы отделаться от Пэкалэ. Никакого сомнения нет: коль останется он жив - погубит всю деревню.
     - А ну как взбредет ему в голову поджечь свой дом, чтобы и мы тоже подожгли свои? - высказался один, поосмотрительней других.
     - А то сломает себе ногу, чтобы мы тоже сломали,- отозвался другой.
     - Он и в колодец может прыгнуть, чтоб мы за ним попрыгали,- закричали все.
     Сомневаться не приходилось. Нужно было отделаться от Пэкалэ, пока не погибли все селяне до единого.
     Только как отделаться, вот в чем загвоздка. Можно зарезать его быков, корову и верховую лошадь, поджечь дом и выгнать Пэкалэ из деревни. Но кто поручится, что он не вернется опять?
     Нет, нужно его убить: только так и можно от него избавиться навсегда.
     И порешили они убить Пэкалэ. Однако не хотелось им проливать кровь, и никто не решался поднять на него руку. Тогда снова стали совещаться промеж себя односельчане, думу думать, как жить да быть, и порешили утопить Пэкалэ в Дунае, в самом глубоком месте, чтобы и правнукам его неповадно было бы по белу свету шататься.
     А что, если Пэкалэ и со дна Дуная вернется?
     Вот она где загвоздка. Что, если вернется? Что тогда делать?
     Никакого сомнения нет: нужно так все устроить, чтобы Пэкалэ ни за что не спасся.
     И опять стали думу думать, как жить да быть, опять советовались промеж себя и порешили упрятать Пэкалэ в мешок, хорошенько завязать его и накрепко прикрутить мешок к мельничному жернову. Жернов круглый - вот он и покатится до самого Дуная и потащит за собой Пэкалэ.
     Порешив на том, собрались все жители деревни, и стар и млад, взяли с собой мешок, веревку потоньше, чтобы мешок завязать, веревку потолще, чтобы к жернову прикрутить, прихватили и жернов, да такой, какого не найти за три дня пути, и всем народом, от мала до велика, отправились к дому Пэкалэ, чтобы схватить его, связать, отнести к Дунаю да так забросить, чтобы покатился он на самое дно.
     А Пэкалэ сидит себе на крыльце, трубкой попыхивает и любуется телегой с двойной упряжью, которая только въехала на широкий и богатый двор. Сидит Пэкалэ, как вдруг откуда ни возьмись, глядь - вся деревня от мала до велика заполнила двор, да еще не все уместились. Что ему было делать, бедняге? Ничего ему не оставалось, как дать себя связать. Эх, почему он не остался там, где раньше скитался? Потянула его нелегкая в родную деревню, захотел он вести порядочную жизнь, не обманывать больше людей. Да что поделаешь, двум смертям не бывать, одной не миновать.
     - Видно, так уж суждено мне,- сказал про себя Пэкалэ,- умереть порядочным человеком в родной деревне».
     Порядочнее, чем он был, Пэкалэ стать не мог - это он сам хорошо чувствовал.
     Обидно все же было ему умирать как раз теперь, когда у него был и собственный дом, и сытный стол, и телега с четырьмя быками, и широкий двор. Хотелось бы ему спастись, но только по-честному,- ведь решил же он не обманывать больше людей.
     Да где уж тут спастись! Односельчане были люди злые и хитрые.
     Делать нечего! Смирился Пэкалэ, а люди засунули его, как кота, в мешок, подняли и понесли на лютую казнь. Пэкалэ во главе шествия, за ним жернов, потом деревенские богатеи, потом вся деревня от мала до велика - так они вышли из ворот широкого двора, прошли по деревне и прямо через пески отправились к могучему, глубокому Дунаю.
     - Погодите, братцы! - крикнул самый рассудительный из селян.
     Все от мала до велика остановились как вкопанные
     - Забыли мы одну вещь,- сказал рассудительный.
     - А что мы забыли? - спросили остальные.
     - Жердь. Надо глубину измерить.
     - Верно,- хором ответили селяне,- мы забыли жердь. Надо глубину измерить.
     Пэкалэ был у них в руках; как же они могли бросить его, не зная, куда они его бросают?
     Вернулись они, значит, в деревню, выбрали из длинных жердей ту, что всех длинней, и только тогда вновь отправились к Дунаю: впереди несли жердь, за жердью Пэкалэ в мешке, за ним жернов, потом шагали деревенские богатеи, а потом уже вся деревня от мала до велика.
     - Погодите, братцы! - снова крикнул самый рассудительный.
     Опять остановились.
     - Надо привязать его к жернову, чтоб не сбежал, пока мы будем жердью измерять глубину!
     - Привязать, привязать, чтоб не сбежал! - закричали все. Привязали Пэкалэ к жернову, потом стали всем народом измерять глубину Дуная и искать самое глубокое место, чтобы бросить туда Пэкалэ.
     Самый рассудительный взялся за жердь, ударил ею по волнам, опустил ее как можно глубже, а до дна так и не достал...
          - В этом месте,- сказал он,- нет у Дуная дна. Надо искать в другом.
     - Верно,- крикнули все,- нужно найти такое место, где есть у Дуная дно.
     Иначе и быть не могло: порешили ведь, что жернов покатится на самое дно Дуная. Где же ему остановиться, если у Дуная нет дна? Нет, надо было точно знать, где остановится жернов с мешком, в котором лежал Пэкалэ.
     Снова двинулись всем народом искать дно Дуная. Нельзя же было бросить Пэкалэ в неподходящее место, упустить его из рук как раз теперь, когда он и пойман, и связан. Односельчане должны были точно знать, где остановится жернов с мешком, в котором находился Пэкалэ.
     А Пэкалэ, горемыка, лежал в мешке, привязанный к самому большому жернову, который только смогли найти за три дня пути.
     - Погодите! - крикнул самый рассудительный. Опять остановились.
     В чем теперь загвоздка?
     Да в том, что нужно все как следует обсудить и взвесить, прежде чем бросить Пэкалэ в Дунай.
     - Куда его бросить? Выше по течению, откуда идет вода, или же куда утекает?
     Одни считали, что выше по течению воды больше, потому что она оттуда течет, и если бы не было ее там много, она бы не текла.
     Другие держались мнения, что ниже по течению - больше, так как там собирается вода с верховий, и если бросить Пэкалэ выше по течению, то как бы не оказался он на суше,- ведь вода все идет и идет, и опять горе их бедным головушкам.
     Столпились они все и стали советоваться - боятся наделать глупостей. Стали думу думать, как жить да быть, и порешили выбрать место ниже по течению, чтоб вся вода собралась Пэкалэ на голову.
     И опять начали нащупывать жердью дно Дуная. А тем временем вдоль берега шел скупщик, гнал в город стадо в тысячу быков. Шел он вдоль берега и вдруг - глядь, натыкается на мешок с Пэкалэ. Удивился скупщик, каждый удивился бы, увидев эдакое перед собой.
     - Слушай, братец,- спросил он,- как это ты влез в мешок и что тебе там надобно?
     - Да я не сам влез,- ответил Пэкалэ,- другие меня сюда упрятали.
     - А почему, по какой причине упрятали?
     - Решили в Дунай бросить.
     - За что бросить?
     - Да видишь ли, грехи мои тяжкие,- ответил Пэкалэ,- хотят сделать меня старостой, а я не соглашаюсь.
     - Чего же ты не соглашаешься, братец?
     - Да так,- сказал Пэкалэ.- В этой деревне невозможно быть старостой.
     - Почему ж так?
     - Да потому, что женщин здесь много; мужья уезжают на целые недели, вот староста и остается один с бабами.
     - А тебе что, не нравится с бабами оставаться?
     - Да их много, и все молодые да ловкие, как муравьи, сладу с ними нет.
     Скупщик ушам своим не верил, слушая такие слова. Сам он всей душой был бы рад оказаться старостой в такой деревне.
     - Ну и дурак же ты, братец,- сказал он.- Умный человек обеими руками схватился бы за эдакую должность.
     - Умный-то он, конечно, не дурак, и лучше всякого дурака справится с делом,- ответил Пэкалэ.- Что ж, если считаешь, что справишься, лезь в мешок и, когда увидишь, что хотят тебя бросить в Дунай, кричи, что, мол, согласен быть старостой.
     - И они выберут меня старостой?
     - Да уж как пить дать, выберут.
     Только этого и нужно было храброму скупщику,- он ведь баб той деревни не боялся.
     Развязал он мешок, чтобы Пэкалэ мог выйти, а сам туда влез. Вздохнул Пэкалэ, завязал хорошенько мешок - и поминай как звали. Только и остановился, чтобы прихватить с собой стадо, а потом погнал быков на свой широкий двор, - еле уместились.
     А скупщик лежал в мешке да посмеивался, думая о том, как обманет дураков деревенских.
     Им же, беднягам, и в голову не приходило, что теперь в мешке был человек умный, не то что они дураки.
     Еще пуще развеселился скупщик, когда почувствовал, как поднимают его и несут, чтоб бросить в Дунай, в то место, какое им показалось самым глубоким. И только когда стали раскачивать мешок, чтобы подальше его забросить, скупщик крикнул что было мочи:
     - Постойте братцы!
     Все остановились как вкопанные. Голос-то показался всем чужим.
     - Выпускайте меня, я согласен быть у вас старостой,- заорал скупщик.
     - Слыханная ли дерзость,- крикнул самый рассудительный из односельчан Пэкалэ, он же деревенский староста.- Теперь он заговорил чужим голосом, чтобы мы его не узнали, да еще желает быть старостой. Пожалуй, скоро скажет, что он не Пэкалэ.
     - Так я и в самом деле не Пэкалэ,- отозвался скупщик.
     Услыхав такие слова, рассердились люди, ужас как рассердились. Ведь они его своими глазами видели, когда всовывали в мешок, своими руками этот мешок завязывали. Вконец разозлившись, они все набросились на жернов, подняли и - раз-два-три! бултых! - бросили в Дунай, да так, чтобы и правнукам Пэкалэ неповадно было по белу свету шататься.
     С каким же они облегчением вздохнули, увидев, как идет Пэкалэ прямо ко дну и больше не всплывает, а вода все течет да течет с верховьев и собирается над ним!
     А тем временем Пэкалэ сидел себе на крыльце, глаз не отводил от телеги с двойной упряжью, которая как раз в это время въезжала на широкий двор, где один к одному стояли красавцы быки.
     - Погодите, братцы! - воскликнул самый рассудительный.- Стойте!
     - Тпру, остановитесь,- завопили все жители деревни, увидев то, чего и понять не могли.
     Все вместе застыли на месте.
     - Эй, как это ты здесь очутился? - спросил староста.
     - И в самом деле,- сказали все,- как это ты здесь очутился?
     - Велика важность,- ответил Пэкалэ.- Так же как и вы: пришел оттуда сюда.
     - Так ты же мертвый, братец. Мы же бросили тебя в Дунай!
     - Ничуть не мертвый,- ответил Пэкалэ.- Вода в Дунае холодная, от нее становишься ловчей прежнего.
     - Вот чудеса! - ахнули все.- Никак с ним не управиться. Бросили его в Дунай, привязанного к жернову, а он возвратился домой быстрее нас.
     - Откуда у тебя такое большое и красивое стадо? - снова спросили они Пэкалэ.
     - Откуда же ему быть,- отвечает,- если не оттуда, куда вы меня бросили?
     - Кто же тебе его дал?
     - Кто мне дал? Сам взял - всякий взял бы на моем месте. Прихватил сколько мог, а остальное другим оставил.
     Односельчане Пэкалэ только того и ждали. Как стояли они во дворе так гурьбой и отправились обратно к Дунаю. Даже промеж себя не посоветовались, как лягушки, бросились в воду, бултых, бултых! Кто как мог быстрее, чтоб захватить себе побольше быков, а жены остались на берегу, поджидая обратно мужей со стадами.
     Был тут, конечно, и поп, и так как попы жаднее других, то прыгнул он дальше всех и очутился в самом глубоком месте, только камилавка виднелась над водой.
     Попадья, которая вместе со всеми стояла на берегу, тоже была жадная. Увидела она камилавку и решила, что у попа не хватает смелости нырнуть в воду и, пока он дойдет до дна, другие захватят себе весь скот.
     - Глубже, отец,- кричала она,- полезай глубже. Самые рогатые на дне...
          Опустился батюшка глубже, да только домой не воротился, не воротились и другие.
     Вот и оказался Пэкалэ самым работящим, самым порядочным, самым достойным жителем деревни, потому что только женщины и остались на селе.
     Кто сказку дальше знает, тот пусть и продолжает.
===============
----------
Рилэ-Йепурилэ и жучок с золотыми крылышками. (Румынские сказки)!!
..........
     Солнце грело с каждым днём всё сильнее. Снег стаял. Серебряные ручейки напевали весёлые песенки, проворно пробегая по лесу. Вдруг потянулась к солнцу травинка, за ней другая, совсем тоненькая, и ещё одна, и ещё - их становилось всё больше и больше. Показался подснежник. Когда дул ветерок, цветок радостно покачивал головкой. Потом около подснежника выросло ещё много цветов. Пришла весна.
     Зайчонок Йепурилэ с восхищением смотрел на цветы и думал: "Эге, ушла кумушка Зима,... Ушла!.." - и радостно кивал головой. Развеселился Йепурилэ и, хвастливо напевая, запрыгал по поляне:
     Я Рилэ-Йепурилэ,
     Кто тут равен мне по силе?
     Мне не страшен враг любой,
     Выходите все на бой!
     Маленький Жучок, который тихо сидел на цветке, позвал его:
     - Йепурилэ! Йепурилэ! Как ты поживаешь? - Это кто меня зовёт?
     Йепурилэ посмотрел направо, посмотрел налево, посмотрел вперёд, посмотрел назад, но никого не увидел.
     - Здесь я! Здесь! На цветке! - зажужжал Жучок. - Так это ты меня зовёшь, малыш? - спросил Йепурилэ, глядя на Жучка, крылышки которого блестели, словно золотые.- Чего тебе надо?
     - Давай подружимся! Я Жучок с золотыми крылышками. Хочешь, будем играть вместе?
     И они стали играть в прятки. А Рилэ-Йепурилэ всё пел:
     Я Рилэ-Иепурилэ,
     Кто тут равен мне по силе?
     Мне не страшен враг любой,
     Выходите все на бой!
     Его песенка донеслась до берлоги Медведя. Медведь проснулся. Сонно потягиваясь, он вышел из берлоги в которой проспал всю зиму, и тут же увидел Йепурилэ. Медведь был старый, большой, очень большой. Он проголодался и щёлкал зубами.
     - Мор-мор... Я старый Медведь я проспал всю зиму и теперь голоден... Я тебя съем, Йепурилэ! - И Медведь облизнулся.- Мop-мор. У-у, как я голоден!
     Как ни был храбр Йепурилэ, но у него сердце сжалось в комочек и заколотилось быстро-быстро.
     "Что мне делать? Что мне делать? - думал он.- Сейчас он меня схватит!"
     А Медведь схватил его за уши, поднял вверх над землёй и поглядел на него довольный.
     - Очень вкусный заяц! Мор-мор... Но вдруг Йепурилэ услышал жужжание. Это был Жучок с золотыми крылышками, который увидел, что Йепурилэ попал в беду. Жучок смело подлетел к Медведю.
     И... что бы вы думали? Он сначала принялся разгуливать по носу Медведя, а потом стал щекотать ему ухо.
     - Мор-мор...- ворчал Медведь, сердясь на Жучка.- Оставь меня в покое!
     - Быз-быз! - всё громче жужжал Жучок. "Ну, погоди, я тебе покажу!" - подумал Медведь. Совсем забыв о Йепурилэ, он выпустил его, поднял лапу и ударил себя по уху.
     - Вот я тебя поймал, Жучище!
     Изо всех сил ударил Медведь, даже в ушах у него зазвенело.
     А Жучок уже давно улетел и теперь спешил вместе с Йепурилэ спастись от Медведя. Бызз, топ-топ! - бежали два приятеля. - Бызз, топ-топ!..
          Когда Медведь пришёл в себя, Йепурилэ и Жучок с золотыми крылышками уже далеко убежали. Медведь так и не догнал их.
     А друзья снова стали играть. Играли до самого вечера радуясь, что спаслись от страшного Медведя.
===============
----------
Роман-Нэздрэван. (Румынские сказки)!!
..........
     Было это однажды, а может, и никогда не бывало. Тогда блох ковали железными подковами в девятьсот девяносто девять ок (мера веса), и все-таки они прыгали под облака. Жили в Олтении три брата, один из них был нэздрэван (провидец). Раз наточили они косы и отправились на равнину. Шли они, шли и пришли на луг с густой зеленой травою. Оправились, поосмотрелись, старший брат и спрашивает:
     - А знаете что?
     - Узнаем, коль скажешь,- отвечали два других брата.
     - Испытаем-ка на этой зеленой траве наши косы.
     - Правильно говоришь,- ответил второй брат.
     И давай они ту траву косить. Только взялись они за дело, как откуда ни возьмись едет змей Стан - Гинде-Барбалом на кривом зайце верхом. Испугались братья, выронили из рук косы, а Роман-Нэздрэван и говорит:
     - Ну, чего испугались, я найду на него управу.
     А змей все ближе и ближе. Совсем близко подъехал, взмахнул трижды палицей и говорит:
     - Эй вы, кто такие будете? Почто ручьи мои мутите да луга мои топчете?
     - Мы люди бедные, перехожие. Не гневись на нас, твое величество.
     - Ладно, так уж и быть,- проворчал змей и лукаво ухмыльнулся.- Косите, раз начали, а как вечер наступит, приходите ко мне домой, расплачиваться буду.
     Взмахнули трое братьев косами, и стала трава ложиться рядами. Так и косили они весь день до вечера. А чуть завечерело, явился змей и повел всех троих в свой дом для расплаты. Пришли они, сели. Свистнул змей трижды, соскочила с гвоздя палица и накрыла стол - что твой царский ужин! Блюд двенадцать было, да только в каждое змей яду добавил, задумал он братьев погубить. Но ковригу хлеба, миску с водой да флягу с вином не смог он отравить.
     Приглашает змей косарей к столу, а Роман-Нэздрэван и говорит:
     - Спасибо, твое величество! Люди мы бедные, привыкли есть, что все бедняки едят, и пить, что все пьют. Дай нам вон ту ковригу хлеба, миску с водой, ложку да флягу, с нас и этого довольно.
     Понял змей хитрость Романа-Нэздрэвана, но смолчал, потом вышел из-за стола, позвал управителя и велел ему отвести братьев в погреб. Замыслил он им ночью головы отсечь.
     Прознал Роман-Нэздрэван про змеево коварство, да сделал вид, будто ничего не замечает, и чтобы лучше провести змея, забрал флягу и отправился в погреб вместе с братьями. Там достал он из котомки сливовую дудку и запел:
     Маленькая, нежная,
     Дудочка прилежная!
     Мне помочь пришла пора.
     Помоги мне, будь добра!
     Не успел он допеть эту песенку, появились четыре волшебные птицы и накрыли стол, какой бывает разве что у бояр да у самого царя. Позвал Роман-Нэздрэван всю змееву прислугу; ели они и пили, пока не одолел их сон. Поменялись братья с бабами одеждой, обрядили их в свои мужичьи зипуны да и завалились спать. Только они задремали, явился змей с мечом головы им отсекать.
     Увидел он на братьях бабьи одежды, прошел дальше и отсек головы своим же прислугам. Отсек и ушел себе спать. Разбудил тогда Роман-Нэздрэван двух других братьев - и дай Бог ноги. Шли они, долго шли, длинной была дорога, данная нам от Бога, эта присказка осталась позади, а сказка будет впереди.
     Что будет, то будет, сказка поведать не забудет, в наш дом Господь прибудет.
     Шли они три дня и три ночи. Видят - дворец стоит, да такой, что глаз от него не оторвать. Подошли все трое к его воротам. А той порой у окна царь сидел, заметил он братьев и послал управителя спросить, чего они ищут. Вернулся управитель, передал царю их просьбу. Двум старшим братьям царь повелел на конюшню слугами идти, а Романа-Нэздрэвана приказал обрядить в дорогие одежды и во дворце оставить.
     Вскоре сделал царь Романа-Нэздрэвана главным над всеми дворцовыми слугами. Как узнали об этом два других брата, задумали Романа погубить.
     И вот, когда царь как-то собрался на прогулку, подошли они к нему, шапки в руках мнут и говорят:
     - Царь-государь, да продлятся дни твои без счета! Брат-то наш Роман похвалялся, будто клушу с золотыми цыплятами может достать у змея Таратына с бородой в два аршина да с языком в четыре.
     Велел тут царь позвать Романа-Нэздрэвана.
     - Сказывали мне твои братья, что похвалялся ты клушу с золотыми цыплятами достать у змея Таратына с бородой в два аршина.
     - Эх, твое величество, кто слова такие молвил, не добра мне желает, а погибели. Но милостив Господь, достану тебе клушу, хотя бы мне это жизни стоило.
     - Запомни, Роман, не принесешь мне клушу, скатится с плеч твоя голова.
     Царь ушел, а Роман-Нэздрэван сразу же отправился к змею. Явился он во дворец, отыскал комнату, где клуша была заперта, прошел соломинкой сквозь замочную скважину, обернулся человеком и говорит клуше:
     - Эй, клуша, пойдем со мной! А клуша что есть силы кричать:
     - Змей, змей, сюда, сюда, скорее! Роман-Нэздрэван забрать меня хочет.
     Змей тут как тут с мечом в руке, а Роман обернулся просяным зернышком да за порог. Видит змей - никого в доме нет, достает из-за пояса плеть и ну клушу бить, а потом ушел. Роман снова обернулся человеком и говорит:
     - Ну что, клуша, пойдешь со мной, а?
     - Пойду,- ответила клуша.
     Забрал ее Роман со всеми цыплятами и отдал царю с такими словами:
     - Вот, светлый царь-государь, сослужил я тебе службу, как ты приказывал.
     Забрал царь клушу, а Роману два ковша с золотом дал.
     Уселся Роман на пороге золотые монеты считать. Два старших брата проходили мимо, ушат воды на конюшню несли; смотрят, сидит Роман, золотые из руки в руку пересыпает. Один другому и говорит:
     - Вишь, какие деньги-то у проклятого Романа!
     - Погоди, я ему подложу свинью.
     На следующий день, когда царь отправился на прогулку, снова подошли они к царскому крыльцу и говорят:
     - Царь-государь, брат-то наш Роман похвалялся, будто тебе скакуна достанет из конюшни змея Кобылья Голова, куриной лапой оседланного и взнузданного.
     Позвал царь Романа-Нэздрэвана и говорит ему:
     - Роман, слышь, братья твои сказывают, будто похвалялся ты скакуна мне достать из конюшни змея Кобылья Голова, куриной лапой оседланного и взнузданного.
     - Много лет тебе жизни, именитый царь! Кто слова такие молвил, не добра мне желает, а погибели; но Господь милостив.
     Сел он на коня, приехал к змею, вошел в конюшню и говорит скакуну:
     - Эй, скакун, пойдем со мной!
     Как заслышал скакун такие слова, ну кричать:
     - На помощь, хозяин, на помощь, Роман-Нэздрэван забрать меня хочет!
     Услышал змей, поспешил на конюшню, меч в одной руке, огненный бич в другой, и говорит коню:
     - Где тут Роман-Нэздрэван?
     Оглянулся конь - нет никого. А Роман обернулся соломинкой и лежит себе в яслах. Видит змей - обманули его, и ну коня огненным бичом полосовать, всыпал ему хорошенько и воротился к своим делам.
     Остался скакун один, а Роман ему:
     - Ну что, скакун, пойдешь со мной?
     - Теперь пойду, хозяин. Но прежде раскопай землю у моих задних ног, найдешь там одну бочку с жидким золотом, другую - с серебром, зачерпни два ковша золота и обрызгай меня от головы до седла, потом зачерпни два ковша серебра и обрызгай меня от седла до хвоста, а тогда садись.
     Сделал Роман-Нэздрэван все, как конь ему велел, вскочил ему на спину и полетел птицей. Ну и диво! Конь стал наполовину золотой и в самоцветах, наполовину - серебряный. А блестел ярче солнца...
          Когда Роман пришел в свое царство, царь как раз возвращался с прогулки. Отдал ему Роман коня и получил четыре ковша с золотыми.
     Увидели это братья и говорят один другому:
     - Ого, какую деньгу огреб, злодей!
     - Ну стой-же,- отвечает второй,- он еще у нас попляшет.
     На другой день, когда царь гулял по саду, подходят к нему братья Романа-Нэздрэвана и говорят с поклоном:
     - Царь-государь, да продлит Господь дни твои! Брат-то наш Роман-Нэздрэван похвалялся, будто, если захочет, самого змея как есть живьем доставить тебе может.
     - Невозможное это дело! - возразил царь.
     - Сущая правда, твое величество, да только брат наш так похвалялся.
     Позвал царь Романа и говорит ему:
     - Сказывают, Роман, будто ты похвалялся, что самого змея живым доставить можешь.
     - Эх, царь-государь! Кто слова такие молвил, не добра мне желает, а погибели. Но будь что будет, доставлю я тебе змея; только дай мне телегу с шестью волами, шесть столяров, шесть плотников да шесть кузнецов, и - дело сделано.
     Велел царь дать ему все, чего он просит. Сел Роман в телегу и поехал к змею. Так ехал он весь день и до самого вечера, а когда к змееву дворцу подъезжать стал, обернулся стариком с бородой и с бровями до самой земли. Как увидел его змей, спустился вниз, подошел к нему и спрашивает:
     - Чего ты, дед, ищешь?
     - Да чего мне искать, змей-государь? Поймал вот я вора Романа-Нэздрэвана, ну и пришел к твоей светлости. Не дашь ли мне вон тот тополь срубить, хочу я бочку сделать, вора посадить.
     - Охотно, дедушка.
     Срубил Роман тополь, тут же бочку смастерил широкую и железными обручами ее оковал.
     Пришло время дно вставлять, и говорит Роман змею:
     - Ты ведь знаешь, змей-государь, какой Роман сильный, разобьет он еще нашу бочку да вырвется на волю - тогда мы все пропали. Сделай милость, твое величество, сядь в бочку и, как только дно вставят, поднатужься во всю свою силу, посмотрим, крепка ли.
     Согласился змей, забрался в бочку, а плотники, столяры и кузнецы вставили дно и наладили толстые железные цепи. Потом запрягли волов и поехали. На закате приехали они в свое царство и передали живого змея самому царю в руки.
     Приказал царь в бочке дно выбить и посмотреть, правда ли змей там сидит, а змей из бочки и говорит ему:
     - Царь-государь! Коль мила тебе жизнь, не вели людям дно выбивать. А не то я и тебя, и дворец твой в порошок сотру.
     Приказал тогда царь дров принести да костер разжечь. И жгли змея три дня и три ночи. Собрал Роман змеевы кости и подает их царю. На радостях сделал царь Романа одним из старших бояр и отдал ему в жены свою дочь. Упал Роман перед царем на колени, поцеловал край его одежды и сказал:
     - А знаешь, славный наш царь, братья мои похвалялись, будто на горящем стогу улежать смогут и не сгорят.
     Приказал царь привязать их к стогу да огня принести. И остался от того стога лишь пепел. А Роман жил-поживал да добра наживал и поныне здравствует.
     А я в седло удобно сел,
     Поведал сказку, как сумел.
===============
----------
Сапожки борзой собаки. (Румынские сказки)!!
..........
     Откуда были у зайца две золотые монетки, я и сам не знаю, но только в сказке говорится о том, что однажды осенью отправился заяц на ярмарку. Уже давно подумывал он, что хорошо бы ему завести себе белую шляпу с павлиньим пером да зелёную курточку... Но об этом рано было даже мечтать: ведь ещё и на ногах-то у него ничего не было.
     А шёл осенний дождь, и за ноги начал хватать холод. Поэтому заяц надвинул свою старую шляпу на самый лоб, покрепче запахнул зипунишко и пошёл быстрее, чтобы скорее добраться до ярмарки и купить там себе обувку.
     Так шёл он да шёл, посматривая то направо, то налево и поднимая уши при каждом шорохе. И вот совсем уже к вечеру повстречался на тропинке с борзой собакой.
     Была эта собака толстая, крепкая. Одета она была в тёплую шубу, а на ногах у неё были сапожки - новы-новёшеньки. Поздоровался заяц с борзой собакой, и пошли они вместе через лесную чащу.
     Идут, а заяц так глаз и не спускает с собачьих сапожек: уж очень они были красивые, да к тому же ногам зайца становилось всё холодней и холодней.
     - Скажи, пожалуйста, сколько ты заплатила за сапожки? - спросил робко заяц.
     - Два золотых, - ответила с гордостью борзая собака.
     - Вот и я иду на ярмарку купить себе сапожки.
     - Да и я иду туда же. Сапожек найдёшь там сколько хочешь. Были бы деньги.
     - У меня есть два золотых, - прошептал зайчик. Борзая собака ничего не сказала, а стала закручивать ус с таким независимым видом, как будто её совсем не интересовало, есть ли у зайчика деньги или нет.
     Так шли они до тех пор, пока совсем не стемнело. Даже и дороги не стало видно, а тут ещё сверху полил на них холодный дождь, да такой, что у бедного зайчика зубы от холода застучали.
     - Послушай-ка, кум, что я тебе скажу, - проговорила собака. - Я вижу, ты разут... а ведь ночь и холодно... да к тому же у тебя с собой деньги. У меня тоже. Кто знает, с кем придётся встретиться, а уж, верно, в лесу полно разбойников.
     Заяц крепче запахнул на себе куртку, чтобы лучше чувствовать деньги, лежащие у него в кармане.
     - Что же делать? - спросил он.
     - А для чего на свете существует корчма? Чтобы укрыться в случае нужды. Здесь рядом есть медвежья корчма. Зайдём к деду Мартыну, выспимся, а завтра утром отправимся дальше. Может, и дождик к тому времени перестанет.
     Согласился зайчик, и поспешили они с борзой к корчме. Дед Мартын принял их очень радушно.
     - Ну и погода! - пробурчал он, стряхивая пепел со своей трубки. - Собаку на улицу не выгонишь... Да ты ещё и разут... Поди-ка к огню, погрей ноги. Подошёл заяц к очагу, а сам весь дрожит.
     - Спроси-ка чего-нибудь поесть-попить, - тихонько сказала борзая.
     - Спрашивай ты, кума. Я не голоден. Да к тому же у меня нет мелочи. А если разменяю золотой, то на всю зиму останусь разутым.
     - Ну и чудак ты, кум! Да кто просит тебя менять золотой? Хватит у меня денег, чтобы заплатить, - уж не польщусь я на такого бедняка, как ты.
     И, поворотившись к деду Мартыну, борзая сказала:
     - Эй, дед Мартын, что ты нам дашь поесть?
     - Вот пирожки.
     - Я бы их отведала! - облизнулась борзая.
     - Есть жаркое, медовые соты, виноградное вино.
     - Подавай-ка, нам, кум, всё подряд: мы так проголодались, что даже темно в глазах, - сказала борзая.
     Тогда дед Мартын подвязал передник, совсем как настоящий корчмарь, и принялся носить кушанья. Борзая так и глотала кусок за куском. А зайчик стеснялся и едва отведал пирога с капустой. Может, он и совсем бы ничего не отведал, если бы борзая не приказала ему:
     - Ешь, кум, это для тебя!
     Можно было подумать, что борзая целый месяц не ела: так быстро работала она челюстями и двигала языком. Пока дед Мартын курил трубку, вся еда была съедена. Напоследок борзая спросила кружку виноградного вина, которую и выпила залпом. То-то зайчик удивился! Удивился и дед Мартын.
     - Да-а, не видал я путника голоднее тебя. Пусть это пойдёт тебе на пользу. А теперь вот что: дружба дружбой, а табачок врозь, как говорится. Поели и попили как раз на два золотых.
     Принялась тут борзая искать по карманам. Искала она и в шубе, искала и в брюках - нет денег. Вот она, смеясь, и говорит зайцу:
     - Плати, кум!
     - Как плати? Разве мы так договаривались?
     - Плати! Я кошелёк дома забыла. Отдам тебе на ярмарке. Возьму в долг у знакомого торговца.
     - Не заплачу... Ведь тогда я останусь разутым. Тут борзая принялась хохотать что есть силы. Вышел и дед Мартын из себя.
     - Нет, со мной дело так не пойдёт! - закричал он. - Платите, не то найду я на вас управу!
     - Он позвал меня в корчму, он пригласил меня к столу, - сказала борзая, покатываясь со смеху, - пусть он и платит!
     - Неправда всё это, дед Мартын! Зима у ворот, и если я заплачу, то останусь босой.
     - Уж не пригревать ли мне всех босяков на свете? Теперь-то я понял, что вы за народ! Договорились между собой, как провести меня! - И дед Мартын схватил палку, которую он прятал за дверью для таких вот гостей. Тут борзая и показывает ему на зайца. Задрожал заяц со страха. Волей-неволей вынул он из кармана платочек, в котором были завёрнуты два золотых, и отдал их медведю. Борзая как прыснет со смеху! А потом улеглась спать и захрапела.
     Дед Мартын тоже ушёл к себе в комнату. Одному только зайчику не спалось. Слышно было, как за окном свирепо свистел ветер, а в стёкла стучал дождь. Заплакал тихонько зайчик. И как это позволил он борзой сыграть с ним такую шутку? Подумать только, что вот-вот придёт зима, начнутся снежные метели да заносы, станет ещё холодней, а он будет ходить босой. Так и не спал зайчик до самой полуночи. Всё думал, что ему делать. И вот пришло ему в голову разбудить борзую собаку и потребовать расчёта.
     Вошёл в комнату, где она спала, и первое, что он увидел, были сапожки борзой собаки, которые стояли у печки. Не стал зайчик больше размышлять; надел он сапожки борзой собаки и вышел тихонько из корчмы.
     "Я поступил только справедливо", - думал зайчик, удирая в лес.
     Утром проснулась борзая собака и хотела обуться. Туда-сюда, а сапожек-то и не видно. Дед Мартын только плечами пожал. Борзая же собака больше не задерживалась в корчме, а побежала искать свои сапожки. На грязи остались следы от сапожек. Вот и побежала борзая собака по этим следам. Сначала-то очень трудно ей было бежать, так как она была толстая и едва двигалась, но мало-помалу от этой беготни стала она худеть.
     Не могу сказать, поймала она зайчика или нет, но знаю, что с тех пор, как увидит борзая какого-либо зайчика, так и бросится вслед за ним что есть мочи!
===============
----------
Свинцовый Богатырь. (Румынские сказки)!!
..........
     Случилось это давным-давно, ну, а коли б не случилось, то и сказка б не сложилась. А было это ещё до того дня, как я на белый свет появился, хоть жалко, что счастливым не уродился. Только помню я, что когда матушка, земля ей пухом, меня рожала, сказка мимо наших ворот бежала, я её за хвост схватил, во двор затащил да хорошенько поколотил, чтоб научила и меня сказки-байки сказывать.
     И вот с тех самых пор я вру да околесицу несу, не как другие люди добрые, а совсем по особому, так что реки замерзают, хоть вокруг огонь полыхает. Ведь в нашем мире коль не врёшь, то на земле не проживёшь.
     Это пока присказка, а сказка впереди.
     Жил-был царь по имени Багрян и так он был богат, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
     А кроме прочих богатств владел Багрян-царь в своём царстве-государстве солнцем, луной и звёздами.
     И было у царя три дочери, все три писаные красавицы.
     Но и в те давние времена встречались на свете злые люди, а беды и напасти никого не миловали, даже царей всемогущих. Вот и похитили злодеи у Багрян-царя солнце, луну и звёзды.
     Ну, скажите сами, кому любо жить на свете во тьме кромешной, будто в преисподней?
     И послал Багрян-царь указы во все края, грамоты во все города, письма во все хаты и избы, и всех от мала до велика оповестил, что тот, кто ему вернёт солнце, луну и звёзды, получит в жёны младшую царевну и полцарства впридачу.
     Надеялся Багрян-царь, что найдутся охотники за такую награду из беды его выручить.
     Жил в те времена в царской столице древний старик, старый, престарый дед, бедный как церковная мышь. И были у него три сына. Двое старших – страсть какие боевые и лихие, говорливые да шумливые, всюду первые – плясать или драку затевать, ну, а младший тих и скромен, всё за печкой на соломе. Его и родители ни во что не ставили. А парень и в ус не дует, знай помалкивает. Старшие братья прозвали его в насмешку Свинцовым Богатырём, потому что гнулся он будто свинец по их воле, всё делал, как они хотели.
     Но бывает в жизни и так, что чего не чаешь, то и получаешь.
     Как-то раз вернулись старшие братья с пирушки, а старик-отец принялся их, по обыкновению, расспрашивать, что нового на свете слышно. Вот они и рассказали ему о беде Багрян-царя и о награде, что он посулил спасителю.
     Свинцовый Богатырь, на печи сидючи, рассказ братьев услышал, умом-разумом пораскинул и попросил отца, чтобы пошёл тот к царю и сказал бы ему, что его, старика, сын знает, кто похитил и куда спрятал солнце, луну и звёзды, и берётся их возвратить.
     Услышал дед такие слова и ушам своим не верит. А старшие братья со смеху покатываются, думают, что меньшой совсем ума решился.
     Но тот на своём стоит, всё одно и то же твердит – пойди, отец, мол, и пойди к царю.
     Уговаривал он его, уговаривал, упрашивал, упрашивал, пока тот не согласился. Подумал старик, что в жизни всякие чудеса бывают, принарядился и пошёл к царю.
     Как услышал Багрян-царь новость, что старик принёс, тотчас же повелел, чтобы добрый молодец, что солнце, луну и звёзды вернуть похваляется, сам к нему явился.
     Пришёл Свинцовый Богатырь к царю и смело сказал, что знает он, где солнце, луна и звёзды спрятаны и вернуть их может. Только для этого должен царь одну его просьбу в точности выполнить.
     Ну, а Багрян-царь, сами понимаете, был на всё готов, лишь бы избавиться от беды, что на его царство обрушилась. И впрямь, ужасная это напасть, коли все его подданные, стар и млад, во всей державе, во всех городах и сёлах, должны во тьме кромешной маяться. Вот он и ответил, что готов любую просьбу выполнить, посулил молодцу золотые горы.
     – Светлый царь-государь! – сказал ему Свинцовый Богатырь. – У западной стены твоего дворца, в большой яме, захоронены три медных коня. Зарыли их ещё в те стародавние времена, когда у нас здесь, как рассказывают старики, текли молочные реки в кисельных берегах. Вели ты выкопать этих коней и отдать их мне, а заодно дать и ту одежду, что носил, когда в женихах ходил, да меч твой с тех времён. Погрузи на каждого коня по три пары перемётных сум набитых золотыми монетами, а уж затем отправлюсь я в дальний путь, чтобы вернуть тебе солнце, луну и звёзды.
     Багрян-царь отдал приказ и тотчас всё было исполнено.
     Вывел Свинцовый Богатырь медных коней в поле чистое, себе одного оставил и каждому брату по коню дал. Сели они верхом и пустились в путь далёкий.
     Ехали они как то в гору, а Свинцовый Богатырь задумался о чём-то и отстал. Старшие братья намного его перегнали и всё дальше путь держали, пока не очутились в глубоком лесу. В том лесу дороги в разные стороны расходились, а на перепутьи торчал из земли огромный железный столб, весом в девяносто девять пудов. Не знали братья какую дорогу выбрать и остановились, меньшого ждут, чтобы он их надоумил.
     А Свинцовый Богатырь как только до того места доехал, сразу же схватил левой рукой железный столб, раскачал и вырвал из земли как хворостинку. Взмахнул он железным столбом и указал на восток – туда им всем путь держать надо.
     Поскакали они дальше и вскоре добрались до города, такого большого, какого сроду не видели.
     В том городе проживали семьдесят семь искусных мастеров-кузнецов. Все они только и знали, что железо ковали. Пошёл Свинцовый Богатырь прямым путём к старшему мастеру и без лишних слов попросил, чтобы тот выковал ему из железного столба палицу, да так её изготовил, чтобы ни пылинки железа не добавить, но и не убавить. А в награду он посулил по золотому за каждый удар молота.
     Столковались они быстро, как только упомянул богатырь о деньгах, ведь золото всем надобно.
     Тотчас же собрались все семьдесят семь искусных мастеров и выковали палицу точь-в-точь по велению богатыря.
     Взял он палицу и вместе с братьями дальше в путь пустился. Скакали они, скакали, и через девять дней добрались до вершины горы, где стоял замок деда Отшельника, самого искусного чародея.
     – Доброе утро, дед Отшельник! – поздоровался с ним Свинцовый Богатырь.
     – Добро пожаловать! – ответил дед и обнял всех трёх по очереди.
     – Как ты думаешь, дедушка, – спросил, чуть погодя, меньшой брат, – будет ли мне удача в том деле, за которое я взялся?
     – А удача от тебя самого зависит, добрый молодец, – ответил ему старик.
     Провели братья в замке Отшельника два дня и две ночи, а затем поблагодарили хозяина и дальше поскакали. А палицу оставил Свинцовый Богатырь деду с наказом держать её в огне-пламени до того часа, когда он обратно вернётся.
     Ещё три недели путь их длился, пока не выехали они на просторное поле, травой шёлковой покрытое, яркими цветами усеянное.
     Через то поле река текла, чистая и прозрачная, как слезинка. Рыбы там было видимо-невидимо, и казалось, что вода не течёт как в других речках, а на месте колышется. Через реку был переброшен большой медный мост.
     Остановились путники передохнуть, спешились, и Свинцовый Богатырь наказал братьям расседлать коней и отпустить их – пусть попасутся.
     Поели, попили, а затем Свинцовый Богатырь отошёл в сторонку и прошептал про себя какое-то заклинание. Тотчас же старшие братья обратились в головешки. А поступил он так, чтобы они не видели, что дальше случится и не узнали какой он скрытой силой обладает.
     Когда братья превратились в головешки, Свинцовый Богатырь спрятался под медным мостом. Ровно в полдень примчался к мосту на медном коне шестиглавый змей. Мчался он с таким топотом и грохотом, что, казалось, вот-вот весь мост вдребезги разнесёт.
     Только поравнялся змей с богатырём, как тот схватил коня за ногу и остановил на всём скаку. Конь споткнулся, вскинулся и швырнул змея в высь поднебесную, а когда тот обратно упал, своими подковами его поддержал. Но змей тотчас же оправился, собрался с силами, вскочил на коня и крикнул:
     Стой на месте, медный конь,
     Иль швырну тебя в огонь!
     Я-то никого на свете не боюсь, одного лишь Свинцового Богатыря да и его не шибко-то опасаюсь, потому как знаю, что он сюда не может явиться, еле успел на свет белый народиться!
     – А я здесь, ворюга-змей! – крикнул богатырь и вышел из-под моста.
     – Как же ты хочешь со мной биться, – спросил змей, – на мечах острых рубиться, или врукопашную схватиться?
     – Врукопашную схватиться, так оно честнее будет! – ответил Свинцовый Богатырь.
     Сошлись они врукопашную, но никак один другого одолеть не может. Боролись они три часа, как вдруг змей поднатужился, собрался с силами и вогнал Свинцового Богатыря в землю до колен. Но добрый молодец изловчился, выскочил, сгрёб змея в охапку, и с такой силой ударил его об землю, что вбил по самую шею, выхватил меч, в мгновение ока снёс ему все шесть голов и бросил их под мост.
     Одолел он змея, прошептал снова какое-то заклинание, и братья его тут же обратились в людей, проснулись и в один голос сказали:
     – Ну и крепко же мы спали!
     А Свинцовый Богатырь ничего им не рассказал о том, что произошло, взял с собой змеева коня и поскакали они дальше.
     Ехали они, ехали путём дальним, не близким, ведь сказка ещё не кончается, самое замечательное только приближается, кто слушать желает, тот много чего узнает, а кто уснёт, тот хорошо отдохнёт, сил наберёт.
     Вот доехали братья до серебряного моста, который на солнце так сверкал, что глазам невмоготу было.
     Здесь они снова стали на привал, как у медного моста. Свинцовый Богатырь наказал братьям расседлать коней, – пусть пасутся вволю. Они так и сделали, а затем уселись, чтобы поесть.
     Подкрепились они, а Свинцовый Богатырь снова как в прошлый раз, прошептал заклинание и обратил братьев в головешки, сам же спрятался под серебряный мост. Чуть спустя услышал он страшный свист, что молнией пронзил всё вокруг, тут же будто гром загремел и к мосту примчался двенадцатиголовый змей верхом на серебряном коне. Прискакал он в два раза быстрей чем первый змей.
     Поравнялось чудище с мостом, а Свинцовый Богатырь хвать коня за ногу и, на всём скаку, остановил, будто пригвоздил. Конь споткнулся, вскинулся и зашвырнул змея в высь поднебесную, а когда тот обратно упал, своими подковами его поддержал. Но змей тотчас же оправился, собрался с силами, вскочил на коня и крикнул:
     Стой, серебряный мой конь,
     Иль швырну тебя в огонь!
     Я-то никого на свете не боюсь, одного лишь Свинцового Богатыря, да и его не шибко-то опасаюсь, потому как знаю, что он сюда не может появиться, еле успел на свет белый народиться!
     – А я здесь, ворюга-змей! – крикнул богатырь, выходя из-под моста, – что скажешь на это?
     – Ну, коли ты здесь, вражья сила, то сам скажи как хочешь со мной биться – на мечах острых рубиться, или врукопашную схватиться?
     – Врукопашную схватиться, так оно честнее будет! – ответил Свинцовый Богатырь.
     И закипела между ними борьба рукопашная, да такая, что земля под их ногами ходуном ходила. Долго боролись они, но никак не могли одолеть один другого. Змею особенно обидно было из-за того, что не в силах он справиться с обыкновенным человеком. Так боролись они девять часов подряд и собрался тогда змей с силой и вогнал Свинцового Богатыря в землю до колен. Но богатырь из земли выбрался как ни в чём ни бывало, вскочил одним махом змею на спину, вбил его до подмышек в землю, в мгновение ока снёс ему все головы и швырнул их под мост.
     Затем прошептал он заветные слова, снял с братьев заклятие и обратил их снова в людей. Дал им по одному сменному коню, а себе оставил серебряного коня и пустились они дальше в путь.
     Ехали они, ехали, пока не увидели перед собой золотой мост, краше которого в мире нет и не бывало.
     Сделали они и здесь привал, а Свинцовый Богатырь велел братьям расседлать коней, стреножить их и пустить на траву пастись. Но братья стали перечить:
     – Ишь ты, каким барином стал, только и знаешь что приказываешь, а мы должны исполнять!
     Опечалился Свинцовой Богатырь услышав такие слова, но виду не подал, а сам всё сделал – коней расседлал, стреножил их и пустил пастись. Потом уселся тоже поесть.
     Пока они ели и пили он всё печалился и в уме прикидывал как ему с братьями быть. Ведь если он их обратит в головешки, а сам погибнет из-за двадцатичетырёхголового змея, что примчаться сюда должен, то бедолаги на веки-вечные головешками и останутся. «Лучше, – подумал он, – обращу я их в два ключа-родника чистой воды. Всякий, кто здесь пройдёт, воды попьёт и мне спасибо скажет за доброе дело».
     Задумано-сделано. Тотчас же обратились старшие братья в два чистых ключа-родника, один слева, другой справа от дороги. Вода в них прозрачная, блестит и переливается камнями-самоцветами, струйки перешёптываются с цветами, что на берегу растут.
     А Свинцовый Богатырь тем временем под мост схоронился. Когда полдень наступил, вдруг такой гром и грохот раздался, будто конец света близится. Это змей поганый к мосту мчался.
     Не успел богатырь оглянуться, как двадцатичетырёхголовый змей тут как тут, на золотом коне, который так топал и ржал, что небеса содрогались, ходуном ходили.
     Поравнялось чудище с мостом, а Свинцовый Богатырь хвать коня за ногу и, на всём скаку остановил, будто пригвоздил. Конь золотой споткнулся, вскинулся и зашвырнул змея в высь поднебесную, а когда тот обратно упал, своими подковами его поддержал. Но змей тотчас же оправился, через голову перекинулся, вскочил на коня и заорал:
     Смирно стой, златой мой конь,
     Иль швырну тебя в огонь!
     Я-то никого на свете не боюсь, одного лишь Свинцового Богатыря, да и его не шибко-то опасаюсь, потому как знаю, что он сюда не может появиться, еле успел на свет белый народиться.
     Свинцовый Богатырь вышел из-под моста и крикнул:
     – А я здесь, ворюга-змей! Говори быстро, как ты хочешь со мною биться – на мечах острых рубиться или врукопашную схватиться?
     – Пожалуй, врукопашную схватиться, так оно честнее будет, – ответил змей.
     И закипел между ними бой не на жизнь, а на смерть, никак ни один верх взять не может.
     Змей от бешенства пеной исходит, по всякому старается, а с богатырём не в силах сладить.
     – Слышь, Свинцовый Богатырь, сдаётся мне, что надобно нам иначе бороться. Я обращусь в колесо стальное, а ты – в колесо свинцовое, взберёмся на вершины двух соседних гор, вниз ринемся и сшибёмся. Какое колесо разобьётся, тому и смерть принимать.
     – Ладно, будь по-твоему! – согласился Свинцовый Богатырь.
     Вкатилось стальное колесо на вершину одной горы, свинцовое – на вторую вершину и друг на дружку что есть силы ринулись. Как помчались они, из стального колеса искры и осколки посыпались по камням и скалам, а свинцовое только чуть погнулось кое-где. Когда к подножью долетели и сшиблись, от стального колеса мало что осталось, один только обод держался, а свинцовое целёхонькое стоит, лишь малость помялось.
     Не пришлось змею это по душе, решил он попытать счастья иначе.
     – Слышь, Свинцовый Богатырь, вот что я сейчас надумал: я обращусь в красный язык пламени, а ты – в синий, взлетим мы в высь поднебесную и там поборемся.
     – Ладно, будь по-твоему! – согласился Свинцовый Богатырь.
     Превратились они тотчас же в два огромных языка пламени – один красный, другой синий, взвились в высь поднебесную, всю землю озарили и битву начали. Долго боролись они там не на жизнь, а на смерть, как вдруг закружились над ними три ворона, кружатся и каркают.
     Почуял змей, что не к добру это, но всё-таки собрался с духом и крикнул воронам:
     – Чего вам здесь надобно, подлые вороны? Неужто плоть мою съесть, или кровь мою выпить? Лучше бы вам вниз спуститься, водицы в клюве и на крыльях принести, сюда подняться и синее пламя залить. Коли сделаете так, я вам дам мяса на целых три месяца.
     Свинцовый Богатырь тоже не растерялся и попросил воронов:
     – Лучше бы вы, вороны-удальцы, залили водой красное пламя! А я так угощу вас мясом, что целых три года сыты будете!
     Обрадовались вороны, принесли воды и выплеснули на красное пламя. Сникло оно и синий огонь налетел и стал гнать его до самой земли. А уж там Свинцовый Богатырь перекинулся три раза через голову, снова обратился в человека, выхватил меч, вмиг отсёк все двадцать четыре головы змеевы и тут же отдал их воронам как посулил. Прилёг он затем отдохнуть, а то очень устал после таких жестоких боёв. Отдохнул как следует, встал на ноги и прошептал заклинания заветные, после чего его братья снова человеческий облик приняли.
     Сейчас владел Свинцовый Богатырь двумя конями – серебряным и золотым, а каждый из братьев – двумя медными. Поехали они дальше, путь перед ними не близкий – целых три месяца скакали. Миновали они густой лес, выбрались на пригожую поляну и увидели, что вдали красуется высокий терем, драгоценными каменьями усыпанный, так что сверкал он на солнышке чистым золотом.
     Поляна была вся покрыта мягкой зелёной травой, которая так и манила к отдыху. Братья спешились и привал устроили.
     Свинцовый Богатырь наказал братьям ждать его здесь, на месте, пока он не проведает, что это за терем. А вдруг там скрываются злодеи какие, которые их всех погубят? Согласились братья, а он пошёл к терему, но зайти внутрь сперва не смог, потому что вокруг стояла железная стена, да такая высоченная, что только птице впору перелететь. Была эта стена вся выкована из одного куска железа, и следа ворот на ней не было.
     Терем принадлежал тем трём змеям, которых одолел и убил Свинцовый Богатырь.
     Стал богатырь прикидывать как ему быть, что сделать, чтобы внутрь пробраться, пока не вспомнил совет деда Отшельника. Перекинулся он три раза через голову, обратился в белоснежного голубя, взвился высоко в воздух и перелетел в сад золотого терема. А там в саду сидели и любовались цветами старая змеюка – мать трёх змеев и их жёны.
     Голубь стал по саду порхать, то на яблоню усядется, то на грушу, то на куст цветущий, вокруг змеюк вьётся, чуть ли на плечи им не садится.
     Жена среднего змея увидела, что голубь такой смирный, протянула руку и поймала его. Отнесла в дом, посадила в клетку, накормила и напоила. Клетку поставила на окошко выходящее в сад, а дверцу не закрыла. Подумала, что голубь, ласковый и кроткий, никуда от них не улетит.
     Потом жёны змеевы рядышком уселись и стали болтать о всякой всячине. Вот старая змеюка и спросила старшую сноху:
     – Ежели бы мужа твоего кто убил, что бы ты с убийцей сделала?
     – Вестимо что – на месте бы извела.
     – А как бы ты его извела? – продолжала расспрашивать старуха.
     – Обратилась бы я колодцем с ключевой водой и стала бы на его пути, затем наслала бы на него жажду лютую, а как только бы он воды из колодца испил, то враз бы отравился и умер.
     Задала старая змеюка тот же вопрос средней снохе. Та сказала, что обратилась бы в чудесную поляну, всю в благоухающих цветах, наслала бы на убийцу сон тяжёлый, а как он на ту поляну ляжет, то уж никогда не встанет.
     То же самое спросила мать и младшую сноху.
     Та ответила, что превратилась бы в раскидистое дерево, увешанное золотистыми грушами, наслала бы на погубителя охоту смертную до груш, так что не удержится он, когда мимо пройдёт, а как только поест, тут же и умрёт.
     А голубь, казалось, крепко спит в тени густой листвы, сквозь которую с трудом пробивались солнечные лучи. Но он только прикидывался спящим, ведь хорошо известно, что не всегда тот спит у кого глаз закрыт.
     Чуть спустя пошли змеюки обедать. Вдруг самая младшая увидела, что в балке горницы иголка торчит Удивилась она и спросила, что это за иголка и почему её туда воткнули.
     – Это иголка не простая, – ответила старуха. – Ежели бы кто-нибудь её тайну узнал, то мог бы взять иголку и уколоть ею все двенадцать дверей от двенадцати погребов, что под нашими теремами. Двери враз бы и распахнулись, а в самом глубоком погребе нашёл бы он огромную бочку, скреплённую двенадцатью железными обручами. В той бочке спрятаны солнце, луна и звёзды Багрян-царя.
     Голубю только это и надо было узнать.
     Как только змеюки снова в сад ушли, вылетел он из клетки, схватил иглу и спрятался подальше А вечером, после того, как солнце закатилось, уколол он иглой все двенадцать дверей от двенадцати погребов забрал солнце, луну и звёзды и украдкой улетел к своим братьям. Застал он их спящими и тотчас же разбудил. Не теряя времени пустились они вскачь обратный путь. Мчались они не переводя духа всю ночь и больше половины следующего дня.
     В это самое время старшая сноха узнала, что Свинцовый Богатырь погубил её мужа и решила жестоко ему отомстить.
     Братья как раз проезжали засушливый край, нигде ни речки, ни ключа, ни за какую цену ни капли воды не добыть, а жара пала страшная. Едут они от жажды мучаются, как вдруг на пути колодец с водой светлой и прозрачной как слезинка. Увидел средний брат колодец и сказал:
     – Напьёмся здесь вволю, а то из-за жажды не сможем дальше ехать.
     Но Свинцовый Богатырь не позволил им напиться, а вынул меч и ударил крест-накрест по воде. Тотчас же колодец высох, одни сухие камни от него остались, даже смотреть жалко.
     Помчались братья вперёд и выехали на чудесный луг, травой заросший и всеми цветами земными украшенный. И такая сонная оторопь на них напала, что только об одном и думали – лечь и уснуть. Но Свинцовый Богатырь не позволил братьям лечь, хотя цветы наперегонки их манили, чуть ли не за руки хватали. Вытащил он меч, рубанул тот луг крест-накрест и в мгновение ока всё там в сухие камни обратилось.
     Дальше братья путь держат, коней погоняют, ветром мчатся, быстрой мыслью летят. Доскакали они до чудесного дерева, с густой зелёной листвой, увешанное золотыми грушами, которые блестели как росинки в лучах утреннего солнца.
     Увидели старшие братья дерево это и говорят:
     – Воды ты нам не позволил напиться, на цветочном лугу не дал нам выспаться, разреши хотя бы отведать этих сочных груш.
     Но Свинцовый Богатырь ни слова не ответил, а снова схватил меч, шагнул к груше и ударил её у корня крест-накрест. Та сразу же сгинула, будто бы не было её здесь и в помине.
     Только сейчас рассказал он братьям, что им было уготовано, если бы они выпили ключевой воды из колодца, улеглись спать на лугу, или отведали бы золотистых груш – тотчас бы умерли.
     А старая скорпия почуяла, что Свинцовый Богатырь сперва её сыновей убил, а теперь и всех трёх снох жизни лишил. Разозлилась она так, что света белого не взвидела, загорелась жаждой мести и бросилась вдогонку за братьями, одной ногой в землю упирается, другой через тучи перешагивает, вот-вот настигнет их и убьёт. Так и мчится она, огнём полыхает, всё живое на своём пути сжигает.
     Но Свинцовый Богатырь, перед тем как уйти из змеева терема, захватил с собой щётку, точильный брусок и ту самую иглу, которая открыла ему двенадцать дверей от двенадцати погребов, откуда он вызволил солнце, луну и звёзды.
     А старая ведьма всё пуще мчится, вот-вот их настигнет. Чувствуют уже братья как пышет она жаром-огнём за их спиной.
     Увидел Свинцовый Богатырь, что опасность совсем близка и бросил позади себя щётку. Сразу же вырос за ними лес, да такой высокий и густой, что скорпия никак не могла с одного маху через него перебраться. Пришлось ей деревья грызть, чтобы дорогу себе пробить. А пока она деревья да кусты грызла, братья дальше умчались.
     Но вот старая ведьма стала снова их настигать. Бросил Свинцовый Богатырь позади себя точильный брусок и тотчас же выросла за ними каменная гора от земли до самых небес.
     Опять пришлось злой хрычовке зубы в ход пускать, но на этот раз надо было ей камень грызть, чтобы дырку проточить, на другую сторону перебраться и дальше за братьями гнаться. Всё-таки справилась она и прорвалась сквозь каменную гору. Снова ведьма вихрем вперёд помчалась, того гляди настигнет и проглотит беглецов.
     Так бы и случилось, не будь у Свинцового Богатыря железной иглы. Бросил он её позади себя и обратилась она в железную стену толщиной в девяносто девять саженей, а высотой от самого неба до тёмной глыби земной. Бросил он иглу и говорит братьям:
     – Ну, сейчас надо нам гнать коней, что есть силы, больше защиты у нас нет.
     Скачут они дальше во весь опор, из последних сил коней погоняют, а ведьма снова их догоняет. Их счастье, что в самый последний миг, когда осталось ведьме всего ещё один шаг сделать, чтобы проглотить братьев, домчались они до замка деда Отшельника и влетели во двор. Дед Отшельник тут же захлопнул ворота, а старая змеюка осталась снаружи, бесясь и лопаясь от злости, потому что эти ворота прогрызть не в силах была.
     Чуть спустя понадеялась она хитростью своего добиться и стала упрашивать деда Отшельника просверлить в воротах дырочку, чтобы она хоть одним глазом могла увидать тех богатырей, которые сумели убить её сыновей и снох.
     Выполнил дед Отшельник её просьбу, и тогда попросила она сделать дыру побольше, – хочет, мол, поглядеть на витязей во все глаза.
     Рассмотрела их как следует и теперь уж потребовала, чтобы её во двор впустили – богатырей проглотить разрешили.
     На это дед Отшельник согласия не дал, а приказал ей разинуть рот у самой стенки, – он зашвырнёт туда братьев-богатырей и змеюка их сразу проглотит.
     Послушалась она и разинула пасть, а Отшельник взял палицу Свинцового Богатыря, которая в огне раскалялась с тех самых пор, как братья здесь впервые побывали и швырнул её прямо в пасть старой скорпии. Она тут же сгорела, в прах и пепел обратилась.
     Свинцовый Богатырь решил ещё остаться погостить У деда Отшельника и потому отправил вперёд своих братьев старших с медными конями, чтобы они отвезли Багрян-царю солнце, луну и звёзды. Заодно наказал он им беречь медных коней как зеницу ока, а родителей, которые, наверно, уж совсем состарились, не забывать и всячески ублажать.
     Наказы-то правильные, но никакого от них проку не было, потому что братья, чуть только домой прискакали, сразу же поженились на дочерях Багрян-царя и сами стали царями, да так зазнались и загордились, будто всю свою жизнь в царских хоромах жили и там выросли. О стариках-родителях и знать не хотели, а медных коней завели в какую-то тёмную конюшню, и бросили там без заботы и присмотра.
     Свинцовый Богатырь, который всё ещё гостил у деда Отшельника, как-то раз спросил того – есть ли на свете человек сильнее его, Свинцового Богатыря.
     – Сохрани тебя бог встретить на своём пути Железного Богатыря, пропала бы твоя головушка!
     – А в каких краях он живёт? – продолжал расспрашивать Свинцовый Богатырь. – Пойду-ка я к нему и побратаюсь с ним, а уж тогда на всём белом свете никто сильнее нас не будет.
     – Во-он там, в той стороне, откуда солнце восходит. Коли и впрямь хочешь, то я тебя научу, как попасть к нему.
     Была у деда Отшельника кобыла сорока четырёх лет от роду, вот он на неё сбрую надел, велел Свинцовому Богатырю сесть верхом и отправил в путь. Наказал он добру-молодцу, не мешать кобыле идти куда ей захочется, она своё дело знает – доставит его прямёхонько куда надобно.
     Пустился молодец в путь-дорогу, а когда доехал и увидел Железного Богатыря, то с ходу напрямик и выпалил, как считал, что приличествует отважному витязю:
     – Эй, Железный Богатырь, доброе утро! Я пришёл сюда, чтобы спросить тебя хочешь ли ты со мною побрататься? Ежели дашь на это согласие, то никого сильнее нас не будет на всём белом свете!
     Разгневался Железный Богатырь, когда услышал, что простой человек говорит с ним столь непочтительно, выхватил меч и в один миг изрубил на мелкие кусочки пришельца. Кликнул он затем своих слуг и приказал собрать все кусочки и сложить в две перемётные сумы. Приладил он эти сумы кобыле на спину, ткнул её рукоятью меча и прогнал.
     А дед Отшельник заранее знал, что всё именно так и случится, но ничего Свинцовому Богатырю не сказал.
     Кобыла затрусила себе потихоньку обратно, да так и не остановилась до самого дедова замка. Там она заржала три раза. Отшельник ворота отворил, её во двор пустил, от тяжёлой ноши освободил. Потом вынул из перемётных сум останки зарубленного богатыря, бережно уложил их в большой ящик – косточка к косточке, суставчик к суставчику, жилочка к жилочке, – смазал мазью целебной, прошептал наговор волшебный и сразу же срослось тело богатырское, да ещё краше чем раньше стало, только бездыханное лежало. Дед обмыл белое тело живою водою, и Свинцовый Богатырь сразу же на ноги встал но, не понимая, что с ним случилось, сказал:
     – Крепко же я спал!
     Но даже сейчас не отступился он, а решил снова пойти к Железному Богатырю. Только на этот раз попросил он у деда Отшельника совета, как себя вести и что говорить.
     Не отказался дед, надоумил его, что делать надо.
     Снова добрался Свинцовый Богатырь к Железному, обходительно ему поклонился, о здоровье осведомился, добра-счастья пожелал, тот поласковее стал. Говорят же люди: «Честное слово и буйную голову смиряет». Так они толковали тихо-мирно, пока не зашла речь о том, чтобы побрататься.
     Сказал тогда хозяин!
     – Вот что, Свинцовый Богатырь, станем мы названными братьями только тогда, когда ты доставишь мне Иляну-Косынзяну, деву-красу, царицу всех трав и цветов, в косе её роза поёт!
     Как говорится: назвался груздем – полезай в кузов. Вот так и вышло сейчас у Свинцового Богатыря, некуда ему деваться. Хочешь-нехочешь, а пришлось ему пообещать, что доставит он Иляну-Косынзяну, хотя до того дня он и слыхом о ней не слыхал. Но сейчас стыдно ему было признаваться в этом.
     Вот и посулил он привезти деву-красу, а Железный Богатырь ему и говорит:
     – Только ты хорошенько запомни, что коли не сдержишь слова молодецкого и не доставишь мне Иляну-Косынзяну, не быть тебе живу, мигом голову с плеч снесу.
     Уехал Свинцовый Богатырь в печали и расстройстве, едет-вздыхает, конца-края тяжёлых испытаний не чает.
     Вернулся он снова к деду Отшельнику, а тот по лицу молодца сразу увидел, что плохи у него дела. Всё-таки спросил он всё ли обошлось у него или нет.
     – Да будь проклят тот час, когда надумал я к Железному злодею съездить, – вздохнул Свинцовый Богатырь, – ведь мог я спокойно жить и без того, чтобы с ним брататься. А теперь поймал он меня в свои сети, принудил обещать бог весть что. Даже не надеюсь, что смогу сдержать своё слово. Потребовал он, чтобы доставил я ему Иляну-Косынзяну, деву-красу, царицу всех трав и цветов, в косе её роза поёт. Я о ней и слыхом не слыхал, а он пригрозил мне голову снести, коли не доставлю.
     – Да не падай ты духом! – подбодрил гостя дед Отшельник, – я из многих бед тебя уже выручил, выручу и из этой, только и ты не робей, силу свою не жалей. Перво-наперво сооруди себе кораблик, а на том кораблике поставь лавку с дорогими товарами, самыми редкостными и ценными. А как сделаешь всё это, тотчас же пустись в плавание на кораблике по море-океану восточному.
     По тому море-океану приплывёшь ты к далёкому берегу, а там высок-дворец стоит, самоцвет-камнем блестит и в нём Иляна-Косынзяна дева-краса живёт. Ты к берегу пристань и лавку открой. Только за покупателями в оба приглядывай, не зевай.
     Научил дед Отшельник молодца что делать, как себя там вести, а главное, как с покупателями обходиться.
     Взялся Свинцовый Богатырь за дело, кораблик соорудил, товары дорогие накупил, в путь далёкий пустился и до того желанного берега доплыл, хотя путь нелёгкий был, волны-валы морские бушевали, стеной перед ним вставали.
     А как добрался, то раскинул на кораблике лавку с товарами редкостными и во всём выполнял наказы деда.
     Однажды по утру пришла к берегу красна-девица с двумя вёдрами, чтобы морской воды в них набрать.
     Свинцовый Богатырь в тот час вынимал и раскладывал на виду свои товары, как все купцы делают, чтобы народ мог ими полюбоваться.
     Увидела девица такие дивные товары, на месте застыла от восхищения, глаз отвести не может. Так засмотрелась, что чуть совсем не забыла – зачем к морю пришла – набрать и принести хозяйке своей Иляне-Косынзяне морскую воду для утреннего купания.
     Когда, наконец, вернулась она во дворец с водой, Иляна-Косынзяна спросила служанку почему она так долго не возвращалась.
     Та рассказала всё на чистоту: замешкалась потому, что у берега какой-то старенький дед выставил в лавке на корабле такие редкостные и диковинные товары, каких она не видела никогда в жизни.
     А старенький дед был не кто иной как Свинцовый Богатырь, который умылся волшебным зельем, что дед Отшельник ему дал, и обратился в деда, да такого старого и сморщенного, похуже Кощея бессмертного.
     Услышала Иляна-Косынзяна рассказ служанки и места себе не находит, только и думает как бы ей заполучить эти редкостные диковинки, что серебром серебрились, золотом ярились, драгоценными каменьями переливались. Дала она прислуге двенадцать золотых монет и наказала купить ей в той лавке пару золотых башмачков. Коль хватит денег – пусть сразу же и купит, а коли не хватит – пускай назад придёт и ещё возьмёт.
     Прибежала служанка на кораблик и говорит:
     – Дедушка, моя хозяйка Иляна-Косынзяна, дева-краса, царица всех трав и цветов, в косе её роза поёт, прислала меня с наказом купить ей пару золотых башмачков, самых пригожих из всех что у тебя есть.
     – Продам, доченька, как не продать, – ответил Свинцовый Богатырь, – вот, только… как бы тебе сказать, башмачки эти очень нежный товар и сильно я опасаюсь, как бы невзначай их не попортили. Лучше бы твоя хозяйка соблагоизволила сюда самолично пожаловать. Отберёт себе, что ей по душе придётся, со мной потолкует, и в цене мы сойдёмся, может я ей малость уступлю.
     Служанка не мешкая побежала к Иляне-Косынзяне и слово в слово ей всё пересказала.
     Чуть спустя Иляна-Косынзяна, дева-краса, глаз услада на берег пришла, на кораблик взошла, в лавку вошла.
     Свинцовый Богатырь усадил её на золотой стульчик, прикинулся, что должен куда-то идти за золотыми башмачками и запер дверь на ключ. Потом быстро зашёл в другую каморку, умыл лицо и волосы волшебным снадобьем и снова стал молодым и пригожим, ещё краше чем раньше.
     В тот же миг, когда он запер двери лавки на ключ, кораблик сразу же поплыл, легко покачиваясь по тихому морю, где теперь волн-валов и в помине не было. Иляна-Косынзяна приметила, что кораблик отплыл от берега, но не очень-то горевала, когда увидела перед собой юного статного богатыря с ясными глазами, в которых огонь-пламя любви горел. Ведь после того, как Свинцовый Богатырь умылся волшебным снадобьем, второго такого красавца на всём свете белом не сыскать было. Подходили он друг к другу, как в песне поётся:
     Стать прошу моей женой,
     Так похожи мы с тобой,
     Блеском глаз из-под бровей,
     Словно пара голубей,
     И ресницами и взглядом
     Как две сизых птицы рядом.
     Смирилась Иляна-Косынзяна, дева-краса со своей долей, но предупредила молодца:
     – Коли уж так мне суждено, пусть так и будет, на долгую и счастливую нам жизнь вместе, ежели ты похитил меня для себя. Но ежели увозишь к другому и ему отдашь, пусть бог тебя покарает, когда жизнь тебе всего милее будет.
     Плыли они на кораблике, друг на друга налюбоваться не могли, миловались как голубок и горлица.
     И всё-таки сдержал Свинцовый Богатырь своё слово и отвёз Иляну-Косынзяну побратиму, а потом сразу же, даже не попрощавшись, в печали и горе, ускакал к деду Отшельнику. Проклинал он и час своего рождения на белый свет, не только тот миг, когда вздумал к Железному Богатырю пойти.
     Вернулся он к деду Отшельнику, и тот, по своему обыкновению, спросил его, была ли ему удача, добился ли он того, что хотел.
     А Свинцового Богатыря такая тоска смертная по Иляне-Косынзяне гложет, что он и ответить ничего не в силах, стоит будто окаменелый.
     Но дед Отшельник и сам знал, о чём тот печалится.
     Молчал молодец, молчал, потом снова стал проклинать тот миг, когда надумал с Железным Богатырём встретиться, и сказал:
     – Эх, кабы я знал всё заранее, не стал бы умыкать Иляну-Косынзяну для другого, а только лишь для себя!
     Пожалел его дед Отшельник, да не просто пожалел, а решил утешить и выручить – в беде помочь. Вот и сказал он ему:
     – И теперь не поздно дело поправить, молодец, только послушайся меня и выполни всё в точности, как я тебе накажу. Одолеем мы и эту напасть, как и другие многие одолели, но и ты должен будешь не ударить лицом в грязь, показать на что способен. Скачи ты не мешкая к замку Железного Богатыря, он как раз сейчас на охоту собирается, и подучи Иляну-Косынзяну, чтобы она его спросила где его сила спрятана. Но она должна заранее знать, что когда она первый раз спросит, отвесит ей Железный Богатырь одну пощёчину, второй раз спросит две пощёчины, третий раз – три пощёчины, а уж на четвёртый раз выпытает она у него всю правду без утайки.
     Свинцовый Богатырь всё в точности и выполнил.
     Когда Железный Богатырь вернулся с охоты, Иляна-Косынзяна сперва его напоила-накормила, а потом уж спросила, где скрыта его сила. Разгневался богатырь, ударил её по лицу. Прикинулась Иляна-Косынзяна очень опечаленной, в три ручья заплакала, запричитала:
     – За что же так? Ни разу мы не ссорились, не бранились, ничего я от тебя никогда не скрывала, не прятала, а ты даже такую малость не хочешь мне открыть.
     Рыдала она и жаловалась, просила и молила, пока по её воле всё и вышло. Как Железный Богатырь ни упрямился и ни отнекивался, а всё одно не устоял. Недаром есть поговорка, что может женщина, то никому не под силу.
     Раскрыл Железный Богатырь Иляне-Косынзяне свою тайну.
     – Видишь вон ту плётку-трёххвостку? Ежели кто её возьмет и трижды ею на три стороны махнёт, да трижды позовёт: «Гей-гоп, сила Железного Богатыря, где ты?» то сразу же из-под порога появится ларец и в нём три яйца лежат. А в тех яйцах вся моя сила и кто их разобьёт меня изведёт.
     Раскрыл он эту тайну и Иляна-Косынзяна тут же с ним помирилась.
     А как ушёл он снова на охоту, Свинцовый Богатырь тут как тут. Взмахнул три раза плёткой-трёххвосткой на три стороны и трижды позвал: «Гей-гоп, сила Железного Богатыря, где ты?» Только закончил он звать в третий раз, как из-под порога появился перед ним ларец, сам раскрылся, сам перед ним яйца выложил.
     Железный Богатырь услышал оттуда, где он был Щёлканье плётки-трёххвостки и погнал, сломя голову домой, силу свою выручать. Ещё издали крикнул он Свинцовому Богатырю, чтобы тот не разбивал яйца, повременил совсем немного, дал бы ему хоть ещё один шаг сделать. Но добрый молодец уже хлебнул горя со своим побратимом, и потому не стал ждать, а ударил яйца об землю и разбил их вдребезги. В тот же миг Железный Богатырь рассыпался, в прах и пепел обратился.
     А Свинцовый Богатырь взял Иляну-Косынзяну, деву-красу, царицу всех трав и цветов, в косе её роза поёт, и поехал с ней к деду Отшельнику. Провели они там в радости и весельи девяносто девять дней и ночей.
     На прощанье дед Отшельник щедро одарил их, а они его горячо поблагодарили, в ноги поклонились и домой отправились, к старикам родителям Свинцового Богатыря.
     Однажды к вечеру, когда день в ночь превращался добрались они до родного города Свинцового Богатыря и остановились у лачуги его родителей. Но Свинцовый Богатырь не сказал Иляне-Косынзяне, что это его отчий дом. Спешился он, зашёл, поздоровался и попросил хозяев приютить их на ночь.
     Удивились дед и баба – чего это вдруг столь знатные путешественники просят ночлега в их убогой лачуге. Стали они всячески отнекиваться: мол, столь важным господам несподручно у них будет, домишко-то мал и тёмен, да и коней некуда поставить. Говорили они то одно, то другое, отказывались по всякому. Но Свинцовый Богатырь так их уговаривал, так упрашивал, что деваться было некуда, и в конце концов старики согласились принять приезжих на ночлег.
     Иляна-Косынзяна как вошла в хижину, сразу же легла и уснула как убитая. Очень уж она утомилась в дороге. А Свинцовый Богатырь не лёг, а сел толковать с хозяевами, стал их расспрашивать о том, о сём, выпытывать, как живут они, кто их кормит и поит, почему так случилось, что на старости лет остались они одни-одинёшеньки, и о многом другом.
     Дед поведал ему, что работают они с бабкой то на одного барина, то на другого, тем и добывают себе пропитание и что были у них три сына. Двое старших живы и поныне, но стали они царями и знать не хотят о своих родителях. А о третьем сыне ничего никому неведомо: жив ли он или нет, потому что «уж целый век как нет от него никаких весточек», – закончил, горько вздыхая старик.
     Слушал его Свинцовый Богатырь, слушал и нет-нет слеза на глаза навёртывалась, хоть и сдерживался он изо всех сил. Ещё хорошо, что лучина мало света давала и ничего приметить нельзя было.
     А затем дед рассказал всю историю о том, как у Багрян-царя змеи похитили солнце, луну и звёзды, как его старшие сыновья разыскали их и царю возвратили, а царь отдал им в жёны своих дочерей.
     Меж тем старуха ужин состряпала и на стол подала, а уж с каким удовольствием съел его Свинцовый Богатырь и говорить нечего, потому что лучше родной матери никто стряпать не умеет.
     Поужинал добрый молодец и пошёл в город прямёхонько к той конюшне, куда медных коней заперли. Накормил и напоил их, а то они голодные стояли с тех самых пор, как старшие братья сюда их завели и начисто о них забыли.
     Наелись кони досыта и стали друг другу жаловаться. Конь старшего брата сказал:
     – Эх, пришёл бы теперь мой хозяин и сел бы на меня верхом, я тотчас же забросил бы его за облака, чтобы упал он оттуда и разбился насмерть.
     Свинцовый Богатырь понял речь коня. Чуть спустя зашёл в конюшню, взнуздал его, вывел во двор и вскочил в седло. Конь не знал, кто на нём сидит, встряхнулся, вскинулся, на дыбы взвился и попытался, как хвалился, забросить молодца за облака. Но ничего у него не вышло. Отвёл его богатырь обратно в конюшню и вывел коня среднего брата. А тот как взметнулся, так и зашвырнул молодца прямо в море-океан. Потом вернулся в конюшню и похвалился остальным, что он сделал.
     Но третий конь, тот, на котором на первых порах Свинцовый Богатырь скакал, с укоризной сказал:
     – А вдруг человек, который сейчас пришёл, нас накормил и напоил, это наш хозяин, тот самый, что из земли когда-то нас вырыл и снова над нами сжалился? Так ты ему за добро его отплатил? Ежели ты, – повернулся он к коню среднего брата, – до завтрашнего утра не вызволишь его и не привезёшь обратно, я тебя зубами загрызу, копытами затопчу, насмерть забью!
     Испугался медный конь и тотчас же бросился на розыски. Избороздил он море-океан вдоль и поперёк, а о Свинцовом Богатыре ни духа, ни слуха. Всюду он его искал, да всё напрасно, пока не повстречался ему царь рыб.
     Царь рыб спросил коня, что ему надо.
     Тот рассказал всё как было. Велел ему царь рыб подождать немного, пока он сам не узнает. Взял он рог-раковину и трижды подул на три стороны моря-океана. Сразу же приплыли на зов все его подданные, то есть все рыбы. Спросил царь рыбьих князей, все ли на лицо? Ответили ему князья, что все приплыли, только одной рыбы ещё нет. Подождали они немного, пока и та рыба не показалась. Плыла она медленно, еле-еле двигалась, так наелась.
     Царь сразу понял, что эта рыба проглотила молодца, но виду не подал, а только спросил её почему она замешкалась и вовремя не приплыла.
     Рыба ответила, что захворала, мол, и потому не смогла выполнить быстро приказа.
     А царь спросил её – не проглотила ли она, часом, земного человека?
     Рыба ответила, что нет, не глотала.
     Разгневался царь и повелел разорвать ту рыбу на куски.
     Испугалась рыба, поняла, что с ней не шутки шутят, повинилась, и пообещала выплюнуть доброго молодца живым и невредимым, ещё краше чем он раньше был. Так она и сделала, а Свинцовый Богатырь поблагодарил царя рыб, сел на коня, выбрался на берег и поскакал в царский дворец.
     Во дворец пошёл он прямёхонько к своим старшим братьям, поднял их со сна и строго спросил: почему они так нехорошо обошлись со стариками родителями и с медными конями, которые из всех бед их выручали. Братья, в своё оправдание, всякие небылицы стали выдумывать.
     Тогда, чтобы доказать правду, вывел Свинцовый Богатырь братьев во двор, поставил по правую руку от себя и сказал:
     – Пусть бог сейчас рассудит кто из нас прав, а кто виноват, и виновного тут же покарает.
     Эти слова он сказал и свой меч высоко в поднебесье послал, а как меч обратно упал, в обоих старших братьев попал и надвое распластал. Свинцовый Богатырь тотчас же их похоронил, пока ещё не рассвело.
     Потом привёл он Иляну-Косынзяну, деву-красу, царицу всех трав и цветов в царский дворец, да и своих стариков родителей уговорил туда перебраться, хотя очень им не хотелось свою тёмную лачугу покидать.
     Свинцовый Богатырь и Иляна-Косынзяна сыграли затем весёлую свадьбу, и все радовались: и люди, и звери, и даже листва на деревьях, из-за того что правда победила.
     Может статься, что Свинцовый Богатырь и Иляна-Косынзяна и сейчас живут, не тужат, невзгод-горя не знают.
     А я палку оседлал и всё как мог вам рассказал.
     А тот, кто лучше сказку знает, от нас её пусть не скрывает.
===============
----------
Сказка о волшебном волке и Иляне-Косынзяне. (Румынские сказки)!!
..........
     Давным-давно, в некоем царстве-государстве, жил царь и были у него три сына. Но так случилось, что царица тяжело заболела. Как её ни лечили, как ни врачевали всеми зельями и снадобьями что на белом свете есть, излечить её так и не удалось – скончалась бедная царица. Загоревал царь, дённо и нощно по царице слёзы горючие проливал, чуть не выплакал оба глаза. Еле-еле видел сейчас, как сквозь пелену густую.
     Ещё худшая печаль овладела теперь всем царским двором. Мало того, что умерла царица, новая беда свалилась на горемычного царя – вот-вот ослепнет. По всем концам света искали гонцы чудодейственные лекарства, ничего не нашли.
     Как-то ночью приснилось царю, что ежели доставят ему перо золотого голубя и смажут этим пером глаза, то он тут же излечится, снова прозреет уг будет видеть лучше, чем семилетний ребёнок. А ежели не раздобудут это перо, то ничего ему не поможет. На другое утро встал он, рассказал о своём вещем сне сыновьям и решил оповестить весь народ, что отдаст сразу же половину царства и в придачу завещаем царские хоромы тому, кто доставит перо золотого голубя, и смажет ему глаза.
     Услышали это старшие сыновья и сказали отцу:
     – Ты, батюшка, лучше не оповещай весь народ о твоей беде. Мы не теряем надежду, что сами сподобимся и достанем тебе заветное перо. Не хотим дожить до того часа, когда чужой люд царские хоромы унаследует.
     – Хорошо, дети мои… будь по-вашему. Правильно вы говорите. Только бы сумели свершить то, что надумали.
     Эти два старших сына царских весь день-деньской баклуши били – либо на охоте пропадали, либо другими столь же пустыми занятиями забавлялись. А меньшой царевич – Александру, с утра до вечера не отходил от отца – то воды ему поднесёт, то накормит, то волосы расчешет. Сердце не позволяло ему отойти от отца, любил и берёг он его, как зеницу ока.
     Сейчас, когда старшие братья надумали пойти за волшебным пером, Александру их попросил:
     – Братья, родные, берите и меня с собой.
     – Тебя-то? Ишь чего выдумал! Да на что ты годен? Кто с тобой в путь пустится, дурачина ты, простофиля? Не гож ты для такой трудной дороги, ты только и умеешь, что дома сидеть и за отцом прибирать, голову ему чесать. Нам такой никчемушный как ты без надобности.
     Опечалился и расстроился Александру из-за того, что братья ни во что его не ставили и не захотели с собой взять. А коли говорить по правде, хотя они его обзывали дурачиной и простофилей, на самом деле ума ему не занимать, второго такого не сыщешь. А лицо – светлое и пригожее.
     Узнал царь чем опечален его младший сын и приказал старшим захватить брата с собой, ведь на спине тащить его не придётся. Обмозговали царевичи всё как следует, взяли деньги на дорогу, смену одежды, коней, оружие и приготовились в путь.
     А царь очень затосковал из-за скорой разлуки, особенно болело у него сердце по Александру, любимого сына.
     – Ну, сыночек дорогой, в добрый путь, бог тебе в помощь. Только на тебя у меня вся надежда.
     – Оставайся здоровым, батюшка!
     Пустились царевичи в дальнюю дорогу и ехали все вместе, пока не добрались до распутья. Привал устроили, отдохнули малость и дальше путь держат, а в полдень очутились в густом большом лесу. Пробирались они тем лесом, пока не выехали на красивую поляну, а по середине поляны увидели колодец с мраморным срубом. Вокруг колодца кружки серебряные стояли, прикованные за ушки серебряными цепями.
     Все прохожие, когда сюда добирались, здесь привал делали, а ежели пить хотели, то воды студёной напивались вволю. Никому и в голову не приходило хоть одну кружку с собой унести. А коли бы и захотел кто, то всё равно ничего сделать не мог – ведь были они прикованы серебряными цепями.
     У колодца сделали царевичи ещё один привал, на этот раз подольше, поели, попили и отдохнули как следует.
     – Слышь, братья, – сказал затем Александру, – пришла мне мысль…
     – Какая мысль?
     – Подумал я, какой нам прок в том, чтобы идти всем вместе, по одной и той же дороге? Давайте разъедемся в разные стороны, ведь неведомо кому какое счастье выпадет. Ежели будем скопом идти, то никакой пользы не будет. Лучше разойдёмся, поищем своё счастье, каждый в отдельности, а позже встретимся здесь, на этом самом месте.
     – Ишь, чего выдумал! Хочешь, чтобы мы с братом разлучились. Ну уж нет, не быть по-твоему!
     – А как же нам дальше быть?
     – Не дело ты говоришь, Александру! – упёрся старший. – Я нашего среднего брата от себя никуда не отпущу, мы с ним с самого детства неразлучны. Ты же иди себе сам, куда глаза глядят. А перед тем как разойтись, оставим свои перстни здесь, под колодезным срубом.
     Вот и разъехались они: старшие двинулись в ту сторону куда солнце закатывается, а младший – туда, откуда оно восходит.
     Старшие царевичи всех птиц, что на своём пути встречали, тут же слёту сбивали, перья им выщипывали и в перемётные сумы клали. Надеялись они, что среди такого множества перьев окажется и то перо чудодейственное, что их отца от слепоты исцелит.
     А у Александру сердце было доброе и жалостливое, не подымалась у него рука убить хоть какое-нибудь живое существо. Ехал он ехал, пока не попал в другой большой лес. Где-то, по середине леса, стал на его пути глубокий и широченный овраг. Никак через него не перебраться. Остановился царевич у обрыва, спешился и решил поесть.
     Так и сделал, а когда собрался встать, вдруг увидел как с долины, прямо на него по краю оврага, волк бежит, да не простой, а с дом величиной. Стало царевичу не по себе, даже испугался малость. Взялся он за лук, и тетиву уж натянул, как волк ему говорит человечьим голосом:
     – Не убивай меня, Александру, молодой царевич, я тебе пригожусь там, куда ты идёшь. Я знаю, что ты царский сын и пустился в путь-дорогу за пером золотого голубя, чтобы излечить своего батюшку, который почти ослеп. Но в тех краях, куда ты идёшь, без моей помощи, ничего сделать не сможешь.
     Побратались они и Александру спросил:
     – Значит ты, волк, согласен со мною пойти?
     – Сними седло с коня, приладь его на меня, садись верхом и держись крепче.
     Александру так и сделал. Привязал своего коня к дереву, и оседлал волка. А волк взвился в воздух, вмиг перемахнул на ту сторону оврага и сказал царевичу:
     – Дело нам предстоит трудное, но ежели ты, Александру, будешь меня слушать, то надеюсь я, что доведём мы его до благополучного конца.
     Помчались они дальше, добрый кусок прошли и очутились на пригожем лугу в молодой роще. Спешился царевич и спать улёгся, а волку наказал, чтобы тот ему голову почёсывал, как он сам бывало раньше делал, чтобы отца усыпить.
     Волку куда деться? Принялся он полегоньку его лапой по волосам гладить. Царевич в дороге очень устал и сразу же уснул. А волку есть страсть как хотелось. Как только увидел он, что Александру уснул, посмотрел назад и тотчас же вспомнил о коне царевича. Не долго думая, в три скачка домчался он до оврага, перемахнул через него, подлетел к коню и вмиг проглотил его.
     Когда волк убежал, Александру тут же проснулся. Оглянулся он, посмотрел направо, посмотрел налево, никого рядом нет.
     - Вот и остался я в дураках, – подумал он. – Убил бы я раньше зверя, был бы у меня сейчас конь, и припасы были бы, и всё что в пути надобно. А так нет у меня ни волка, ни коня, ничего, остался я гол как сокол».
     Сидел он и кручинился, как вдруг увидел, волк к нему со всех ног мчится. Если раньше он был с дом величиной, то сейчас, после того как съел коня, вверь стал ещё огромнее.
     – Ну, коли накинется на меня, – сказал сам себе Александру, – тотчас же проглотит.
     Но волк об этом даже не помышлял. У него одна забота была: как лучше помочь царевичу. Подскочил он поближе и тут Александру увидел, что волк довольно облизывается. Сказал царевич:
     – Эх, волчище, по всему видать, что ты съел моего коня.
     – Твоя правда, Александру, только ты не печалься. Я набрал сил, а конь твой всё равно никуда не годился. Так и застрял бы ты с ним у оврага.
     – Может, ты и прав. А не пора ли нам дальше двигаться?
     – Двинемся, брат! Оседлай меня и пустимся в путь.
     Миновали они лес, очутились в ровном поле и увидели, что вдалеке какой-то огонь полыхает. Присмотрелся волк получше и спросил:
     – Видишь, там огонь полыхает?
     – Вижу.
     – Ну, коли видишь, так знай, что вокруг того костра сидят двенадцать воров. Добежим мы до них и еды раздобудем. – Александру всё жаловался на то, что проголодался. – Я так устрою, что разбойнички эти разбегутся кто куда, и двенадцать лет не будут ничего друг о друге знать. А сейчас держись как следует!
     Припустил волк вперёд, да тан, что пулей его не догнать. К ночи домчались они. Неподалёку от костра, волк остановился и сказал:
     – Ты, Александру, оставайся здесь около седла, а я к ним подойду, пусть приготовят нам поесть.
     Сказал он это, перекинулся через голову и обернулся статным парнем, с сумкой на бедре и с ружьём на плече, вылитый атаман разбойничий, да не простой, а самый лихой. Принял он человечий облик и зашагал прямиком к ворам..
          А они, все двенадцать, сидели, пригорюнившись, вокруг костра. Волк-оборотень подошёл и поздоровался.
     – Тебе чего здесь надо, парень?
     – Как чего? Того же что и вам.
     – Ну, коли так, присаживайся рядом, может, развеселишь нас немного.
     – А по какой причине вы такие печальные?
     – Как же нам не печалиться, коли уже целых двенадцать лет стараемся увести овец из загона, что здесь поблизости, и ничего у нас не выходит. Что бы мы ни делали, как ни пытались, чабаны и их собаки тут же пронюхивают, даже подойти близко к загону не дают.
     – Слышь, а у вас поесть найдётся чего, а то у меня от голода в животе свело?
     – Нет ничего, дружище, сидим мы здесь и горе мыкаем.
     – Раз уж так получилось, что вы, все двенадцать, не в силах справиться, то пойду на промысел я один-одинёшенек и, обязательно, принесу вам сейчас баранинки.
     – Впрямь пойдёшь?
     – Пойду!
     Волк не стал больше лясы с ними точить, сразу увидел, что воры эти глупые и ни к чему не пригодные.
     Пошёл он прямо к загону. Там перекинулся через голову, обернулся мухой, притаился в шерсти одного барана и закричал человечьим голосом:
     – Караул, чабан! Вставай быстрее, пришли воры за твоими овцами!
     Чабаны вскочили как встрёпанные, псы всполошились… Крик, лай, шум, визг… Все вокруг овец забегали, засуетились, но никого не нашли и снова спать улеглись. Не успели чабаны сомкнуть глаз, как волк снова закричал:
     – Эй, чабан, сколько ты мне отдашь овец? А то мне некогда, уходить пора!
     Опять бросились чабаны и псы на поиски и опять никого нет.
     – Отдавай, чабан, несколько овец по-добру, по-хорошему, не раздумывай долго, а то всех заберу! Сколько же овец ты мне отдаёшь?
     – Да бери ты сколько тебе надобно, и убирайся с богом!
     – Ладно, чабан… возьму! Только ты покличь собак, придержи их, чтобы не увязались за мной, а не то заберу и овец и собак, а всех вас жизни порешу.
     Отобрал оборотень двух овец, перекинулся через голову, обернулся волком и погнал их перед собой. А неподалёку от костра, снова принял человечий облик и привёл овец к ворам.
     – Вот вам! Вы говорили, что я не смогу даже подойти близко к загону, а я овец пригнал. Заколите их, шкуру сдерите, и зажарьте. А пока пусть один из вас засыпет муку и поставит варить мамалыгу.
     – А из каких таких достатков нам мамалыгу варить, коли у нас и муки-то нет?
     – Какие же вы после этого воры? Я так думаю, что вы просто плуты-мазурики. Ладно, так и быть, я достану для вас муки.
     Сказал он это и пошёл к деревне, что поблизости была. Там снова обратился он в муху и влетел в дом попа. А у того попа, в покое, в котором он спал, лежал мешок с калачами. Муха забралась в мешок, а оттуда закричала человечьим голосом:
     – Вставай, батюшка, а не то заберу твои калачи!
     Выскочил поп из постели, «Господи помилуй» бормочет, попадью кличет и приказывает ей свечу зажечь, потому что забрались в дом воры. Обыскали они честь по чести весь дом, все уголки и закоулки обшарили, но никого не нашли.
     – Никак нечистая сила в наш дом повадилась, матушка, – вздохнул поп.
     Прочёл он ещё какие-то молитвы и снова спать улёгся, а муха опять закричала:
     – Вставай, батюшка, а не то заберу твои калачи!
     – Да забери их, и проваливай к чёрту, с нами крёстная сила!
     Подхватил волк мешок с калачами и припустил бегом. По пути обратился снова в человека и уже не останавливался, пока не добрался до костра воровского.
     – Ну, а сейчас посолите мясо, зажарьте его и утолим голод.
     – Да нет у нас соли. Ничего, съедим мясо и не солёное.
     – Ну и недотёпы же вы! Говорил же я вам, что вы ни на что не пригодны! Значит придётся мне доставать для вас и соли.
     Побежал волк снова в деревню, обратился по дороге в муху, влетел в мешочек с мелкой солью, что у одного бедняка дома висел и оттуда крикнул:
     – Вставай, хозяин, а то я у тебя соль украду!
     Услышал человек незнакомый голос, испугался, вскочил со сна, разбудил жену и сыновей и принялся повсюду искать. Только никого они не нашли.
     – Слышь, жена, видать, завелась у нас нечистая сила. Давай быстрее молиться, и земные поклоны бить!
     Помолились они и снова улеглись, но тотчас же снова услышали тот же голос. Так повторилось раза два, пока хозяин, даже не поднимаясь с лавки, крикнул:
     – Да забери ты соль и уходи с богом!
     Волк так и сделал, и побежал к разбойникам.
     – Нате вам, вот я и соль достал!
     Сейчас надо было принести воды. Воры снова мнутся, друг на дружку кивают. Увидел волк такое дело, обругал их на чём свет стоит и побежал в деревню к корчмарю, чтобы раздобыть вина. Он-то правильно прикинул, что после жареного мяса вино лучше пьётся, чем вода. Ушёл он, а воры стали совет держать:
     – Я так думаю, – сказал главарь ватаги, – что этот храбрец впредь должен быть нашим атаманом. Я тоже ему подчинюсь, потому как сразу видать, что достоин он нами верховодить.
     Так они прикидывали, а вышло совсем по иному. Добежал волк до корчмы, отпер погреб, взял две овечьи шкуры, сшил их вместе и сделал большой мех. Потом откупорил бочку, напился досыта, наполнил мех вином и обратно в лес кинулся. Только на этот раз он не вернулся к ворам, а прибежал прямёхенько к Александру. Положил он мех с вином на землю, взял хворостину, да и ударил что есть силы по меху – гул по всему лесу пошёл, будто живого человека кто-то дубасит. А волк всё колотил и вопил:
     – Ой, ой, ой! Не бей меня больше, не я увёл твоих овец, а во-о-он, тот, что у костра сидит их увёл! – причитал он, указывая на одного из воров.
     Те, от страху, так и оцепенели около костра.
     Волк ещё раз грохнул хворостиной по меху и закричал:
     – Ой, больно! Не убивай меня, это не я унёс калачи. Во-о-он тот их унёс!
     Теперь воры будто ополоумели от страха.
     – Видать, поймали его с поличным и надо нам сейчас же уходить из нашего убежища и разбежаться куда глаза глядят.
     А волк ещё раз бухнул хворостиной по меху и заскулил:
     – Ой, не убивай меня, не я украл соль! Во-о-он, тот, что у костра, украл её!
     Тут же изменил он голос и грозно заорал:
     – Ничего, сейчас я и до тех воришек доберусь! Ни один не спасётся, пусть и не надеются! Так проучу их, что никогда больше воровать не будут!
     Как услышали воры и эти слова, обо всём на свете забыли, даже о том, что ничего поесть не успели.
     – Ну, сейчас он сюда заявится, и худо нам придётся…
     Не долго думая разбежались они в разные стороны и схоронились кто куда – кто в расщелинах скал, кто в норах и берлогах горных, да так притаились, что потом целых двенадцать лет друг о друге и слухом не слыхали.
     Ну, а сейчас оставим воров там, где они спрятались и поглядим, что наши друзья делают.
     – Ну как, брат Александру, разве не говорил я тебе, что заставлю их разбежаться?
     Уселись они у костра, наелись до отвала, отдохнули малость и снова в путь-дорогу собрались. Оборотень опять волком стал, велел Александру седло на него надеть и спросил:
     – Посмотри, брат Александру, в ту сторону откуда солнце восходит, не белеет ли там что?
     – Белеет.
     – Ну и хорошо, коли увидал. Там-то золотой голубь. Туда мы должны добежать. Но далеко это, ой, как далеко, целых три года в пути будем, пока не доберёмся. Садись на меня верхом и держись хорошенько!
     Припустил волк, да так помчался, что никому за ним не угнаться, летел быстрее стрелы крылатой. Через три года, в полдень, очутились они в том месте, где находился золотой голубь. Место это было окружено высоченной стеной, с наглухо запертыми воротами.
     – Так-то, брат, волчище, – вздохнул Александру, – добраться мы сюда добрались, но ума не приложу как ворота отпереть и внутри оказаться.
     – Не бойся, брат Александру! Всунь руку в моё правое ухо и вынь оттуда платок.
     – Ладно, вынул.
     – Взмахни платком и ворота сами откроются. Голубь – в золотой клетке, клетка висит на золотой яблоне, а вокруг яблони стоят на страже двенадцать львов-силачей. Они сейчас спят. Ты влезь тихонечко на дерево и возьми голубя. Только не вздумай вымолвить хоть словечка, а главное, остерегись сорвать хоть одно яблочко, или хоть один листочек, а то, ежели ослушаешься, не оберёмся мы бед и невзгод.
     Послушался Александру, пробрался во двор, оттуда в сад, влез на дерево и схватил клетку с голубем. Начал он было спускаться, но засмотрелся на золотые плоды и подумал: «А почему бы не сорвать мне одно яблочко?», и впрямь – сорвал!
     Но вот беда… не успел он это сделать, как все плоды попадали, с ветки на головы львов-силачей посыпались. Те сразу проснулись, схватили похитчика, казнить его собрались. Каждый, по своему разумению, казнь ему назначает: один говорит – зарубить его надо, другой требует сжечь его живьём, третий повесить собирается. Все только в одном согласны – надо виновного жизни лишить. Вдруг, один лев, что постарше всех, прервал их:
     – Да уймитесь вы, дураки! Сразу же убивать надумали, другого ничего знать не хотите. А надобно, в первую очередь, всё как следует взвесить и обсудить, здесь не простое дело, как вам это кажется. Видать, похитчик этот подлинный богатырь, коль сумел он сюда, к нам, добраться, куда не то что простой смертный не захаживал, но даже Жар-птица не залетала.
     Устроили львы-силачи над царевичем суд по всей форме. Потребовали поведать им чистую правду, как это он осмелился к ним в сад пробраться, чтобы похитить золотого голубя и яблоки.
     – Расскажу я вам всё по порядку. Я – царский сын. А отец мой глазами слаб стал, почти совсем ослеп и приснилось ему, что ежели смажет он глаза пером золотого голубя, то хворь как рукой снимет, тотчас прозреет. Вот для чего пришёл я сюда, к вам.
     – Ладно, будь по-твоему! Мы тебе отдадим не только голубя с клеткой. Мы даже выкопаем для тебя яблоню с корнями, со всем, и тебе отдадим, но только ежели ты нам доставишь сюда того самого коня, которого стерегут двадцать четыре льва-силача. На том коне волосы из чистого золота, на груди у него солнце сверкает, на лбу месяц сияет, на спине и на плечах звёзды мерцают, на каждом волоске алмазы-самоцветы играют. Сможешь этого коня нам привести – твоё счастье, а не сможешь – сам на себя пеняй, ничего от нас не получишь.
     Вышел Александру из ворот, не солоно хлебавши, а волк ему навстречу:
     – Чего же это ты, брат, меня не послушал?
     – А что я плохого сделал?
     – Как, что плохого? Сорвал яблоко, и сейчас тебе велено доставить львам коня с солнцем на груди, месяцем на лбу и звёздами на спине.
     – Твоя правда, брат волк, дал я промашку.
     – Ещё какую промашку! Я же тебе говорил, чтобы ты меня во всём слушал, а ты по-своему сделал. Теперь нам целых три года быть в пути, пока на место не доберёмся. Ладно, садись быстрее верхом на меня. А ведь упреждал я тебя, что коли ослушаешься, много нам придётся мук принять.
     – Прости уж меня, брат волк, провинился я!
     Сел Александру верхом на волка и мчались они без отдыха целых три года, пока не добрались до владений двадцати четырёх львов-силачей. Владения эти тоже были окружены высоченной стеной, а ворота были крепко-накрепко заперты.
     – Как же внутрь попасть, брат волк? – спросил Александру.
     – Это не твоя забота. Всунь руку в моё правое ухо и вынь оттуда платок. Взмахни платком и ворота сами распахнуться. Ты войди в конюшню, без опаски, львы сейчас спят. Забери коня с той самой уздечкой, что на нём. Только остерегись даже дотронуться до какого-нибудь седла или другой уздечки, а то не оберёшься бед.
     – Всё исполню, как ты мне велишь, брат волк!
     Зашёл Александру в конюшню и враз у него голова кругом пошла от красоты коня. Сиял он как солнце красное на небе. А вокруг, на гвоздях, висели золотые и серебряные уздечки, и сёдла молодецкие, да такие, что одно заглядение – из цельного золота выкованные. Не смог Александру послушаться волка.
     – Эх, – сказал он про себя, – с какой стати не взять мне для коня золотой уздечки и самого красивого седла?
     Но только коснулся он узды и седла, как вся конская сбруя и все сёдла, что там висели, попадали на голову львов и принялись их так колотить, что тут же разбудили. Вскочили они, увидели Александру, сразу же наложили на него лапу, стали честить и ругать его на чём свет стоит, хотят казни предать. Наперебой кричат, что надобно его зарубить, живьём сжечь или повесить. Но один лев, постарше, прервал их:
     – Да уймитесь вы, дураки! Наберитесь терпения, надо прежде всё как следует взвесить и обсудить, по всему видать, что не простой это парень. Не трус он слабосильный, коли добрался сюда к нам, куда и Жар-птица не залетает, не то что простой смертный.
     Стали львы-силачи над Александру суд вершить.
     – Так вот, парень, скажи нам как на духу, кто ты есть, откуда путь держишь и чего тебе взбрело в голову к нам, сюда, прокрасться, чтобы коня нашего выкрасть?
     – Я-то сам, львы-силачи, царский сын. Отец мой ослаб глазами и уж почти ничего не видит. Приснилось ему, что излечится он от слепоты, коли смажет глаза пером золотого голубя. Вот я, с превеликим трудом, и добрался до золотого голубя. Но только взял я его в руку как львы-силачи, что охраняют его, схватили меня, точно так, как вы это сейчас сделали. Посулили они мне, что взамен вашего коня, отдадут мне и голубя, и клетку, и яблоню золотую в придачу. Вот почему судьба привела меня к вам. Кабы не нужда и ноги моей бы здесь не было.
     – Так и быть, добрый молодец, отдадим мы тебе и коня, и узду, и сёдла, и всю справу конскую. Но ты нам должен будешь привести Иляну-Косынзяну, деву-красу, злату-косу. В её косе розы-цветы поют, да так, что солнце на небе останавливается, никак не наслушается, на красоту её дивную не налюбуется. Да не только солнце, но и ангелы небесные, и сам господь бог слушают, смотрят и диву даются.
     Ушёл Александру в печали и горе. Особенно стыдно было ему перед волком, которого он опять ослушался.
     – Ну как, Александру? Ведь я тебя правильно научил, что здесь делать надо… А ты пожадничал и на другие уздечки и сёдла. Лучше бы ты дома сидел, да за отцом прибирал, чем скитаться по белу-свету, коли не гож хоть для того, чтобы меня слушаться.
     – Прости меня и на этот раз, брат волк, снова дал я промашку!
     – Ладно, знаю я что у тебя доброе сердце и потому прощу и на сей раз. А иначе я бы тебя растерзал и съел ещё у оврага. Сейчас нам ещё целых три года пути, пока не добежим до владений Иляны-Косынзяны. Она купается в молочном озере. Туда мы должны добраться. Садись на меня верхом и с богом.
     Снова мчались они три года, пока не добрались до молочного озера. Остановились они.
     – Так вот, брат Александру, – сказал волк, – ежели и на этот раз своевольничать будешь, то я тебя уж непременно растерзаю и съем. Теперь слушай, что ты должен сейчас сделать: первым делом пойдёшь и притаишься в тех колючих кустарниках, что на берегу озера. Когда Иляна-Косынзяна придёт купаться, она разденется, а платье своё бросит на колючки. Ты, как только увидишь, что она вошла в озеро и ко дну нырнула, схвати её платье и изо всех сил ко мне беги. Только не вздумай оглядываться, когда она тебя звать станет… сразу обратишься в каменный столб, а кроме того… я тебя съем!
     – Так и сделай, ежели я ослушаюсь!
     Волк остался чуть поодаль, а Александру притаился в кустах колючих. Вскоре увидел он Иляну-Косынзяну. Сроду он не встречал такой писаной красавицы! Лицо – белее пены молочной, глаза – вишни спелые, волосы чернее воронова крыла. Не предупреди его волк заранее, он сразу бы к ней навстречу бросился. Но крепко запомнил Александру наказ волка и сдержался.
     Разделась Иляна-Косынзяна, бросила платье на шипы колючие и в озеро вошла. Поднял Александру голову из-за куста, никого не увидел, схватил платье и пустился наутёк. А Иляна-Косынзяна вынырнула, огляделась, увидела, что нет её платья на месте и так жалобно застонала, будто сердце в ней разорвалось. Увидела она Александру, как он убегает и пустилась за ним вдогонку.
     – Остановись, добрый молодец, остановись хоть на миг и оглянись, погляди какое у меня тело ладное и нежное, какие уста сахарные, в самый раз целовать и любить!
     Но Александру ещё пуще прежнего припустил, вот-вот сердце из груди выскочит. Подбежал он к волку и взмолился:
     – Помоги, брат волк, не оставляй в беде, а то она меня прикончит!
     – Сейчас тебе уж нечего бояться!
     Александру больше ни одного слова вымолвить не мог от усталости. Бросил платье девы-красы около волка, сам на землю рухнул, еле дух переводит. Подбежала Иляна-Косынзяна к ним.
     – А ну, остановись, красавица, – рявкнул волк, – теперь ты со мной дело иметь будешь!
     – А чего я с тобой не поделила? Это он забрал моё платье. С ним бороться буду!
     – Эх ты, бабья голова! Видать, не понимаешь на кого замахнулась! Коли хочешь, чтобы я тебя на куски растерзал, давай бороться! Но коли жизнь тебе ещё не надоела, то лучше уходи по добру, поздорову.
     – Раз так, то пусть этот добрый молодец по своей воле отдаст мне платье, – отступилась Иляна-Косынзяна, увидев, что волк оскалил клыки. – Коли уж он таким отважным оказался, что сюда ко мне добрался, то я желаю стать его женой, он чтобы стал мне мужем!
     Услышал Александру такие слова, ушам своим не поверил, от радости не знает на каком свете находится – жив ли или уже в рай попал.
     Так и помирились они, а Иляна-Косынзяна подала ему руку и спросила Александру:
     – Где ты хочешь, добрый молодец, чтобы мы жили – в моём тереме или в царском дворце твоего батюшки?
     – Лучше вернёмся в отцовский дворец, – ответил волк.
     – Так тому и быть, волк, но сперва полетим в мой терем, надо мне там кое-что в порядок привести, а уж затем двинемся куда надумали. Только знай, что у меня сила большая, я стрелой лечу. Доброго молодца отдай мне, я его мигом домчу, а ты, коли сможешь за нами угнаться, то хорошо, а не сможешь – так тому и быть, оставайся с богом.
     – Об этом, Иляна-Косынзяна, не тревожься, доберусь и я как смогу.
     Кончили они разговор, взяла Иляна-Косынзяна под руку царевича и взвилась с ним в поднебесье. Но как высоко она ни летела, волк ещё выше забрался. Скоро очутились они в тереме Иляны-Косынзяны. Отдохнули малость и стала она готовиться в далёкий путь.
     А Александру вдруг стал плакать в три ручья, так жалостно, что душа разрывалась.
     – Чего это Александру плачет? – спросила Иляна-Косынзяна волка.
     – Глуп он, потому и плачет! – огрызнулся волк. – Ты чего плачешь, брат?
     – Как же мне не плакать, коли знаю, что Иляну-Косынзяну отберут львы-силачи, а мне жить без неё невмоготу, лучше смерть принять, чем другим её отдать.
     – Говорил же я, брат Александру, что коли будешь меня слушаться, не знать тебе горя. Не бойся, я расстараюсь, сослужу тебе верную службу.
     Вынула Иляна-Косынзяна из-за пазухи плёточку, щёлкнула ею по всем четырём сторонам своего терема и обратила его в золотое яблочко. Положила она яблочко за пазуху и сразу же помчались они быстрее ветра буйного и мысли человечьей. Прилетели они к владениям двадцати четырёх львов-силачей, на землю опустились и оставили Иляну-Косынзяну поблизости, а волк ей крепко-накрепко наказал, чтобы не вздумала она бежать, а то худо ей придётся.
     Сказал волк эти слова, перекинулся через голову и обратился в… прекрасную девицу в десять раз пригожее Иляны-Косынзяны.
     – Ты, Александру, – сказал он, – отведи меня к львам-силачам, забери коня, а меня там оставь. Вернись с конём к своей наречённой, и не мешкая, дальше в путь пускайтесь, а я вас в скорости догоню.
     Обрадовались львы-силачи, когда увидели какую раскрасавицу привёл им Александру. Отдали ему коня и впридачу не одно седло, а целых четыре с уздечками, стременами и всей конской сбруей. Александру взял коня и упряжь, и быстро вернулся к Иляне-Косынзяне. Сели они на коня и, не мешкая, пустились в путь. Ведь им ещё три года надо было мчаться до львов-силачей, которые золотым голубем владели.
     Только-только вышел Александру из ворот, как двадцать четыре льва-силача окружили бедного волка – они-то думали, что это Иляна-Косынзяна – и стали его обнимать и целовать. А один лев, тот, что постарше, подошёл последним, пригляделся как следует и сказал:
     – Ну и писаная же ты красавица, Иляна-Косынзяна, второй такой на всём белом свете не сыщешь!.. Даже кудри твои благоухают, а в золотой косе розы-цветы поют, нечего говорить, красоты ты несказанной. Вот, только, одного я никак в толк не возьму – почему у тебя зубы красные, как у волка?
     Плюнул волк на львов-силачей и зарычал:
     – Ну, коли зубы у меня волчьи, то пусть и буду я волком!
     Перекинулся он через голову и снова обратился в волка.
     – Да это настоящий волчище! Держи его, будь он неладен! – взвыли львы-силачи, стали швырять в него чем попало и за ворота выгнали. – Вишь, ведь как вышло, – горько сетовали они, когда остались одни, – как это он нас обманул. Сейчас остались мы, бедолаги, и без коня, и без Иляны-Косынзяны. Вот до чего глупость довела…
     А волк в два счёта догнал царевича и Иляну-Косынзяну.
     – Ну что скажешь, брат Александру? А ты боялся, что львы отберут у тебя Иляну-Косынзяну. Сам видишь сейчас, что Иляна твоей осталась.
     – Твоя правда, брат волк! Даже не знаю как тебя отблагодарить за всё то добро, что ты мне сделал, с тех пор как мы вместе бродим по белу-свету. Эх, хорошо бы, коли ты теперь мне и коня оставил…
     – Что же, брат Александру, не знай я, что у тебя доброе сердце, давно бы съел. А так, ничего не бойся, вернёшься ты домой и с конём, и с голубем и с яблоней.
     Неподалёку от владений двенадцати львов-силачей Иляна-Косынзяна осталась с конём в скрытом месте, а волк перекинулся через голову и обратился в красавца-коня, не имеющего равного на свете. Александру взял его под уздцы и вошёл в ворота.
     Как увидели львы-силачи, что им достался такой конь-огонь, вовсе голову от радости потеряли. Тотчас принялись за дело – выкопали из земли яблоню с корнями, со всем и отдали Александру вместе с золотым голубем и клеткой. Взял царевич яблоню и клетку с голубем, вернулся к Иляне-Косынзяне, вскочил на коня и пустил его вскачь.
     А львы-силачи окружили волка обернувшегося конём. Один в коляску его запрягает, другой седлает, третий под уздцы прогуливает, четвёртый всякими украшениями убирает, что с ним ещё сделать на радостях, не знают. Под конец подошёл к нему и старый лев. Осмотрел он коня с ног до головы и сказал:
     – Ну и красавец конь! Да и как тебе не быть красивым, коли на груди у тебя солнце сверкает, на лбу месяц сияет, на спине звёзды мерцают. Только одно никак не возьму я в толк – всё у тебя ладно и на месте, а уши короткие как у волка?!
     Услышал волк эти слова, плюнул на львов и зарычал:
     – Ну, коли уши у меня волчьи, то пусть и буду волком!
     Перекинулся он через голову и снова волком обернулся. Взвыли львы, заулюлюкали и стали в него швырять чем попало. Убежал волк и в два счёта догнал Александру и Иляну-Косынзяну. А глупые львы-силачи остались и без коня, и без яблони, и без голубя золотого.
     Александру, Иляна-Косынзяна и волк помчались дальше и через три года очутились они вновь у того самого большого оврага. Перемахнули через него и пристали на привал неподалёку от колодца.
     – Теперь, брат Александру, – сказал волк, – иди себе с богом в свои края, а я в свой мир побегу, откуда шёл.
     – А я думаю, брат волк, что лучше тебе с нами пойти в батюшкино царство. Коли я первый помру, ты с Иляной-Косынзяной по мне поминки справишь, а коли ты помрёшь, я тебя не похороню в сырой земле, а изготовлю гроб из чистого золота и положу в него.
     – Не плохо ты придумал, брат мой Александру, только не могу я с тобой пойти, потому что, когда я ещё маленьким был, моя матушка на меня проклятие наложила – быть мне волком целых сорок лет и выручать из беды всех добрых людей.
     Сказал он это, перекинулся через голову и обернулся в парня, да такого ладного и пригожего, что Иляна-Косынзяна, чуть было не надумала с ним остаться, от царевича отказаться. Но оборотень снова перекинулся через голову и стал волком, ещё большим, чем был до тех пор. А перед тем, как расстаться, сказал он на прощанье:
     – Очень я опасаюсь, брат Александру, что не суждено тебе тешиться в хоромах с Иляной-Косынзяной, не судьба тебе радоваться коню и золотому голубю.
     Сказал он это и припустил лесом в долину, по краю оврага, а царевич и Иляна-Косынзяна остались на месте, радуясь тому, что волк их не растерзал.
     Оставим пока молодых в лесу и посмотрим, что сделали его недотёпы-братья. С тех самых пор как расстались с Александру, бродили они по полям и лесам, и стреляли всех птиц, что на глаза попадались. Собьют птицу, ощипают её и засовывают перья в перемётные сумы.
     Наполнили они перьями сумы, до самого верха, а кроме того набили и с собой прихватили целую груду неощипанных птиц. Когда надоело им бродить по-белу свету, вернулись они к колодцу. Поискали перстни и нашли их на месте. Свои они взяли, на палец надели, а перстень Александру не тронули и стали ждать младшего брата.
     Наконец увидели, что идёт он.
     – Вот, чёртов дурень! Чего только он не раздобыл! Теперь, по его милости, над нами весь народ потешаться будет, – сказал старший брат среднему, и добавил: – Слышь, брат, когда он нагнётся за перстнем, я ему снесу мечом голову, а ты руби его на кусочки. А не сделаешь так, то я и тебя и его зарежу.
     Подошёл Александру, поздоровался. Старшие братья прикинулись, что рады. Потолковали они о том, о сём, а когда Александру нагнулся за перстнем, старший снёс ему голову мечом, а средний изрубил на куски и бросил их в колодец. Но сделал он это не по своей воле, а по принуждению: смерти боялся.
     Как только братья убили Александру, Иляна-Косынзяна и золотой конь взвились в поднебесье и улетели к дворцу старого царя. Но на землю не опустились, а за облаками схоронились, так что никто не мог их даже увидеть. Царевичи-убийцы остались, правда, с яблоней и голубем, но и от них никакой пользы не было. Почему же так? Чуть только зарубили они младшего брата, как голубь сменил свои перья и обратился в ворону, а яблоня увяла и вскоре вовсе засохла.
     Совершили старшие братья своё чёрное дело и вернулись домой.
     – Здравствуй, царь-батюшка!
     – Добро пожаловать, сыновья любезные! Ну как, удалось вам чего-нибудь раздобыть в тех далёких краях, где вы странствовали?
     – Удалось, батюшка.
     Взял старший сын голубя, ткнул его целиком в воду и мазнул отца по глазам.
     – Ну как, батюшка, лучше видишь?
     – Ой, сынок родимый, до сих пор я видел как сквозь пелену густую, а сейчас, после того, как ты мазнул меня по глазам, совсем ничего не вижу. Что уж тут говорить… никакого от тебя проку нет. Мог бы и домой не возвращаться. А куда вы Александру дели, что с ним сделали?
     – А что нам было с ним делать? Ничего не сделали.
     – Ох, и скучаю же я по сыночку моему меньшому и любимому…
     Так и остался старый царь ждать Александру с целебным снадобьем. Очень он маялся и тосковал, чаял хоть голос его услышать, хоть знать, что тот рядом. Ведь раньше только Александру день-деньской не отходил от отца, привечал его и ухаживал за ним.
     Когда царевичи-убийцы бросили изрубленного Александру в колодец, то колодец тотчас же высох.
     А в это время, волк по лесу рыскал и захотел пить. Понёсся он к колодцу, чтобы воды напиться, но не успев даже добраться туда, почуял что-то неладное и сказал:
     – Плохо дело… сдаётся мне, что брат мой, Александру, лежит в колодце зарубленный старшими царевичами.
     Добежал волк до колодца и попробовал напиться. А воды нет – пересохла. Вгляделся волк получше и увидел, что его названный брат на дне лежит.
     – Горемыка, ты, горемыка! – вздохнул он. – Здесь бы и сгнили твои косточки, ежели бы меня жажда не мучила.
     Спрыгнул он в колодец и вытащил зарубленного царевича. Затем сложил кусочки, как положено, так что всё тело собрал. Только поджилки куда-то пропали. Как тут быть? Увидел волк, что на поляне телёнок пасётся, зарезал его, съел, а поджилки приладил к ногам Александру, туда, где им положено быть. Затем оттащил он бездыханное тело чуть подальше, а сам разлёгся рядом, прикинулся мёртвым.
     Пролетела сверху стая воронов, почуяли они запах падали, стали над ним кружиться и каркать. Один сказал: «Карр-карр-карр, а волк-то сдох!» Другой перечит: «Карр-карр-карр, волк не сдох, только прикидывается». Каркали они, каркали, кружились, кружились, да и опустились на волка.
     Волк сразу же вскинулся, изловчился и схватил вороньего царя. Горе взяло остальных.
     – Помилуй ты его, отпусти на волю! – взмолились они. – Это наш царь, он всех нас уму-разуму учит, а ежели ты его съешь, осиротеем мы, худо нам придётся, никто нас не защитит.
     – Ни за что не отпущу, пока вы не доставите мне живой и мёртвой воды. А откуда достанете – это уж ваше дело.
     Обрадовались вороны, когда услышали эти слова. Разлетелись они во все концы света и только восемь из них вернулись к волку с живой и мёртвой водой. Четверо вылили из клювов мёртвой воды в один пузырёк, а четверо живой воды – в другой.
     Отпустил волк вороньего царя на все четыре стороны и обрызгал тело Александру мёртвой водой. Раны тотчас же затянулись, голова приросла и лежал он такой, будто только что умер. Затем влил волк ему в рот несколько капель живой воды и Александру тотчас же воскрес. Увидел он волка рядом с собой, и не знает, что сказать.
     – Говорил же я тебе, брат Александру, что вряд ли ты благополучно домой доберёшься. Здесь бы гнить твоим косточкам, если бы не пришёл я сюда, чтобы воды напиться. А теперь иди себе с миром домой, впредь сам будешь знать, что делать.
     Как только Александру ожил, золотая яблоня покрылась листвой и яблоками, а голубь в своей клетке встрепенулся, заворковал, от радости места себе не находит.
     А волк, когда попрощался с Александру, захотел испытать впрямь ли у того доброе сердце. Как только разошлись они в разные стороны, побежал он по короткой лесной тропинке, выскочил на ту самую дорогу, по которой должен был пройти Александру и прикинулся мёртвым. Лежит волк – падаль падалью, даже гнить начал, да и черви по нём ползают.
     Александру ещё издали услышал запах мертвечины.
     Пошёл он дальше, почувствовал, что запах сильнее становится и прослезился.
     – Ох, боюсь я, что это брат-волк умер и лежит где-то здесь.
     Подошёл он совсем близко и видит – и впрямь умер волк, гнить уже начал, а черви на нём так и кишат. Зловонье там такое стояло, что даже подойти никому не под силу. Зарыдал Александру, запричитал:
     – Ой, брат ты мой, волк, брат любимый! Сколько добра ты мне сделал, и что с тобой стало!..
          Всё так же плача и причитая, очистил он его от червей, а затем прижал к груди и поцеловал:
     – Я же, брат-волк, тебя упрашивал, чтобы ты со мною вместе пошёл, а ты не захотел. Сейчас я, всё равно, тебя не брошу, унесу с собой, изготовлю золотой гроб и туда тебя положу. Хоть на кости твои глядеть буду, коли не судьба мне с тобой вместе век коротать.
     Взвалил он волка на спину и зашагал к царскому дворцу. Шёл он, горько вздыхал и причитал, как вдруг волк ожил и на землю спрыгнул. Обрадовался Александру несказанно. А волк сказал ему:
     – Ну, брат Александру, увидел и я своими глазами какое у тебя доброе и жалостливое сердце. Не пожалей ты меня сейчас, я бы тебя на месте съел. А теперь будь здоров и иди себе с миром!
     – Иди и ты с миром, брат-волк! – попрощался с ним Александру и снова прослезился.
     Убежал волк в свои края, а Александру прямиком к отцу во дворец заторопился.
     Как только подошёл он к дворцу, волшебный конь и Иляна-Косынзяна с небес прямо к нему спустились. А голубь так и трепыхается от радости в клетке, места себе не находит. Старый царь сразу же понял, что младший сын домой вернулся. А Александру, как только очутился во дворце, сразу же приказал схватить старших братьев.
     – Свяжите этих двух душегубов по рукам и ногам и не спускайте с них глаз. А я пока пойду к отцу, – распорядился царевич.
     – Добрый день, батюшка дорогой, – поздоровался он, переступив порог.
     – Добро пожаловать, сынок любимый!
     – Как поживаешь, батюшка, как ты себя чувствуешь? Помогли тебе мои братья?
     – Ох-ох-ох, сыночек родной! Пока они не вернулись, я кое-что ещё различал, будто сквозь пелену густую, а с тех пор как они глаза мне смазали – ничего не вижу… Совсем ослеп.
     – Так ведь, батюшка, они тебя смазали всем голубем сразу, и потому тебе не помогло. А я дотронусь одним только пёрышком и ты сразу прозреешь. Как в детстве видеть будешь.
     Пока они говорили, голубь встряхнулся, как все птицы встряхиваются, и уронил одно перо.
     Взял Александру это перо, обмакнул в воду и смазал отцу глаза. У царя тотчас будто пелена с глаз спала. Обрадовался он, да так, что не знал как сына поблагодарить.
     Тут же Александру приказал, чтобы ему изготовили копьё длиномерное. Когда копьё было готово, пошёл он во двор и сказал своим братьям:
     – Вот что, братья, я вас не убью, как вы меня убили, и судить не я вас буду. Пусть бог нас рассудит.
     Метнул он копьё длиномерное вверх, а они – все три брата, стояли рядышком – голова к голове. Копьё вниз упало, старшему брату прямо в голову попало, на две части его распластало. Снова метнул Александру копьё длиномерное. Копьё вниз упало, среднему брату в ногу попало, кровь из колена захлестала.
     Взял быстро Александру мёртвой воды, смазал рану среднего брата, та тотчас же затянулась, и сказал: – Ты, брат, виноват только в том, что тело моё изрубил на кусочки, но твоя вина небольшая. Не по своей доброй воле ты так сделал, а от страха перед старшим братом.
     Снова метнул он копьё длиномерное вверх. Взлетело копьё, и вниз упало, прямо перед ним в землю попало. Это в знак того, что у Александру сердце доброе и жалостливое, и нет на нём никакого греха.
     Тело старшего брата-убийцы, Александру бросил псам на съедение, а среднего женил на королевской дочери. Сам же сыграл свадьбу с Иляной-Косынзяной, весь народ туда созвали, без устали пировали. И я там был, оставил их пить, есть и веселиться, а сам влез в колесницу, сюда прискакал и сказку вам рассказал.
===============
----------
Сказка про Белого Арапа. (Румынские сказки)!!
..........
     В некотором царстве, в некотором государстве жил, говорят, король, и было у него три сына.
     Старший брат того короля царствовал в другой, далёкой стране, и звали его - Зелен-царь. У Зелен-царя сыновей не было, а только дочери.
     Братья-цари не виделись уже много лет, а их дети, королевичи и царевны, друг друга и вовсе никогда не встречали. Получилось так, что Зелен-царь не знал своих племянников, а король не видывал своих племянниц, потому как держава, которой правил старший, находилась на одном краю света, а держава меньшого - на другом.
     Кроме того, в те давние времена чуть ли не все страны вели опустошительные войны, дороги по воде и суше были мало изведаны, да и страх как запутаны; путешествовать легко и без опаски, как в наши дни, никак нельзя было. Многие, кому приходилось отправляться в чужедальние края, домой так и не возвращались.
     Но лучше не болтать попусту, начну-ка я сказку сказывать своим чередом.
     Говорят, стало быть, что Зелен-царь к старости занемог. Отписал он брату своему, королю, грамоту с наказом прислать к нему без промедления самого достойного из его сыновей, чтобы тот после смерти дяди вступил на царский престол.
     Король, как только получил грамоту, созвал всех своих сыновей и сказал им:
     - Вот что пишет мне мой брат, и ваш дядя. Ежели кто из вас считает себя достойным управлять такой большой и богатой державой, дозволяю ему поехать и выполнить последнюю волю моего брата.
     Старший сын собрался с духом и молвил:
     - Я так думаю, батюшка, что эта честь мне положена, как старшему брату. Прошу тебя, выдай мне деньги на дорогу, смену платья, оружие и верхового коня, чтобы я смог не мешкая в путь отправиться.
     - Хорошо, сынок дорогой. Коли надеешься благополучно добраться и считаешь, что сумеешь управлять людьми, выбери себе любого коня из табуна, возьми денег сколько надобно, платье, какое приглянется, оружие по плечу да по силе твоей и пустись в час добрый в путь-дорогу.
     Отобрал королевич всё, что было ему надобно, поцеловал у отца руку, взял у него грамоту для царя, попрощался с братьями, сел на коня и весело ускакал.
     А король решил его испытать. Ничего никому не сказал, а под вечер тайком натянул он на себя медвежью шкуру, оседлал коня, погнал по другой дороге наперерез сыну, да и спрятался под мостом.
     Мчится королевич и вдруг видит: из-под моста с рёвом вылезает ему навстречу медведь. Конь королевича взвился на дыбы, захрапел от страха и едва не сбросил хозяина на землю. Никак не смог совладать королевич с конём, не отважился ехать дальше, и к стыду своему, повернул домой. А отец-король снова опередил его, знать, поехал по короткой дороге. Коня расседлал, медвежью шкуру спрятал и стал дожидаться сына.
     Видит он - королевич домой прискакал да невесёлый такой.
     - Что ты забыл дома, сынок дорогой, почему воротился? - спрашивает король. - Недобрая, говорят, примета.
     - Забыть-то ничего не забыл, батюшка, но у моста выскочил мне навстречу страшный медведь, напугал меня до смерти. Вырвался я еле-еле из его когтей и подумал: лучше мне домой, к тебе воротиться, чем диким зверям на растерзание достаться. Теперь мне едино - пусть поедет к дяде кто захочет, а мне не надо ни царства, ни другого чего. Не собираюсь я жить вечно и не мыслю всю землю унаследовать.
     - Ты, сынок, правильно рассудил. Ясное дело, не пригоден ты быть царём, да и царству ты не нужен. Чем людей сбивать с толку, лучше тебе, как ты сам говоришь, в сторонке держаться. Бог-то милостив: как говорят - было бы болото, а лягушки найдутся. Только вот не знаю, как же мне с твоим дядей быть. Видишь, как нехорошо получилось, и всё по твоей слабости.
     - Батюшка, - вмешался средний сын, - дозволь мне поехать.
     - Изволь, сынок, да только боюсь я, как бы и ты не воротился с полпути. Кто его знает, что ещё случиться может. Вдруг выскочит тебе навстречу заяц или другое какое страшилище и снова - извольте радоваться - пожалуешь и ты домой, как твой братец. Срама не оберёшься! Что же, попытайся, - может, тебе повезёт. Знаешь пословицу: всяк своего счастья кузнец. Коль удастся дело, хорошо тебе будет, коль нет - тоже не беда, и с другими молодцами такое случалось.
     Собрался средний сын в дорогу, взял всё, что было ему нужно, захватил отцовскую грамоту к царю, попрощался с братьями и наутро пустился в путь.
     К ночи только доехал он до моста, выскочил навстречу ему медведь да как зарычит: «Ррр!» Конь королевича захрапел, на дыбы взвился, пятиться стал. Видит королевич: опасность не шуточная, и с позором воротился домой. А король-отец как увидел его, так и говорит:
     - Ну как, сыночек дорогой? Видно, правду говорит пословица: оборони меня от кур, а собак-то я не боюсь.
     - Ну что ты, батюшка, говоришь? - покраснел сын. - Разве что медведи, что курица всё одно? Отныне верю своему брату: такой медведище одолеет один целое войско. Никак в себя не приду, всё дивлюсь, как только жив остался. Не нужно мне царства, ничего не нужно. А еды, слава богу, хватит для меня и в нашем доме.
     - Сам знаю, что еды у тебя вдоволь; только не о том речь, сын мой, - хмуро ответил король, - а вот опозорились мы. Как же быть, скажите мне, на милость? Три сына у меня, и, оказывается, ни один из них ни на что не годен. Коли так, то, по правде говоря, напрасно вы только хлеб изводите, дорогие мои. Всю жизнь болтаться попусту и лишь бахвалиться, что мы, мол, королевские сыновья, это уж совсем никуда не годится… Видать, нечего брату моему на вас надеяться; исполнится его желание в день святого ожидания. Да, ничего не скажешь, удалые у него племяннички! Как в песне:
     На пирог -
     Со всех ног,
     А как в бой -
     Он - домой!
     А меньшой королевич покраснел от стыда как огонь, вышел в сад и пригорюнился - уж очень было ему больно слушать обидные речи отцовские. Сидел он так в раздумье и не знал, что ему сделать, как позор избыть. Вдруг видит - стоит перед ним нищенка, вся сгорбленная от старости.
     - Что ты закручинился, светлый королевич? - спросила бабка. - Прогони-ка ты горести и заботы, счастье тебе со всех сторон улыбается, и печалиться нечего. Лучше подай старухе милостыньку.
     - Отстань от меня, бабка, не расстраивай! - ответил в сердцах королевич. - Другая у меня теперь забота…
     - Эх, королевич, стать бы тебе царём! Поведай старухе, что тебя мучает, кто знает, может, и она тебе чем поможет.
     - Бот что, тётка! Нечего болтать попусту. Оставь ты меня в покое, и без того свет не мил.
     - Ясный королевич, не гневайся так! Нельзя знать, откуда подмога может прийти.
     - Зачем, бабка, вздор мелешь? Неужто от такой, как ты, могу я помощи ждать?
     - Может, тебе это чудно кажется? Эх, свет-королевич, всевышний проливает свою благодать и на убогих, - так уж, видно, ему угодно. Ты не смотри на то, что я сгорбленная да в лохмотьях. Дан мне такой дар, что знаю я наперёд помыслы великих мира сего и частенько смеюсь и потешаюсь над их неуменьем и слабостями. Что, не верится? Лучше избавил бы тебя бог от соблазна.
     Многое повидали глаза мои за те несчётные века, что у меня за плечами. Эх, королевич, королевич! Поверь мне, будь у тебя моя сила, ты бы вихрем облетел все страны и моря, всю землю бы перевернул, всем светом бы завладел, и всё было бы по твоей воле. Но что же это я, немощная да горбатая, чушь несу! Прости меня, боже, мелю невесть что. Светлый королевич, смилуйся надо мной, подай бабке милостыню.
     Заслушался королевич, вынул он монетку и подал старухе.
     - Держи, бабушка, от меня немного, от бога побольше.
     - Да наградит тебя господь всемилостивый, - поблагодарила бабка, - и да продлит он дни твои, королевич. Знай - большое счастье на твою долю выпало. Вскорости станешь ты царём, да таким, что не будет тебе равного на всей земле - самым любимым, славным и могучим. А теперь, чтобы ты уразумел, как может тебе помочь твоя доброта и милосердие, сиди смирно, смотри мне прямо в глаза и слушай хорошенько, что я тебе скажу.
     Пойди к своему батюшке и попроси у него всю ту справу, что при нём была, когда он ещё в женихах ходил: коня, оружие и одежду. Коли добудешь всё это, сможешь добраться туда, куда братья твои дойти не сумели. Эту честь судьба тебе уготовила. Отец твой воспротивится, не захочет тебя отпустить, а ты настаивай, проси его, как положено, вот и уговоришь.
     Платье же то - старое и потрёпанное, да и оружие ржавчиной изъедено. А коня ты сумеешь найти, коль поставишь посреди табуна поднос с горящими угольями. Какой конь придёт жар поедать, тот и повезёт тебя на царство и убережёт от многих бед и напастей. Только запомни хорошенько всё, что я тебе говорю.
     Может, ещё придётся нам где-нибудь свидеться: гора с горой сходятся, а человек с человеком и подавно.
     Не успела бабка закончить свою речь, как увидел королевич, что окутало её белое облако и стала она подниматься в воздух, всё выше и выше, пока совсем с глаз не исчезла. До того удивился и устрашился королевич, что даже дрожь его бить начала, но потом воспрянул духом, уверовал, что сумеет совершить задуманное, пошёл к отцу и сказал ему:
     - Дозволь и мне, батюшка, пуститься в путь-дорогу, как мои братья; хочу и я испытать своё счастье. Будет ли мне удача, или нет - не знаю, только наперёд обещаю, что домой не вернусь, пусть даже сама смерть повстречается мне на дороге.
     - Не ждал я, сынок дорогой, услышать от тебя такие слова, - удивился король. - Твои братья трусами оказались, и теперь нет у меня на них никакой надежды. Может, ты будешь посмелее, только мне что-то не верится.
     Но ежели непременно хочешь ехать, я тебя не держу. Вот лишь боюсь я очень, как бы тебе тоже по дороге чудище какое не повстречалось и не опозорился бы ты. Коли же так случится, то прямо тебе говорю - в мой дом я тебя больше не пущу.
     - Что же делать, батюшка, человек должен всё испробовать. Попытаю и я счастья, а там - как уж мне на роду написано. Только, прошу тебя, дай мне на дорогу коня, оружие и платье, всю справу, что при тебе была, когда ты ещё в женихах ходил.
     Короля, видать, эта просьба не больно обрадовала, нахмурился он и ответил:
     - Эге-гей, сынок дорогой, твои речи напомнили мне песню, в которой говорится:
     Конь одряхлел, а витязь молодой,
     Не идти им дорогой одной…
     Кто знает, где гниют теперь кости коня, на котором я тогда красовался. Не жить же ему человечий век! Тот, кто тебя надоумил, видно, был не в своём уме… или, как в поговорке говорится: пошёл ты дохлых лошадей искать, подковы с них снимать.
     - Батюшка, больше я у тебя ничего не прошу. Жив ли тот конь, подох ли - моя забота, а только хочу я знать одно: даёшь ты мне его или нет?
     - Ладно, сынок, я не противлюсь, будь по-твоему, но никак я не пойму, где ты его возьмёшь, ежели его давно нет на свете?
     - Это уж моя печаль, батюшка; хорошо, что ты мне его отдал. Жив ли он, нет ли, - ежели разыщу, моим будет.
     Забрался сразу же королевич на чердак и стащил оттуда уздечку, повод, хлыст и седло, всё пылью покрытое, ссохшееся, старое-престарое, как сама земля. Потом спустился в сводчатую кладовую и достал платье, тоже старое-престарое, лук и стрелы, меч и палицу, ржавые-прержавые, почистил их хорошенько и отложил в сторонку. Наполнил он затем поднос горящими угольями, пошёл в табун и поставил поднос на землю.
    Вдруг из самой середины табуна приковыляла полудохлая кляча, косматая и такая костлявая, что все рёбра перечесть можно, пробралась она прямо к жаровне и давай угли горящие поедать. Королевич огрел лошадь уздой по голове и прикрикнул:
     - Ах ты, кляча поганая, что же это такое, из всех коней только ты и нашлась горящие угли жрать? Посмей ещё разок сунуться - совсем ноги отобью!
     Начал королевич перегонять коней с места на место, и вот на тебе, - снова вылезла та же худоба полудохлая и вновь хвать! - полный рот угля. Королевич хлестнул её ещё рае что было мочи уздой по голове и снова давай коней с места на место водить, авось объявится настоящий скакун и жара отведает.
     Только и в третий раз приковыляла тот же одер и как начал жар пожирать, так ничего на подносе не осталось. Пуще прежнего разъярился королевич, хватил его снова что было сил по голове, а потом набросил на него узду да подумал:
     - Даже не знаю, что с клячей делать - с собой брать или отпустить? Боюсь, все смеяться станут. Чем на таком коне, уж лучше пешком».
     Раздумывает он, как быть - брать лошадь или не брать, а одер в это время встряхнулся три раза и оборотился в гладкого скакуна-трёхлетку, да такого пригожего и ладного, что не найти подобного во всём табуне. Посмотрел он королевичу прямо в глаза, да и говорит:
     - Садись на меня, хозяин, и держись хорошенько!
     Королевич взнуздал коня и вскочил на него, а тот сразу взвился до туч и ринулся вниз как стрела. Потом взлетел ещё раз до самого месяца и вновь метнулся вниз быстрее молнии. Наконец взвился в третий раз до самого солнца, а когда пал на землю, спросил:
     - Ну, хозяин, что ты теперь скажешь? Думал ли ты, что сможешь…
     Блестящий солнца луч
     Достать ногами,
     Луну с небесных круч
     Стащить руками.
     И отыскать корону между звёзд?
     - Что же мне сказать, дорогой мой товарищ? От страха душа в пятки ушла, смерть наяву увидел, так меня завертело и оглушило, что не знал я, на каком свете нахожусь, ещё немного, и я бы по твоей милости совсем погиб.
     - Вот, хозяин, и меня так оглушило, когда ты уздой меня хлестал, погубить надумал. Захотел я вернуть тебе те три удара. Сам ведь знаешь: как аукнется, так и откликнется, Ну теперь, думаю, ты меня знаешь и уродом и красавцем, и старым и молодым, и слабым и сильным. А теперь обернусь я вновь, каким ты меня в табуне видел, и готов идти с тобой, хозяин, куда прикажешь. Только скажи мне загодя, как тебя везти - вихрем мчаться или скорее мысли лететь.
     - Если полетишь как мысль - погубишь меня, но ежели как вихрь помчишься, значит, подходящ ты мне, конёк, - ответил королевич.
     - Хорошо, хозяин, будь по-твоему, а теперь садись на меня без опаски, я тебя повезу куда хочешь.
     Вскочил королевич в седло, погладил коню гриву и приказал:
     - Вперёд, конёк!
     Полетел конь легче ветра; к королю на двор прискакал - сразу ветер спал.
     - Добро пожаловать, добрый молодец! - хмуро встретил сына король. - Что же это ты лучшего коня себе не нашёл?
     - Да уж так вышло, батюшка. Путь передо мной лежит не близкий, и не хочу, чтобы люди меня примечали. Когда верхом буду ехать, когда пешком идти, как сумею.
     Ответил так королевич, заседлал коня как следует, пристрочил оружие к луке, прихватил припасы и денег сколько надобно, смену белья в перемётную суму вложил и флягу полную воды налил! Потом поцеловал у отца руку, взял грамоту для царя, с братьями простился и на третий день под вечер сел на коня и отправился шагом в путь.
     Ехал он так, ехал, пока совсем не стемнело. Добрался наконец он до моста, и здесь со страшным рёвом вылез ему навстречу медведь. Конь рванулся к медведю, а королевич уж занёс палицу, чтобы убить его, как вдруг слышит человеческий голос:
     - Не ударяй, сынок, это я!
     Тогда королевич спешился, а отец обнял его, расцеловал и сказал:
     - Хорошего товарища ты себе выбрал, сын мой, коли тебя кто надоумил, то на пользу, а коли ты сам своим умом дошёл, значит, светлая у тебя голова. Ну, а теперь продолжай свой путь - ты достоин стать царём. Только не забывай моего совета: в дороге понадобится тебе помощь многих людей, и добрых и злых, так вот - пуще всего берегись рыжего человека, а ещё больше - человека безбородого и плешивого.
     Не имей с ними никаких дел, - больно уж они злые и вредные. И что с тобой ни случись, твой конь, верный товарищ, присоветует тебе что делать; от многих напастей и бед спас он меня в молодости. А теперь бери и эту медвежью шкуру, она тебе при случае пригодится.
     Погладил он коня, поцеловал обоих несколько раз и так напутствовал:
     - Счастливый вам путь, дорогие мои! Теперь один бог знает, когда мы ещё свидимся…
     Вскочил королевич в седло, конь опять встряхнулся, оборотился на миг в молодого, каким когда-то король любовался, заплясал на месте, и поехали они.
     Едут, едут без опаски.
     Мы остались позади…
     Это присказка, а сказка -
     Сказка будет впереди.
     Едут они день, едут два, едут девять и все сорок девять, и вот привела их дорога в лес, а там вышел им навстречу человек плешивый и безбородый, да и говорит без всякой опаски королевичу:
     - Здравствуй, богатырь! Не нужен ли тебе слуга в дороге? В этих краях трудновато странствовать в одиночку: может зверь какой повстречаться и навсегда путь закрыть, тебя жизни решить. Я же тут все места наперечёт знаю, может, где и пригожусь тебе.
     - Может, пригодишься, а может, и нет, - ответил королевич и смотрит прямо в глаза плешивому, - пока поеду один, чему быть, того не миновать.
     Пришпорил он коня и поскакал дальше. Ехал, ехал, и вот в теснине вновь выходит ему навстречу тот же плешивый, только переодетый в другое платье, и говорит тонким, совсем не тем голосом:
     - Добрый путь, проезжий!
     - И тебе добрый путь, коль от доброго сердца говоришь, - ответил королевич.
     - Ну, сердце у меня доброе, дай бог всякому такое, - вздохнул плешивый. - Только какой от этого прок? Для доброго человека нет на земле счастья, это давно известно. Не гневайся, путник, но раз к слову пришлось, откроюсь я тебе как брату: с самого раннего детства я у чужих людей в услужении и всё впустую.
     Не обидно было бы мне, кабы я не трудился как следует, а то всю жизнь только и знаю что работаю. А что выходит? Тружусь, тружусь, и никакого толку, потому хозяева мне все нищие попадались, и недаром ведь говорится - у нищих служить - гроша не нажить! Эх, попался бы мне хозяин по нраву, всё бы на свете сделал, чтоб его порадовать. А тебе, витязь, не нужен ли слуга? Кажись, мошна у тебя туга.
     Не скаредничай, не жадничай, найми верного слугу, будет он тебе добрым помощником в дороге. Тут места лихие, невесть откуда может беда нагрянуть, и тебе, не дай бог, худо придётся.
     - Пока ещё не нужен мне слуга, - ответил королевич, не выпуская из руки палицу. - Сам себе помогу, как сумею.
     И снова пришпорил он коня и погнал быстрее. Едет он всё дальше и дальше по тёмным лесам, пока совсем не сбился с пути, спутались все стёжки и дорожки, и никак не поймёт теперь королевич, в какую сторону ему податься, куда ехать.
     - Вот чёрт, в какую я попал беду! Это не то что «к столу пожалуйте»! Ни тебе - села, ни тебе - города, ни тебе - ничего. Чем дальше еду, тем пустынней кругом. Словно сгинул весь род людской с лица земли. Жаль, что не взял я с собой хоть бы второго безбородого. Чем он виноват, что вышел в мать? Отец-то мне, правда, советовал с ними не связываться, да что делать в такой нужде? Говорят же: коль нет красивого, полюбишь и сопливого.
     Так блуждал королевич то по тропинкам, то по какой-то заброшенной дороге, как вдруг снова выходит ему навстречу тот же плешивый, только в другом убранстве, верхом на хорошем коне и, изменив голос, говорит, да так, словно жалеет королевича:
     - Эх ты, бедняга, бедняга, плохую ты выбрал дорогу! Сразу видно, что ты чужеземец и здешних мест не знаешь. Твоё счастье, что меня встретил, пока не успел спуститься по откосу, а то пришёл бы тебе конец. Там внизу, вон в том ущелье - страшенный бык, и многих он смельчаков безрассудных порешил. Давеча я сам, на что уж смел, и то еле от него ушёл, не знаю, как только жив остался. Возвращайся обратно, а уж если должен непременно вперёд идти, бери себе помощника. Я и сам мог бы к тебе наняться в услужение коли будет на то твоё согласие.
     - Так бы и нужно мне сделать, добрый человек, - ответил королевич, - только открою тебе правду: когда я ещё из дому уходил, батюшка мне наказывал остерегаться рыжего человека, а ещё пуще - плешивого: не иметь с ними никаких дел. Вот ежели бы ты не был плешивым, я бы с радостью тебя нанял.
     - Ну что ж, путник, коли ты на этом стоять будешь, так скорее поломаешь себе в наших местах все косточки, чем найдёшь слугу по вкусу, - в здешних краях только плешивые и живут. А если уж говорить начистоту, ответь мне, пожалуйста, какая с тобой из-за рыжего да плешивого может беда стрястись? Видно, не знаешь ты, как говорится: «На волосы да на суму жаловаться ни к чему».
     Коли чёрных глаз нет, целуешь и голубые. Так и ты должен сделать: скажи господу богу спасибо, что повстречался со мной, и нанимай в услужение. Я твёрдо знаю - что со мною свыкнешься, так от себя уж не отпустишь: сроду я таков - только и умею служить хозяину верой и правдой. Ну, не сомневайся, а то, боюсь, как бы нас здесь ночь не захватила. Был бы у тебя хоть конь стоящий, ещё куда бы ни шло, а то на такой кляче тащишься, что жалко смотреть.
     - Сам не знаю, как мне быть, - ответил королевич. - С малых лет привык я батюшки слушаться, и как-то не по сердцу мне тебя нанимать. Но раз уж повстречались мне здесь двое плешивых, а ты третий - видать, и впрямь попал я в страну плешивых, и нет у меня другого выбора. Хочу-не-хочу, а должен я тебя взять, коли правду говоришь, что знаешь здешние места.
     Нанял его королевич не торгуясь, и сразу же поехали они вместе, чтобы выбраться на дорогу, какую Плешивый знал. Миновали они добрый кусок пути, как вдруг прикинулся плешивый, будто ему пить хочется, и попросил у хозяина флягу с водой. Королевич дал ему флягу, а плешивый поднёс её ко рту, пригубил, но тут же скривил губы, и всю воду на землю выплеснул.
     Королевич рассердился, крикнул:
     - Что же это ты, плешивый, натворил? Сам разве не видишь, что воды здесь и в помине нет? По такой жаре нас жажда вовсе замучает.
     - Не гневайся попусту, хозяин. В фляге вода затхлая была, и захворать недолго. А о хорошей воде не заботься; сейчас доберёмся до колодца, в нём вода сладкая и как лёд студёная. Отдохнём там немного, я сполосну флягу как следует и наполню свежей водой на дорогу, а то дальше колодцев мало и с водой будет трудно.
     Свернули они на другую тропинку, ещё немного проехали и очутились на поляне, а там колодец - крышка над дубовым срубом в сторону сдвинута. Глубокий был колодец, но ни колеса, ни журавля при нём не было, только лесенка до самой воды.
     - Ну, плешивый, посмотрим теперь, что ты умеешь делать, - говорит королевич.
     Плешивый ухмыльнулся, спустился в колодец, наполнил флягу и прицепил её себе на бок. Потом постоял ещё на ступеньке у самой воды и сказал;
     - Эх, и прохладно здесь:
     Словно фея чистых вод
     У ручья венок плетёт.
     Даже выходить не хочется. Прости, господи, грехи тому, кто этот колодец соорудил, доброе дело он сделал. В эдакую жарищу прохлада многого стоит.
     Постоял ещё немного, потом вылез и говорит:
     - Ты, хозяин, даже не знаешь, как я себя теперь чувствую: легко и привольно. Просто летать хочется. Полезай туда, освежишься, тоже совсем по-иному себя почувствуешь, покажется тебе, что стал ты лёгким как пёрышко…
     Королевич, доверчивый, как малое дитя, послушался и полез в колодец, ни о чём плохом не думая. Стоит он там и прохлаждается, а плешивый как захлопнет крышку у колодца! Сам на неё сверху уселся и говорит злобным голосом:
     - Попался-таки мне, подлое отродье! Чего опасался, на то и нарвался! Славно я тебя прибрал к рукам! Теперь говори всю правду, кто ты таков, откуда едешь и куда путь держишь, а не скажешь правду, здесь твои кости и сгниют.
     Куда королевичу деться? Жизнь-то дороже всего, вот и рассказал он без утайки всё от начала и до конца.
     - Ладно, гадёныш, вот это и надо мне было от тебя узнать, - говорит плешивый. - Только смотри, коль обманул меня, худо тебе придётся. Я и теперь могу тебя свободно убить, да жалко мне твоей молодости… Если хочешь ещё солнце увидеть и по зелёной траве ходить, поклянись мне на своём мече, что будешь во всём мне послушен и покорён и все мои веления выполнять станешь, даже если прикажу тебе в огонь броситься.
     Отныне я буду вместо тебя племянником того царя, а ты - моим холопом. Будешь ты мне служить до самой смерти, да и после, коли воскреснешь. Всюду, куда со мной ни пойдёшь, никому слова не смей проронить о том, что между нами было, а не то сотру тебя с лица земли. Согласен так дальше жить - хорошо, а коль нет, скажи мне прямо, и я уж решу, как с тобой расправиться…
     Увидел королевич, что попал в тиски и ничего сделать не в силах, положился на милость божью, да и поклялся плешивому в верности и полной покорности.
     Забрал себе плешивый королевскую грамоту, деньги и оружие королевича, выпустил его потом из колодца и заставил меч поцеловать в знак того, что он от своей клятвы не отступится.
     - Отныне зовут тебя Белым Арапом, это твоё имя, и другого нет у тебя, так и знай!
     Потом каждый сел на своего коня и поехали: плешивый впереди, как хозяин, а Белый Арап позади, как слуге положено; дальше путь держат. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
     Едут они, едут, путь дальний, конца края не видать, проехали они девять морей, девять земель да девять рек широких, пока, наконец, не добрались до нужного царства-государства.
     Только приехали, заявился плешивый к царю и грамоту королевскую представил. А Зелен-царь, как прочёл грамоту, от радости так и подскочил и сразу же повёл плешивого знакомить с придворными и дочками своими, а те приняли его со всеми почестями, положенными королевскому сыну и царскому наследнику.
     Увидел плешивый, что поверили ему, отозвал в сторону Белого Арапа и строго-настрого приказал:
     - Ты убирайся на конюшни и не смей отлучаться оттуда ни на миг. Знай ухаживай за моим конём, храни его как зеницу ока, а не то, коль приду я туда и найду непорядок какой, спущу с тебя шкуру. Пока вот тебе в задаток затрещину, чтобы лучше запомнил, что я тебе сказал. Хорошо зарубил на носу все мои слова?
     - Да, хозяин, - ответил Белый Арап, опустил голову и побрёл на конюшню…
     А плешивый ударил его, чтобы нагнать побольше страху на Белого Арапа.
     Царские дочки увидели, как плешивый над Белым Арапом измывается, пожалели того и попытались было плешивого задобрить:
     - Нехорошо ты поступаешь, братец. Раз господь бог уж так положил, что мы над другими властвуем, то надо нам их жалеть, - они, бедняги, тоже люди.
     - Эх, сестрёнки мои милые, - начал изворачиваться плешивый, - вы жизни ещё не знаете. Ежели зверей и животных не обуздывать, они давно бы людей на куски растерзали, а вам надобно знать, что между людьми-то как раз больше всего зверей и встречаешь, и их нужно на цепи держать, ежели хочешь, чтобы от них хоть какой-нибудь толк был.
     Ну, как это вам нравится?
     Не дай бог, если мамалыга пузыриться зачнёт. Совсем как в песне выходит:
     Боже, дай мне то, что снится,
     Буду счастью я дивиться.
     Царевны завели тогда речь о другом, но твёрдо запомнили, каким злыднем показал себя плешивый, хоть пытался он всё объяснить, да и роднёй был им. Ничего ему не помогло: добро и зло никогда не уживутся. И в песне ведь сказано:
     Вкусен сладкий виноград,
     Каждый сочной кисти рад.
     Дикий-кислый вяжет рот
     И оскомину набьёт.
     С этой самой минуты стали они между собой толковать, что, мол, плешивый как будто не их кровей, совсем на них не похож ни обличьем, ни правом, а вот у Белого Арапа - его слуги - и обличье куда приятнее, и сам он, видать, куда добрее. Сердце им говорило, что плешивый им не двоюродный брат, и потому они терпеть его не могли. Вскоре они уж так его возненавидели, что, если б могли, открестились бы от плешивого как от нечистого. Но ничего они не могли поделать, боялись опечалить царя.
     Вот как-то раз, когда сидел плешивый за обедом со своим дядей, царевнами и придворными, подали к столу салат, да чудо какой вкусный. Царь и говорит гостю:
     - Как, племянник, едал ты когда-нибудь в жизни такой салат?
     - Нет, дяденька, - ответил плешивый. - Как раз хотел спросить, где вы его достаёте, больно уж хорош! Кажется, целый воз бы проглотил, да и то бы не насытился.
     - Верю, верю, племянничек, а вот кабы ты знал, с какими трудностями добываем мы этот салат! Растёт он только в медвежьем саду, - слыхал ты о таком месте? Многие смельчаки пытались доставать его, да там же голову и сложили. Во всей моей державе лишь один лесник есть, - он на такое дело идёт. И то никто не знает, что он делает, как ухитряется, но только кое-когда приносит нам немного салата полакомиться.
     Плешивый, задумавший во что бы то ни стало погубить Белого Арапа, сразу же сказал царю:
     - Ну, дяденька, не может того быть, чтобы мой холоп не принёс мне такого салата, хоть со дна морского, а достанет.
     - Что ты, племянник, выдумываешь? Не под силу ему такую службу сослужить, да и мест тех он не знает. Разве что погубить его хочешь.
     - Бросьте, дяденька, о нём нечего тревожиться!
     Бьюсь об заклад, что он нам принесёт этого салата сколько душе захочется. Я наверняка знаю - это в его силах.
     Тут же вызвал плешивый Белого Арапа и заорал:
     - Сейчас же отправляйся, время не теряя, прямиком в медвежий сад и достань, как знаешь, вот такого салата. Ну, поворачивайся быстрей, время не терпит. Только не вздумай ослушаться, а то и в мышиной норе от меня не скроешься.
     Вышел Белый Арап опечаленный, пошёл на конюшню, потрепал коня своего по гриве и говорит:
     - Эх, конёк ты мой, конёк, ежели б ты знал, в какую я беду попал?! Дай бог много лет здоровья батюшке моему бедному, правильно он мне советовал. Поделом мне, коль не послушался его слов. Попал я в холопы к подлому вору, а теперь, хочу не хочу, должен повиноваться, а то и голова, того гляди, пропадёт.
     - Ну, хозяин, - отвечает ему конь, - теперь, что головой о камень, что камнем по голове, - одно горе; будь мужчиной, перестань горевать. Садись верхом на меня и поехали. Я уж знаю, куда тебя везти, а бог всемогущ, он нам поможет и в этой беде.
     Приободрился Белый Арап, понадеялся на коня и вскочил на него - пусть везёт куда хочет.
     Конь сначала поплёлся тихонько, шажком, пока не отъехали они подальше, где уж никто их видеть не мог. А там показал свои силы, только наперёд сказал королевичу;
     - Держись, хозяин, за меня, потому что:
     Полечу легко как ветер,
     Облетим мы всё на свете.
     Бог-то велик, но бес - искусен. Ничего! Найдём мы управу и на плешивого; не уйдёт он от нас.
     Взлетел конь с Белым Арапом до самых туч, а оттуда понёсся поперёк земли:
     Полетел он над лесами,
     Над высокими горами
     И над синими морями.
     Потом прилетел он на красивый остров посреди моря-океана и легко опустился около одинокой избушки; покрывал её мох, густой и толстый, мягче шёлка, зеленей лягушки.
     Сошёл Белый Арап с коня, а сам диву даётся: встречает его на пороге та самая нищенка, какой он милостыню подал ещё дома, перед там как в путь пуститься.
     - Ну как, Белый Арап, сбылись мои слова иль нет? Гора с горой сходятся, а человек с человеком и подавно. Знай, что я святая Думиника, мне ведомо, что за беда тебя ко мне привела. Плешивый хочет во что бы то ни стало тебя погубить, потому-то и приказал тебе достать салат из медвежьего сада; но ничего, подавится он салатом этим… Заночуй сегодня у меня, я посмотрю, что можно сделать.
     Обрадовался Белый Арап и поблагодарил гостеприимную хозяйку за ласку и заботу.
     - Это не я тебе помогаю, а твоя же доброта и милосердие, - ответила старуха и вышла, чтобы он отдохнул и успокоился.
     Во дворе святая пошла босиком по росе, собрала полный подол дрёмы, отварила её в ведре молока и ведре мёда и быстро вылила отвар в колодец, что в медвежьем саду находится.
     Колодец этот был полон воды до самого края. Задержалась святая ещё малость у колодца и видит: мчится туда медведь со страшным рёвом. Подбежал он к колодцу и начал жадно лакать воду, лакает и облизывается - очень, видно, пришлось ему по вкусу сладкое питьё. Передохнул он немного, порычал и снова за воду взялся, потом снова зарычал и так несколько раз кряду, пока не ослаб совсем. Одолел его дурман, упал медведь, да и заснул как убитый - хоть дрова на нём коли.
     Увидела это святая, сразу же пошла за Белым Арапом, не посмотрела на то что ещё ночь была, и разбудила его.
     - Быстренько одень на себя ту медвежью шкуру, что от отца получил, пойди прямо вперёд, а как дойдёшь до перекрёстка, тут же увидишь медвежий сад. Смело залезай внутрь и нарви салата сколько тебе захочется, медведя я приструнила. А в случае чего, коли увидишь, что медведь проснулся и на тебя лезет, кинь ему медвежью шкуру и беги сюда ко мне что есть мочи.
     Белый Арап всё так и исполнил, как научила святая Думиника. Забрался он в сад, начал самый лучший салат рвать и такую большую охапку набрал, что еле-еле на спину взвалил. А как уходил он из сада, проснулся медведь и погнался за ним. Увидел Белый Арап беду, медвежью шкуру сбросил с себя, швырнул ему и давай бог ноги прямо к святой Думинике, - ну и добрался к ней благополучно с ношей своей на спине.
     Поблагодарил Белый Арап святую за помощь, поцеловал ей руку, взял салат, вскочил на коня и поехал обратно…
     Едет, едет без опаски -
     Мы остались позади…
     Это присказка, а сказка -
     Сказка будет впереди.
     Едет он, едет и наконец добрался до державы Зелен-царя и отдал салат плешивому.
     Царь и царевны как увидели это, так и обомлели, а плешивый от спеси раздувается, спрашивает:
     - Ну, дяденька, что теперь скажете?
     - Что говорить, племянник. Имей я такого доброго слугу, в почёте бы его держал.
     - Вот потому-то и дал мне его отец. Не будь Белый Арап таким расторопным, я бы с ним и связываться не стал.
     Через несколько дней как-то показал царь плешивому горсть драгоценных камней.
     - Как, племянник, видал ли ты когда-нибудь в жизни такие большие и красивые самоцветы?
     - Я, дядюшка, видал много различных дорогих камней, но такие, как эти, по совести говоря, никогда мне не встречались. Где их можно найти?
     - Где найти, спрашиваешь? В лесу у оленя. Да и сам тот олень весь усыпан самоцветами, куда дороже, побольше и красивее этих. А на лбу у него, говорят, тоже драгоценный камень, и сияет этот камень как солнце. Только никто к тому оленю не может даже подойти близко; заколдован он и не берёт его никакое оружье.
     А ежели он кого приметит, тому уж не жить на белом свете. Вот потому-то все от него и убегают куда глаза глядят, он одним своим взглядом всё живое губит, будь то человек, или зверь… Говорят, что немало людей и зверей лежат из-за него бездыханными в том лесу; видать, крепко заколдован олень, коли такая в нём сила губительная.
     Только должен ты, племянник, знать, что есть на свете люди отчаянные и хитрые, самого чёрта обмануть норовят, вот они на рожон лезут; хоть много бед натерпелись, а все ищут счастья в том лесу: может, удастся им оленя изловить. А если какому-нибудь смельчаку счастье привалит, то, скитаясь по лесу, он случайно может найти камень-другой: олень самоцветы теряет, когда раз в семь лет линяет.
     Счастливцу большего и не надобно - приносит он драгоценный камень мне, а я ему плачу даже больше, чем сам самоцвет стоит, да ещё и радуюсь, что заполучил его. Эти драгоценные каменья - украшение моей державы, так и знай, племянник: ни в одном государстве не найдёшь самоцветов больше и лучше моих, и слава о них прошла по всему белу свету. Многие цари и короли сюда ко мне приезжают на них поглядеть и диву даются, откуда я их достаю.
     - Эх, дядюшка, дядюшка, - усмехнулся плешивый, - вы на меня не гневайтесь, но я, право, не пойму, что у вас за трусливый народ… На что хотите, могу об заклад биться, что мой холоп доставит нам шкуру того оленя, с головой и со всём её убранством.
     Тут же позвал плешивый Белого Арапа и приказал ему:
     - Пойди в олений лес, добирайся туда как знаешь, а там сделай что хочешь, хоть наизнанку вывернись, но доставь мне сюда оленью шкуру с головой и со всем драгоценным убранством. А ежели попутает тебя нечистый хоть один камушек со своего места стронуть, а особенно тот большой, что у оленя во лбу, несдобровать тебе, не жить на белом свете. Ну, убирайся быстрей, нечего терять время!
     Белый Арап был не так уж прост, сразу понял, куда плешивый метит, но видит, что делать нечего; пошёл он печально в конюшню к коню, потрепал его по гриве и говорит:
     - Эх, конёк ты мой дорогой! Опять в большую беду втравил меня плешивый. Ежели и на этот раз удастся целым остаться, значит долго суждено мне жить.
     Но только не знаю, вывезет ли меня и теперь счастье.
     - Ничего, хозяин, - ответил конь. - Была бы голова здорова, а напастей на неё всегда хватит с лихвой. Может, тебе приказали ободрать мельничный жёрнов, а шкуру доставить в казну?
     - Нет, конёк, ещё того хуже, - вздохнул Белый Арап.
     - Брось горевать, хозяин, справимся и с этим, - подбодрил его конь. - Ты не падай духом, знаю я все козни плешивого. Захотел бы я, так давно бы его обуздал, да пусть ещё порезвится. А как ты думаешь? Иногда и такие черти кое к чему пригодны: учат добрых людей уму-разуму… Ты же себе в утешение подумай, что искупаешь грехи какие-нибудь прадедовские…
     Знаешь, как говорят-отец кислый виноград ест, а у сына - оскомина. Ну, не кручинься больше, не раздумывай, садись-ка верхом на меня и надейся на бога, он всемогущ-вскоре положит конец и нашим страданиям. Что поделаешь? От судьбы не уйдёшь. Но господь бог велик, минует и эта беда.
     Вскочил Белый Арап на коня, и тот поплёлся шажком, пока не убрался с глаз долой подальше, где их никто уж приметить не мог. Здесь собрался он с силами, встряхнулся по-богатырски и вновь показал, что сделать может.
     - Держись хорошенько, хозяин, - сказал конь,-
     Поднимусь я вверх стрелой
     В воздух чистый, голубой,
     Полечу я над лесами,
     Над высокими горами,
     Над туманными полями
     И над синими морями,
     К фее с ясными глазами
     Что живёт между цветами
     И царит над островами.
     Проговорил это конь и взвился с Белым Арапом вместе
     В высоту поднебесную
     По воздуху светлому.
     И понёсся поперёк земли, приговаривая:
     - Я от тучки к солнцу мчусь,
     Мимо звёзд я пронесусь,
     Лунным светом я упьюсь, -
     а потом опустился тихонько, как ветерок,
     К фее с ясными глазами,
     Что живёт между цветами
     И царит над островами.
     Ветер сразу спал - конь к святой Думинике прискакал. Святая дома была и, как увидела Белого Арапа у своего порога, ласково его приняла.
     - Что, Белый Арап, видно, опять какая-нибудь беда привела тебя ко мне?
     - Так оно и есть, матушка, - печально ответил королевич, а сам бледный как мертвец. - Порешил плешивый погубить меня во что бы то ни стало. Хоть бы смерть уж быстрее пришла и избавила меня от всех этих напастей и мук. Чем так жить, в тысячу раз лучше помереть.
     - Вот это уж совсем никуда не годится, Белый Арап! - вздохнула святая. - Даже не думала я, что ты такой слабодушный, но, видать, ты трусливее женщины. Довольно, не будь мокрой курицей. Оставайся здесь на ночь, а я уж тебе помогу. Велик господь. Не даст он Плешивому козни свои Выполнить. А ты, сынок, потерпи ещё, много тебе пришлось выстрадать, теперь меньше осталось.
     Трудно тебе до сих пор было, да и впредь не легче будет, пока не избавишься ты от службы у плешивого. Много ещё от него горя хлебнёшь, но выйдешь из всех бед цел-невредим, потому что счастье на твоей стороне.
     - Может, оно и так, матушка, - отозвался Белый Арап, - да слишком уж много невзгод и напастей сразу на мою голову свалилось.
     - А на это уж божья воля. Так тебе суждено, некого в этом винить. Человек предполагает, а бог располагает. Когда и ты над другими власть получишь, старайся во всём хорошенько разбираться, будешь теперь верить беднякам и подневольным, потому что сам горе изведал. Цока же, Белый Арап, потерпи ещё, твоё терпенье для плешивого нож острый.
     На это нечего было Белому Арапу ответить. Поблагодарил он господа бога и за милосердие и за испытания, а святой Думинике спасибо сказал за привет, за ласку и за обещанную помощь.
     - Вот это другое дело, сынок! Что бы ни толкова - вали, а раз уж суждено с бедой встретиться, то ничего не поможет - ежели она впереди, старайся её догнать, а ежели позади - остановись и подожди. Чему быть, тому не миновать. Тут ничего не поделаешь. Таков уж белый свет, и как бы ты ни бился, как бы ни старался, он всё таким же останется. Силой его не повернёшь, хоть на голову становись.
     Одно слово - таков свет, и больше сказать нечего. Но довольно про это, подумаем-ка лучше, как тебе к оленю подступиться, а то плешивый, наверно, тебя ждёт не дождётся. Он же хозяин, и ты должен ему повиноваться. Знаешь, как говорится: коня привязал, куда хозяин приказал.
     Достала откуда-то святая Думиника забрало и меч карлика Стату-Палмэ-Барбэ-Кот, дала их Белому Арапу и сказала:
     - Вот держи, они тебе очень пригодятся в том месте, куда мы пойдём. А теперь не будем мешкать, пошли! Покончим и с этой работёнкой.
     Как запели петухи, отправились святая Думиника и Белый Арап прямо в олений лес. Пришли они туда и вырыли яму глубокую, в человеческий рост, около ручья, куда всегда в полдень приходил олень. Там он пил воду, а потом ложился и спал, как турецкий бей, до самого заката. Выспавшись досыта, вставал и убегал. Возвращался олень туда только на следующий день, тоже в самый полдень.
     - Ну, вот так! Яма готова, - сказала святая Думиника. - Ты, Белый Арап, останься здесь на весь день, одень забрало как полагается, а меч ни на миг не выпускай из рук. В полдень же, когда придёт олень воду пить, а потом, как всегда, уляжется спать и уснёт, ты, как услышишь, что он захрапел, вылезай потихонечку из ямы и так изловчись, чтобы одним махом отрубить ему голову.
     Как срубишь, сразу же бросайся в яму и сиди там до захода солнца. Голова оленя всё время звать тебя будет по имени, чтобы тебя увидеть, только ты ни за что не поддавайся на его уговоры да просьбы и не смотри на него. У него один глаз ядовитый, и если он на тебя тем глазом глянет, сразу умрёшь. А после захода солнца олень околеет. Вот тогда выходи без всякого страха, сдирай с него шкуру, а голову забирай целиком и приходи сюда ко мне.
     Сказала святая Думиника такие слова и пошла себе домой, а Белый Арап остался подстерегать оленя в яме. Вот к полудню раздался глухой рёв - олень бежит. Подбежал он к ручью и начал жадно пить студёную воду, потом опять заревел и опять воды выпил и так несколько раз кряду ревел и пил, пока не насытился.
     Стал он потом не хуже быка землю рогами рыть, ударил три раза копытом и улёгся на поляне. Пожевал малость жвачку и скоро уснул да захрапел что есть мочи.
     Услышал Белый Арап олений храп, вылез тихонько из ямы да так рубанул оленя мечом по шее, что голова далеко откатилась от тела; сам же бросился он стремглав в яму, как ему святая Думиника присоветовала. Хлынула кровь оленья, забулькала, разлилась во все стороны, и в яму столько натекло, что Белый Арап чуть не утоп. А голова оленья задёргалась в судорогах, да и застонала жалобно-прежалобно:
     - Белый Арап, Белый Арап! Имя твоё мне известно, наслышан я о нём, но видеть тебя никогда не видел. Покажись хоть на миг, дай разок взглянуть на тебя, посмотреть, достоин ли ты моих сокровищ. Посмотрю только, да и умру спокойно, мой дорогой.
     Но Белый Арап ни слова не отвечает, а сам с трудом ноги вытаскивает из загустевшей крови, что всю яму чуть не залила.
     Долго ещё звала его оленья голова, пока не затихла, а Белый Арап всё молчал, словно в рот воды набрал, и не показывался. После захода солнца вылез Белый Арап из ямы, осторожно содрал с оленя шкуру, чтобы ни один драгоценный камень с места не стронуть, взял голову всю целиком и пошёл к святой Думинике.
     - Ну, как, Белый Арап, - сказала та, - видишь, что мы и с этим делом управились?
     - Управились. С божьей и твоей помощью, - ответил Белый Арап, - сумели мы, матушка, вновь угодить плешивому, будь Он трижды и четырежды проклят, не видать бы мне его во веки веков, как летошнего снега, да и потом не надо, очень уж он мне осточертел.
     - Бог и ним, найдётся и на плешивого управа. Что посеешь, то и пожнёшь, - утешила королевича святая Думиника. - Поезжай - отвези ему всё это добро, подавится он им когда-нибудь.
     Поблагодарил Белый Арап святую Думинику, поцеловал ей руку, сел на коня и пустился в путь к дядюшкиному царству, дай нам сил, творец, не близок сказки конец… И где бы он ни проезжал, народ к нему со всех сторон бежал и дивился, потому что самый большой самоцвет у оленя во лбу так сверкал и сиял, словно Белый Арап вёз с собой солнце ясное.
     Много королей и царей выходили Белому Арапу навстречу и наперебой просили продать им его сокровища, предлагали они ему кто денег, сколько он сам запросит, кто дочь и половину царства, а кто дочь и всё царство в придачу.
     Но Белый Арап и слушать их не желал, дальше путь держал, вёз каменья драгоценные своему хозяину.
     Как-то вечером сидел плешивый со своим дядей и двоюродными сёстрами наверху на башенке, и вдруг видят они, далеко словно огонёк загорелся, засверкал и к ним приближается. Чем больше приближался, тем становился он ярче и ярче, так что глазам больно стало, смотреть невмоготу. Люди засуетились, заметались, никак не поймут, что случилось, и сбежались со всех сторон посмотреть, что там за чудо объявилось. А это Белый Арап шажком едет, шкуру и голову оленью с собой везёт. Тут же он плешивому их и отдал.
     Как разглядели люди это диво дивное, так и оцепенели, слова не могут вымолвить, потому что и вправду было чему дивиться.
     Но зловредный плешивый и тут не потерял голову: прямо обратился к царю:
     - Ну, дядюшка, что скажете? Прав я был или нет?
     - Что уж тут говорить, племянник, - ответил поражённый царь. - Будь у меня такой хороший и верный слуга, я бы его с собой за стол усадил: цены нет такому человеку.
     - Этого он не дождётся! - злобно огрызнулся плешивый. - Не допущу я такого дела, будь он и в тысячу раз лучше. Не брат же он мне и не сват, чтобы ему такие почести оказывать. Я, дядюшка, одно знаю: холоп - это холоп, а хозяин - это хозяин, и больше никаких. А как вы думаете?
     Батюшка и приставил-то Белого Арапа ко мне из-за его расторопности, а то на кой он мне ляд? Хе-хе-хе, вы ещё не знаете, что за дьявол этот Белый Арап, и сколько я натерпелся, пока не привёл его в человеческий образ. Один я с ним справляюсь. Знаете, как говорят: страх бахчу стережёт. Другой хозяин на моём месте никогда в жизни не справился бы с Белым Арапом.
     Больно вы, дядюшка, жалостливы, слишком уж своих подданных балуете. Вот потому-то олени и не дают вам камней самоцветов, а медведи - салата. Я же никогда не буду плясать под чужую дудку, как увижу, к примеру, что кошка балуется, сразу прижму ей хвост, тут она и дикие яблоки жрать станет, деваться-то ей некуда…
     Вот поможет вам бог меня поскорее на ваше место посадить, увидите, дядюшка дорогой, как в державе всё изменится. Не будет больше застоя вроде как теперь, потому что давно известно - человек место красит… Ничего не говорю, в молодости вы, наверно, по-иному своим царством правили, но теперь, как состарились… не мудрено, что никакого порядка У вас нет, можно сказать, всё запущено…
     Разболтался плешивый, стрекотал без умолку, словно сорока какая, царя до того заговорил, что тот забыл и про Белого Арапа, и про оленя, и про всё на свете.
     Но дочери царские смотрели на двоюродного брата, как кошки на собаку, и был он им люб как соль глазам. Чуяло их сердце, что за подлый он человек. Но только, как же отцу родному перечить? Вот и выходило, что для плешивого полное было раздолье, как в поговорке говорится - коль собака в селе не лает, вор без палки по улицам гуляет, - другого ничего не скажешь.
     Через несколько дней царь задал пир на весь мир в честь племянника и позвал на этот пир самых именитых гостей: царей, королей, воевод, великих бояр, военачальников, правителей городских и других знатных людей.
     В самый разгар пира стали царские дочери плешивого упрашивать, чтоб он дозволил Белому Арапу за столом прислуживать. Как отказать царевнам? Позвал плешивый Белого Арапа и при них разрешил ему подавать на пиру, только условие поставил, чтобы тот всё время стоял только за спиной хозяина и не посмел ни разу глаз поднять на других гостей, а не то, - «если увижу, что он нахальничает, сразу же на месте и снесу ему голову!»
     - Ты слышишь, что я сказал, холоп негодный? - крикнул плешивый Белому Арапу, а сам показывает на лезвие того самого меча, на котором королевич, когда вышел из колодца, поклялся в верности и послушании.
     - Да, хозяин, - смиренно ответил Белый Арап. - Жду приказаний твоей светлости.
     А царские дочери и на этом плешивому спасибо сказали.
     В самый разгар пира, когда гости, пробуя всякие вина, позахмелели, вдруг постучала в окно волшебная птица и женским голосом сказала:
     - Кушайте, пейте, веселитесь, но о дочери Рыжего царя даже и не думайте!
     Тут всё веселье как рукой сняло, пир сразу же расстроился, начали гости меж собой шушукаться, рассказывать, что кто знал или домыслы какие имел. Одни говорили, что сердце у Рыжего царя злобное и жестокое, проливает он кровь человеческую ручьями и всё ему мало; другие рассказывали, что дочь Рыжего царя страшная ведьма и многих людей погубила; третьи им поддакивали да ещё добавляли, что это сама ведьма обернулась птицей, сюда прилетела, в окошко постучала, чтобы и здесь не оставлять добрых людей в покое.
     А ещё говорили, что как бы то ни было, но с птицей этой дело нечистое, наверно, откуда-то она послана выследить, что у людей в домах делается. Те, кто потрусливей, плевали через плечо и проклинали того, кто птицу прислал, желая ему всяких бед и несчастья. Одни говорили одно, другие другое, и так много болтали про дочь Рыжего царя, что нельзя уже было разобрать, где правда, а где ложь.
     Плешивый внимательно всё выслушал, покачал головой и сказал:
     - Плохо иметь дело с людьми, которые и тени своей боятся. Вы, честные гости, как видно, только гусей пасти пригодны, совсем вы простаки, коли не понимаете, чьи это козни.
     Тут плешивый неожиданно взглянул на Белого Арапа и увидел, что тот улыбается.
     - Ах ты подлый холоп! Значит, тебе всё это известно, а от меня ты скрыл! Сейчас же, хоть тресни, а приведи сюда, откуда знаешь, дочь Рыжего царя. Ну, поворачивайся быстрее! Только посмей ослушаться: не жить тебе больше на этом свете!
     Загорюнился Белый Арап, пошёл в конюшню к коньку своему, потрепал его по гриве, поцеловал и говорит:
     - Эх, дорогой мой дружок, в страшную беду вновь втравил меня плешивый. Новое дело теперь выдумал: должен я ему доставить, хоть из под земли, дочь Рыжего царя. Совсем как в поговорке:
     Клади кошелёк на поднос,
     Ешь то, что с собою принёс.
     Накинул он мне петлю на шею. Кто знает, что меня теперь ждёт. С плешивым я уж с грехом пополам стерпелся. Но с рыжим человеком, ей-ей, не знаю как смогу совладать. Да и один нечистый знает, где мне найти этого Рыжего царя и его дочь, а она, как говорят, страшная ведьма. Словно сам чёрт мне ворожит, не успеваю от одной беды отделаться - другая поджидает…
     Видать, родила меня матушка в злой час, уж и не знаю, что ещё сказать, чтобы не брать греха на душу. Ох, ясно мне, как этому всему конец положить. Только привык уж я к жизни, будь она проклята… Как говорится: не дай бог человеку всего, что он вытерпеть может.
     - Эх, хозяин, - гневно заржал конь, - будет тебе хныкать! После ненастья взойдёт когда-нибудь и солнышко. Кабы люди накладывали на себя руки по всякому случаю, как ты про себя подумал, так валялись бы мертвецы на всех стёжках и дорожках… Главное, не теряй терпенья! Откуда тебе знать, не изменится ли и твоя доля к лучшему?! Человек до последних сил должен бороться с невзгодами, знаешь ведь сам, как у нас говорят; не приносит год, что принесёт час. Коль написано тебе на роду счастье и суждено на свете жить, так пройдёшь невредимым и огонь и воду. Говорится же в песне:
     Кто рождён счастливый, тот
     Не боится злых невзгод.
     Лучше, хозяин, положись ты на меня, я знаю, как до Рыжего царя добраться, меня уж рав привела туда нелёгкая с твоим отцом, когда он молодой был. Садись верхом, да смотри, держись хорошенько, я сразу же всю свою силу покажу, плешивому назло, пусть побесится.
     Вскочил Белый Арап в седло, а конь заржал что есть мочи, да и взвился с ним.
     Поднялся он вверх стрелой
     В воздух чистый, голубой, -
     а там повернул прямёхонько, приговаривая:
     Я от тучки к солнцу мчусь,
     Мимо звёзд я пронесусь,
     Лунным светом я упьюсь, -
     а потом полетел плавно, как ветер, и помчались они вдоль земли к царству Рыжего царя.
     Едут, едут всё с опаской -
     Мы остались позади…
     Это присказка, а сказка -
     Сказка будет впереди!
     А пока поглядим, что ещё на пиру у Зелен-царя случилось, после того как Белый Арап улетел.
     - Ишь ты! - пробормотал про себя плешивый, весь дрожа от ярости и злости. - Не знал я, что ты такая змея подколодная, а то давно бы с тобой расправился!
     Но ничего, коли жив буду, несдобровать тебе… Этот меч с тобой счёты сведёт…»
     - Видите, дядюшка и честные гости, как в жизни бывает - растишь за пазухой дьявола, а что это дьявол - и не догадаешься. Я тоже не прост, а всё-таки обманул меня Белый Арап. Правду сказал тот, кто сказал: где крепость сильнее, там дьявол воюет злее.
     Царь, его дочери и все гости так и оцепенели, от изумления рты разинули. Плешивый всё ещё бормотал что-то себе под нос, никак не мог своей злобы и ненависти скрыть, а Белый Арап в это время в заботе и печали пробирался всё дальше и дальше по пустынным и непроходимым местам.
     Вот доехал он до широкой реки и уж хотел по мосту на ту сторону перебраться, как увидел, что по тому же мосту ползёт муравьиная свадьба. Что теперь делать? Остановился Белый Арап в раздумье и сам с собой совет держит: «Ежели наеду на них, убью несметное множество, а ежели напрямик через воду переправляться буду, как бы не утонуть с конём вместе. А всё-таки лучше попытаюсь переплыть, что суждено, тому не миновать, не хочу я губить столько невинных букашек».
     Собрался с духом, бросился с конём в реку, переплыл её, выбрался благополучно на другой берег и поехал себе дальше. Вот едет он, едет, и вдруг вылетает ему навстречу крылатая муравьиха и говорит:
     - Хочу я, Белый Арап, тебя отблагодарить за доброту твою, за то, что нашу жизнь пожалел, когда мы мост переходили, и нашего веселья не нарушил. На, держи это крыло, и ежели тебе когда подмога нужна будет, только сожги его на огне. Я со всем моим народом сразу же придём к тебе на помощь.
     Белый Арап бережно спрятал крылышко, поблагодарил муравьиху за обещанную помощь и дальше поехал.
     Продолжает он свой путь, как вдруг слышит какое-то жужжание негромкое. Смотрит он направо - ничего не видно, смотрит налево - и того меньше. Поглядел Белый Арап вверх, и что же вы думаете? Пчелиный рой кружился над его головой и метался во все стороны, не зная, куда опуститься. Пожалел Белый Арап пчёл, снял с головы шапку, положил её в траву, а сам отошёл в сторонку. Обрадовались пчёлы, опустились они все к шапке и набились в неё. Белый Арап тоже за них обрадовался и сразу же за дело взялся: вправо пошёл, поискал, влево пошёл, поискал и не успокоился, пока не нашёл гнилой колоды. Выскоблил он её чем пришлось, и получился у него настоящий улей.
     Приделал он внутри колышки и смазал стенки мятой, донником, медовкой, вьюнком, чебрецом и другими душистыми травами, для пчёл полезными, взвалил его на плечи и перетащил к рою. Там вытряхнул он осторожненько пчёл из шапки в улей, поставил тихонечко дуплом вниз, положил сверху несколько листьев лопуха, чтобы не палили улей лучи солнца, да и дождь внутрь не попадал, оставил его там на поле среди цветов и поехал дальше.
     Едет он себе и радуется, что доброе дело сделал, как вдруг является ему пчелиная царица и говорит:
     - Белый Арап, за то, что ты по доброте своей для нас потрудился, построил нам жильё, хочу и я тебе милость оказать: на, держи это крыло, и ежели я когда нужна буду, только сожги его на огне, - сразу же приду на помощь.
     Обрадовался Белый Арап, взял крыло и бережно спрятал; поблагодарил пчелиную царицу за обещанную помощь и поехал себе дальше.
     Миновал он ещё добрый кусок пути, выехал на опушку леса и увидел там настоящее чудо - сидит себе великанище возле костра, а костёр из двадцати четырёх саженей дров сложен: сидит, греется, а сам орёт во всё горло, что замерзает, вот-вот помрёт от холода. А лицо этого человека совсем страхолюдное было: уши огромные, в сторону торчащие, а губы толстые, отвислые.
     Когда он дул, верхняя губа вверх заворачивалась, на самую макушку ему залезала, а нижняя так низко свисала, что брюхо прикрывала. Как дохнет, сразу же на всю округу изморось ложится в ладонь толщиной. Да и подойти к нему никак нельзя было, - он так дрожал, словно тряс его сам нечистый. Всё это ничего, кабы одно лишь чудище дрожало.
     Но вокруг всё живое и мёртвое тряслось вместе с ним: ветер завывал как безумный, деревья в лесу жалобно стонали, камни вопили, сухие ветки свистели и скрипели, и даже дрова, что в костре пылали, трещали от мороза. А белки попрятались в дупла деревьев, ёжились и тесно прижимались одна к другой, дули в коготки и лили горючие слёзы, проклиная день и час, когда родились.
     Чего ж тут ещё рассказывать? - такой был мороз, как огонь жёг. Белый Арап только чуточку рядом постоял, чтобы чудище рассмотреть, и враз у него сосульки вокруг рта выросли. Однако не мог он не рассмеяться и сказал удивлённо:
     - Многое человеку видеть на своём веку приходится! Эй ты, страшилище, - только не ври, а говори истинную правду, - ты и есть Морозище? Ага, молчишь! Наверно, он самый, коли даже огонь возле тебя замерзает, такой уж ты горячий.
     - Смейся, смейся, Белый Арап, - ответил Морозище, весь дрожа, - только в тех местах, куда едешь, без меня никак не обойдёшься.
     - Так пойдём со мной, коли хочешь! - ответил Белый Арап. - Хоть согреешься в дороге, а то сидеть на месте совсем плохо.
     Послушал Морозище Белого Арапа, и дальше пустились они вместе. Прошли они кусок пути, и увидел Белый Арап чертовщину ещё похлеще: громадный человечище жадно уписывал борозды земли за двадцатью четырьмя плугами и вопил во всё горло, что подыхает от голода.
     - Ну, как тут не засмеяться? - спросил Белый Арап. - Ну и ну! Чего только на свете не увидишь! Наверно, это ненасытный Голодище, бездонный мешок, прорва обжористая, или бог знает какое ещё страшилище, коли и земля его не насыщает.
     - Смейся, смейся, Белый Арап, - ответил тогда Голодище, - но в тех местах, куда идёте, без меня не обойдётесь.
     - Коли так, иди и ты с нами, - предложил Белый Арап, - мне-то что, на спине я тебя тащить не буду.
     Увязался и Голодище за Белым Арапом, и двинулись они дальше втроём. Прошли они немного, и вот видит Белый Арап новое чудо, ещё почище: огромный детина выхлебал всю воду из двадцати четырёх озёр и одной речки с пятьюстами мельницами, а сам орёт во всё горло, что от жажды сохнет.
     - Ну и чудище! - воскликнул Белый Арап. - Что же у него за брюхо бездонное, что за глотка ненасытная, коли не могут утолить его жажду все реки земные? Да у него в кишках, должно быть, целое море плещется. Видно, это погубитель вод, знаменитый Жаждище, родной сын Засухи, тот самый, что рождён под знаком уток, потому и жажда у него безмерная.
     - Смейся, смейся, Белый Арап, - ответил Жаждище, а из ушей его и из ноздрей хлынула вода как из мельничных лотков, - только в те места, куда вам надобно зря вы без меня идёте.
     - Пойдём с нами, ежели хочешь! - сказал Белый Арап. - Довольно тебе в воде барахтаться, перестанут и бедные лягушки тебя проклинать, да и мельницам дашь поработать, а то уж больно много ты здесь бед натворил. О чём же ты, прости господи, думаешь? Верно, у тебя и в брюхе уже лягушки завелись, коли ты столько воды хлещешь.
     Пристал и Жаждище к Белому Арапу, и двинулись они вчетвером дальше. Прошли они немного, - видит Белый Арап новую диковинку, ещё несуразнее: стоит урод: на лбу у него один только глаз, зато с сито величиной. Когда открывает он его, ничего не видит, на всё натыкается, как слепой, а когда закрывает, будь-то ночью или днём, то говорит, что видит этим глазом всё насквозь даже под землёй.
     - Вот! - начал он вопить как сумасшедший. - Все вещи мне видны - дырявые они, как решето, прозрачные, как вода родниковая. Над головой своей много всего вижу, видимого и невидимого; вижу и как трава растёт из земли, как солнце за холм катится, луну и звёзды в глубине морской вижу, деревья вниз верхушками, скотину вверх ногами и людей, что ходят с головой меж плечами. Вижу я и такое, чего не пожелал бы видеть никому, чтоб попусту глаз не утруждать: вижу, четыре простофили на меня глазеют, рты разинули, и никак не пойму, чему они дивятся, дивились бы на себя, какие они красавцы писаные.
     Белый Арап только головой покачал и говорит:
     - Избави бог от человека помешанного, худо ему, несчастному! Не знаешь, что и делать - смеяться над ним или плакать.
     Видно, таким уж он уродился. Может, это знаменитый Глазище, родной брат Слепого, двоюродный Кривого, племянник Подстерегайлы из села Искайлы, насупротив Попадайлы или из города Ищи-поищи, по соседству с Нигде-не-найти-куда-ни-пойти. Что говорить, на всей земле только один и есть такой Глазище, видит он не по-человечьи, и лишь себя самого не видит - какой он красавец писаный.
     Словно колобок-комок, сморщенный сморчок, а на лбу глаз торчит, вот никто его и не сглазит!
     - Смейся, смейся, Белый Арап, - ответил Глазище, а сам смотрит на него искоса, - но в тех местах, куда путь держишь, без меня тебе худо придётся. Дочку Рыжего царя не так легко добыть, как ты думаешь. Ежели меня там не будет, царь тебе её отдаст, когда ты уши свои увидишь.
     - Ступай и ты с нами, коли тебе охота, - предложил Белый Арап. - Тебя за руку не вести как слепого.
     Пристал и Глазище к Белому Арапу, и двинулись они дальше впятером. Прошли они так добрый кусок пути, и вот видит Белый Арап ещё большее чудо: какое-то страшилище шагает, охотится с луком за птицами. Только не думайте, что вся его сноровка и сила в том луке скрыта. Как бы не так! Он сам куда своего лука ловчей, а сила в нём такая, что и самому чёрту не по плечу! Ежели он хотел, то вширь раздавался так, что всю землю руками обхватывал.
     А иной раз до того растягивался и вырастал, что добирался рукой как бы высоко ни захотел, - до луны, солнца и звёзд. Ежели случалось ему стрелой промахнуться, всё равно птицам спасенья не было: хватал он их руками на лету, сворачивал от злости шею и глотал сырыми, с перьями да с костями. Вот и теперь лежала перед ним груда убитых птиц, и он их жадно пожирал, словно изголодавшийся коршун. Подивился Белый Арап и говорит:
     - Ну, а уж как этого зовут, сама чёртова бабушка, верно, не знает…
     - Назови его по имени, и я тебе тогда скажу, - ухмыльнулся Глазище.
     - Даже не знаю, как его и окрестить. Назову Птицежорище, не ошибусь назвав Ширеширище - и того меньше, Вышегорище - тоже правильно будет. Назовём-ка его Птицежор-вышегор-ширеширище, - решил Белый Арап, жалея загубленных птиц, - это имечко как раз подходит к его нраву и привычкам. Наверно, это сам знаменитый Птицежор-вышегор-ширеширище, сын стрелка и внук лучника, кушак земли и лестница небесная, птичья чума и людское пугало, иначе его никак и не назовёшь.
     - Смейся, смейся, Белый Арап, - ответил Птицежор-вышегор-ширеширище, - только лучше бы ты посмеялся над самим собой, потому что не знаешь, какая беда тебя подстерегает. Ты думаешь, очень просто заполучить дочку Рыжего царя? Видно, не знаешь, что за чёртова ведьма эта девка: захочет и обернётся птицей, хвостиком вильнёт - и от вас уйдёт, поминай как звали. Попусту вы туда тащитесь, напрасно только себя утруждаете, ежели и меня с собой не прихватите.
     - Коли хочешь, айда и ты с нами, - сказал Белый Арап. - Сразу и за цело возьмёшься - Морозище за патлы схватишь, носом в солнце уткнёшь, может согреется немного, не будет больше зубами стучать, как старый журавль клювом, а то, глядя на него, и у меня мурашки по спине бегают.
     Пристал Птицежор-вышегор-ширеширище к Белому Арапу, и пошли они дальше вшестером. Где проходили - страх наводили: Морозище дотла все леса сжигал, Голодище землю глодал, песком заедал, а сам от голода орал, Жаждище всю воду из озёр и прудов выпивал, ничего не оставлял, - так, что рыбы на суше метались, лягушки змей водяных глотали, а те ар жажды визжали, Глазище же всё насквозь, как сам нечистый, видал и только всем на удивление и на страх верещал, что ему в глаз попадал…
     То серый, то белый,
     То робкий, то смелый,
     Рогатый, безрогий,
     С ногами, безногий.
     Так и нёс он всякую чепуху несусветную.
     Про луну и про звезду
     Он городит ерунду,
     Если не жалеешь уши,
     Побасёнки эти слушай.
     А Птицежор всех птиц хватал и подряд без разбору пожирал - ощипанных и неощипанных, так что из-за этого пугала никто пернатых около дома не мог разводить.
     Лишь один Белый Арап никому не причинял никакого зла, никого не обижал, а с товарищами честно делил все прибытки и убытки, да и со всеми был в дружбе: знал, что они ему понадобятся при дворе Рыжего царя. О скупости, злости и жестокости этого царя шла молва по всему миру: людей он ничуть не жалел, для него всё одно - что человек помер, что пёс околел.
     Но как говорится - на каждого вора найдётся свой разбойник. Думается мне, что из пяти пугал, приставших к Белому Арапу, хоть один-то справится с Рыжим царём, и придётся этому царю иметь дело с настоящими людьми, а не с безмозглыми чурбаками, как по сю пору. Только заранее знать нельзя, как всё сбудется.
     Сумасшедший мир кругом,
     Всё в нём - будто кувырком.
     Вверх подняться мудрено,
     Но легко упасть на дно.
     Вот ведь как бывает - у одного все карты на руках, у него и хлеб и нож, режет себе сколько хочет, а ты знай поглядывай, а сделать ничего не можешь! Как говорится: кто в силе, тот и кости грызёт, а кто слаб - и мякиша не разжуёт. Так и Белый Арап со своими товарищами: может, им и удастся заполучить дочку Рыжего царя, а может и нет. Пока они всё идут и идут вперёд, а там уж как посчастливится. Мне-то какая печаль?! Моё дело сказку сказывать, а ваше слушать.
     Прошли Белый Арап и его спутники ещё добрый кусок пути и, наконец, дошли до того царства, дай нам, бог, много сил, потому впереди сказка ещё длинная. А как прибыли, ввалились все шестеро на царский двор - Белый Арап во главе, остальные за ним, один другого краше, наряднее да пригожее, в рваньё одеты, тряпьём убраны, совсем как рать царя Гороха.
     Предстал Белый Арап перед Рыжим царём и сразу же выложил ему, кто они такие, откуда прибыли да зачем пожаловали. Подивился царь, когда узнал, что такая беспортошная голытьба, кем бы ни были они посланы, набралась наглости и без всякого зазора и стыда его дочь себе требует. Не захотел, однако, он им перечить и не дал никакого прямого ответа, а лишь приказал заночевать у него - утро, мол, вечера мудренее, и он за ночь надумает, как ему поступить.
     Тут же вызвал царь одного своего верного холопа и дал ему наказ уложить гостей на ночлег в терем из раскалённой меди, чтобы уснули они там вечным сном, как уже случалось с другими сватами, пожалуй, почище этих.
     Побежал царский холоп и распорядился подложить под медный терем двадцать четыре сажени дров и так протопить, чтобы терем докрасна раскалился. А под вечер попросил он гостей в терем пожаловать, спать укладываться. Но Морозище не провести, он отозвал своих товарищей в сторону и тихонько им сказал:
     - Слушайте вы, как бы вас бес не попутал войти вперёд меня в терем, куда нас поведёт слуга рыжего козла! До завтрашнего дня не доживёте, ежели полезете. Ведь имеем мы дело не с кем-нибудь, а с Рыжим царём, а в здешних краях давно слава идёт об его доброте небывалой и милосердии неслыханном.
     Я-то хорошо знаю, какой он гостеприимный и щедрый за чужой счёт. Хоть бы никому раньше его не помереть, дай ему бог три дня жизни, с позавчерашнего начиная. А доченька-то у него уродилась точь-в-точь по чёртову заказу: вся в отца пошла, да и того хлеще. Знаете, как говорится: коза через стол сиганёт, а козлёнок - через хату перемахнёт. Но ничего - нашла теперь коса на камень… Коль я с ними этой ночью не управлюсь, так и сама чёртова бабушка не сладит.
     - И я так думаю, - поддакнул Голодище. - Запряг Рыжий царь своих волов в одну упряжку с чёртом, да только останутся они без рогов.
     - А мне думается - отдаст он и телегу, и плуг, и волов, лишь бы от нас избавиться, - вмешался Глазище.
     - Ну, хватит! - прикрикнул Морозище. - Кто болтает, тот нищает. Лучше пойдём спать укладываться, а то царский холоп ждёт нас не дождётся, с распростёртыми объятиями, ублажить нас хочет, небось стол накрыл и свечи зажёг. Ну давайте! Наточите зубы и пошли за мной!
     Вот потащились они, еле ноги передвигают, друг дружке мешают, а на пороге совсем остановились. Тут Морозище дунул три раза по-своему, по-особому, и сразу стало в горнице не горячо, не холодно, а в самую пору, лучше для сна и не придумать. Вошли они все внутрь, улеглись кто где сумел и молчок. Верный царский холоп быстро запер двери снаружи, а сам злобно посмеивается:
     - Нашёл-таки на вас управу! Спите теперь, голубчики, спите вечным сном, я вам как следует постелил. К утру от вас один пепел найду.
     Оставил он их и пошёл по своим делам. А Белый Арап и его друзья в ус себе не дуют. Как добрались они до тепла, так совсем разомлели, начали, на радостях, потягиваться да баловаться назло ведьме, царской дочери. Один Морозище от такого тепла весь сжался в комочек, дрожьмя дрожал, колени к самому рту прижал, зубами щёлкал да всех и каждого ругательски ругал.
     - Только ради вас, черти окаянные, остудил я помещение, а то для меня оно в самый раз было. Да так всегда получается, стоит только связаться с калеками немощными. Ничего, в другой раз не проведёте! Даже слушать вас тошно! Ишь, что выдумали! Вы тут не нарадуетесь, разлеглись в тепле да в холе, а я от холода подыхаю. Хорошенькое дело! Для чего же это я лишил себя покоя? Сейчас такую вам взбучку задам, что взвоете, сам спать не буду, но и вам не позволю.
     - А ну, заткни глотку, Морозище! - закричали остальные. - Того и гляди рассветёт, а ты всё болтаешь и болтаешь. Вот чёртово чучело! Хватит чушь молоть, у нас уж голова вспухла. Если кто польстится в другой раз с тобой водиться, поделом ему, - совсем ты нас заговорил и головы нам задурил. Никакого покоя от тебя нет. Послушайте его только - так и тарахтит как испорченная мельница. Трещит без умолку из-за чепухи, словно с ума совсем спятил. Эх ты, тебе пристало только в лесу с медведями да волками выть, а не в царских хоромах с честным народом жить.
     - Ишь какие! По какому такому праву вы мною помыкаете? - вышел из себя Морозище. - Вы из меня дурачка не делайте, а то самим несдобровать. Я человек добрый, но до поры до времени, а ежели выведете меня из терпенья, плакать будете.
     - А ты не шутишь, губастенький? Уж больно ты грозен, я вижу - как рассердишься, сразу же заикаться начинаешь, - рассмеялся Голодище. - Очень ты мне люб! Засунул бы тебя за пазуху, да только уши не поместятся… Лучше помолчи малость да убери губищи свои подальше, а то наплачешься, ведь ты не один в этом доме.
     - Видать, правду люди говорят - ты к нему с добром, а он к тебе со злом, - огрызнулся Морозище. - Не дал я вам войти сюда первыми, так мне за это и надо, да ещё мало. Впредь наука - кто в другой раз так поступит, пусть так же и поплатится.
     - Правильно, Морозище, жаль только, что ты малость не в своём уме и от дурости не лечишься, - ввязался Глазище. - Но из-за твоих шуточек скоро вся ночь пройдёт, а мы так и не отдохнём. Что бы ты сказал, если бы тебе спать не давали? Ещё твоё счастье, что напал на добрых людей, другие уж давно бы тебя как следует взгрели.
     - Да замолчите вы или нет? Не то я как вытяну ноги - стенки вышибу, - вскипел Птицежор-вышегор-ширеширище, - и вылезу на двор с крышей на голове.
     Никак вы себе места не найдёте, а уж поздно совсем - разве это дело? Сдаётся мне, Губастый, что ты первый зачинщик во всей заварухе.
     - Твоя правда, - поддакнул Глазище. - Повезло ему, что такие добрые мы да терпеливые.
     - Дать бы ему как следует, - поддал жару Жаждище, - за вихры бы оттаскать да бока намять, а иначе не угомонится.
     Увидел Морозище, что все на него ополчились, совсем взбеленился да как дунет, - стены на три локтя заиндевели, а у товарищей его от стужи зуб на зуб не попадает, и так они дрожать начали, что рубахи на них ходуном заходили.
     - Вот получайте! - захохотал Морозище. - Отплатил вам с лихвой! Теперь можете молоть что угодно, я больше не злюсь. Да это же курам на смех! О Белом Арапе ничего не говорю, но вы-то, рвань несчастная, как смеете привередничать? Эх, было бы у меня столько золотых, сколько раз вы спали на свиной подстилке да в навозе. Ишь ты, притворяются барчуками, в сенях рождёнными, с рожами холёными.
     - Снова у тебя язык зачесался, Губастый, - закричали все остальные. - Будь ты проклят со всем твоим родом, во веки вечные, аминь!
     - И от меня подкинь. Бью я челом всей вашей компании, как зелёному бору, и выставляю бочку вина, а вторую наливки, - не остался в долгу Морозище. - Ну, а теперь давайте спать, потому - скоро надо вставать, силы наши объединять, Белому Арапу помогать, друг на друга не серчать, а то счастья нам не видать и в раю не побывать.
     Поругались они ещё малость, почесали языки, - глядь уж утро настало! А царский холоп тут как тут, думает, что гостей давным-давно в живых нет, и пришёл, как положено, золу из терема выгребать. Подошёл он поближе, и что же, вы думаете, увидел? Медный терем, раскалённый с вечеру докрасна, превратился в глыбу ледяную, так что снаружи и не различить, где двери, а где окна, где решётки, а где ставни, - ничего не разберёшь. А изнутри раздавался страшный грохот: гости колотили что есть мочи в двери и орали во всю глотку:
     - Что это у вас за царь такой, - оставляет гостей мёрзнуть в нетопленных покоях? Даже в хижинах последних нищих такого холода не бывает. Разнесчастные наши головушки, промёрзли мы до костей, даже язык к нёбу примёрз!
     Как услышал это царский холоп, перепугался до смерти, но и обозлился как чёрт. Попытался он дверь отпереть, да куда там, хочет совсем её с петель сорвать - тоже никак не выходит. Как тут быть? Побежал и доложил обо всём царю. Пожаловал тогда туда сам царь с народом, люди тащат заступы острые, да котлы с кипятком. Начали они - кто лёд откалывать, кто кипятком петли да замки дверные поливать.
     Долго бились-мучались люди, пока смогли двери отворить и гостей выпустить. А как увидели их, так и обомлели: у дорогих гостей волосы, бороды и усы до того заиндевели, что и разобрать нельзя, люди ли это, черти, иль другая какая нечисть. И так все они дрожали, тряслись и зубами лязгали, что страшно становилось. А в Морозище словно все бесы вселились, до того его трясло, и такие чудеса он своими губищами выделывал. Сам Рыжий царь ужаснулся, когда увидел, что он за коленца выкидывает.
     Ну, а Белый Арап вперёд вышел, царю, как положено, поклон отвесил и говорит:
     - Твоё царское величество! Его светлость племянник могущественного Зелен-царя, наверно, уж ждёт меня с нетерпением… Думаю, что теперь твоё величество отдаст нам свою дочь и мы оставим тебя в покое, отправимся восвояси.
     - Ладно, добрый молодец, - процедил сквозь зубы царь, посматривая на них искоса. - Придёт и для этого время. А пока что закусите немного, а то ещё скажете, что ушли из моего дома голодными.
     - Святое слово, твоё величество, изволил вымолвить, - обрадовался Голодище, - а то у нас животы совсем подвело.
     - Может, ты нам и выпивку какую выставишь, твоё величество, - попросил Жаждище, - а то у нас глотка совсем пересохла.
     - Да что вы клянчите, - оборвал их Глазище, подмаргивая, - его величество сам знает, что нам надобно.
     - Я тоже так думаю, - поддержал его Птицежор-вышегор-ширеширище. - Коли мы к царю в гости попали, то уж не бойтесь, его величество о нас позаботится - обогреет, накормит, да и выпить поднесёт.
     - А как же иначе, - пробормотал Морозище, лязгая зубами и дрожа, как в ознобе. - Всем известно, что его величество - отец всех голодных и жаждущих. Потому-то я и радуюсь, что хоть немного согреюсь, когда выпью винца - крови господней.
     - Да замолчите же наконец! - прикрикнул Голодище. - Хватит и одной дубинки, чтоб целый воз горшков расколоть. Не надоедайте больше его величеству. Он ведь тоже человек… Это нам, голодранцам нищим, трудно гостей потчевать как положено, а для целого царства-государства - это плёвое дело, вроде как укус блошиный.
     - Что до меня, то жратва - это баловство одно, - возразил Жаждище, - вот выпивка - это стоящее дело. Попросил бы я твоё царское величество, коли решишь ты нас угостить, как задумал, вели выставить выпивки побольше, в ней ведь вся сила, вся отвага. Говорят же: побольше пей - горе развей! Только, сдаётся мне, разболтались мы, и его величество уж не знает, как нам и угодить получше.
     - Хоть бы поскорей пожрать дали чего-нибудь, - вздохнул Голодище, - а то с голоду вовсе обессилели, сердце заходится.
     - Да подождите вы! - успокоил их Глазище. - Небось не мыши у вас в животах ночевали. Вот-вот жратву и выпивку выставят, вы только брюхо наготове держите.
     - Сейчас подадут вам есть и пить, - сказал царь. - Только худо вам будет, ежели не справитесь со всем угощеньем. Хлебнёте вы со мной горя… Не думайте, что шучу.
     - Пошли нам бог горя такого, а не другого, твоё величество, - гаркнул Голодище, а сам руками за брюхо держится.
     - А твоему величеству дай бог думу добрую да руку щедрую, чтобы выставил ты нам всякой еды да выпивки побольше, - пробормотал Жаждище, глотая слюни. - Насчёт жратвы да выпивки мы всегда самые первые; вот работа - это уж не про нашу честь, пусть другие, сумасшедшие, ею пробавляются.
     Слушает царь, молчит и только зубами от злости скрипит да про себя думает:
     - Ладно, ладно! Баламутьте вы море пальцем, только посмотрим, что запоёте, когда на дно угодите. Наплачетесь вы тогда!»
     Подумал он так и ушёл в свои хоромы.
     Не много времени прошло - притащили им двенадцать возов с хлебом, двенадцать жирных коров зажаренных и двенадцать бочек вина, да такого крепкого, что только глотнёшь, сразу ноги подкашиваются, глаза стекленеют, язык к нёбу прилипает, и начинаешь ты лопотать по-турецки, хоть ни аза не смыслишь. Посмотрели Голодище и Жаждище на угощенье и повелели всем остальным:
     - Ну, вы жрите и пейте первые, сколько в вас влезет, только не вздумайте всё проглотить и выпить, а то несдобровать вам, сживём со свету.
     Белый Арап, Морозище, Глазище и Птицежорище взялись тогда за дело, наелись и напились до отвала. Да толку мало. Даже незаметно было, много ли, мало ли они съели-выпили, угощенье было выставлено на славу, одним словом - царское.
     - Ну, а теперь убирайтесь отсюда, калеки маломощные, только зря угощенье расковыряли, - закричали Голодище и Жаждище, - им совсем уж невтерпёж стало, так им животы от голода и жажды свело.
     И вот начал Голодище в рот зараз по целому возу хлеба отправлять и по целой жареной корове уписывать, так что не успел никто оглянуться, как он уже всё сожрал, со всем управился, словно и не выставляли ему никакой еды. А Жаждище выбивал днища из бочек и высасывал их одним глотком. В два счёта он все бочки досуха осушил, так что не осталось в них хоть капельки вина на клёпках.
     Проглотил всё Голодище и начал швырять костями в царских слуг да вопить во всю глотку, что от голода помирает.
     А Жаждище - тот орал не своим голосом, что подыхает от жажды и как полоумный расшвыривал во все стороны клёпки и днища.
     Услышал царь в своих хоромах рёв и грохот, всполошился, выбежал, увидел, что гости натворили, и за голову схватился.
     - Ой-ой-ой! - подумал он горестно. - Вот какую напасть послал господь бог на мою голову. Видно, вправду напоролся я на настоящих людей».
     А Белый Арап вновь вышел вперёд, встал перед царём и говорит ему:
     - Желаю много лет здравствовать, светлый царь! Ну теперь, думаю, отдашь ты нам свою дочь, а мы оставим тебя в покое и двинемся восвояси, а то племянник Зелен-царя ждёт нас, не дождётся…
     - Ладно, добрый молодец, всё в своё время, - пробормотал сквозь зубы царь. - Только наберитесь ещё чуточку терпенья, дочка-то моя не простого рода, не нищенка приблудная, чтобы так сразу её забирать. А ну, поглядим, что же это у нас получается. Поели и выпили вы впрямь каждый за сотню, теперь и поработать полагается. Вот смотрите: здесь смешаны в одну кучу мера макова семени и мера песка самого мелкого, вот вы до завтрашнего утра и отберите семя маковое от песка да уложите отдельно.
     Только худо вам будет, если найду я хоть одну песчинку среди мака иль одно семечко в песке. Выполните эту работёнку, тогда я ещё посмотрю, как быть… А коль не выполните, головой поплатитесь за то, что дерзки и наглы были с моей царской особой, чтобы и другим неповадно стало, глядя на ваши муки.
     Сказал царь эти слова и ушёл по своим делам, оставив гостей самих из беды выпутываться.
     А Белый Арап и друзья его только руками развели, не знают, как тут быть, что делать.
     - Да, это уж не шутки шутить, - сказал Глазище. - Как с эдакой мелочью справиться? И впрямь вредный и злой человек этот Рыжий царь. Я-то, хоть теперь и темно, хорошо отличаю, где мак, где песок, да только чтобы в срок отобрать и разложить эдакую мелочь, нужны быстрота и ловкость муравьиная. Видно, правильно сказал тот, кто сказал, что рыжего человека пуще всего остерегаться надо, потому что он как есть чёрт.
     Вспомнил тут Белый Арап о муравьином крылышке, вытащил его, высек огонь, поджёг кусок трута, а потом и крылышко. И тут сразу со всех концов света начали стекаться к нему муравьи, видимо-невидимо, тьма-тьмущая - и под землёй ползут, и по земле бегут, и по воздуху летят, конца-края не видать.
     В мгновенье ока отделили они маковое семя в одну сторону, песчинки в другую. Хоть сотни тысяч заплати, всё равно не найти ни одной маковинки в песке, ни одной песчинки в маке. А потом на самой заре, когда сон слаще и даже земля спит, множество малых мурашек заползли во дворец и давай спящего царя кусать да жалить так больно, словно огнём жгли. Вскочил царь с постели как встрёпанный.
     Не удалось ему, по своему обыкновению, всласть похрапеть до самого обеда. Вскочил царь и принялся постель перетряхивать, искать, кто его так искусал. Но найти ничего не нашёл, - муравьишки все сгинули, словно под землю провалились.
     - Что за чертовщина! Вон ведь какие волдыри по всему телу высыпали! Без причины эдакого не бывает. Впрочем, кто его знает? Либо мне почудилось, либо погода испортится. Одно из двух наверняка. Ну, поживём, увидим, а пока пойду, погляжу, отобрали ли эти босяки мак от песка. Очень уж они окаянные, уши мне прожужжали - дочку им отдать просят.
     Пошёл царь, да как увидел, что его приказ выполнен в точности, совсем затосковал. Призадумался он, не знает, как к гостям придраться, что ещё придумать.
     Вновь вышел вперёд Белый Арап, встал перед царём и говорит:
     - Ну, твоё величество, теперь, думаю, отдашь ты нам дочку, а мы оставим тебя в покое и уедем в свои края.
     - Это ещё успеется, добрый молодец, - процедил Рыжий царь сквозь зубы, - а пока должны вы ещё одну службу мне сослужить. Вот что вам надо сделать: сегодня вечером ляжет моя дочь спать, по своему обыкновению, в своей опочивальне, а вы охраняйте её всю ночь. Коли завтра утром она на месте будет, может, я тебе её и отдам, а коли её там не окажется, сам на себя пеняй, плохо тебе придётся… Понял?
     - Понял, твоё величество! Желаю тебе много лет здравствовать, - ответил Белый Арап, - только слишком долго мы здесь задерживаемся, а хозяин-то мой ждёт меня не дождётся. Боюсь, что жестоко накажет он меня за такое опоздание.
     - Твой хозяин пусть что хочет с тобой делает, это тебе будет в придачу, - буркнул царь, смотря на них искоса. - Может хоть шкуру с тебя содрать, мне-то что! Но теперь вы должны мой приказ исполнить: берегите царевну, мою дочку, как зеницу ока, а не то пропали ваши головы, никакие жульнические штуки вам больше не помогут.
     Сказал и ушёл по своим делам, а друзья крепко задумались.
     - Что-то он затеял нечистое, не иначе, бес какой-нибудь здесь замешан, - покачал головой Морозище.
     - Да не простой бес, а старый, тот, что и ночью и днём над людьми тешится, - поддакнул Глазище. - Только, думается мне, недолго ему осталось радоваться.
     Потолковали они ещё, посоветовались, вот и вечер настал. Царевна улеглась спать, Белый Арап у самой двери её опочивальни на стражу встал, а остальные, как приказано было, до самых ворот дозором выстроились.
     К полуночи царевна обратилась в птичку-невеличку и из опочивальни выпорхнула. Пролетела она мимо пяти сторожей, они её и не приметили. Только как пролетала она мимо Глазища, он её сразу доглядел и тут же окликнул Птицежор-вышегор-ширеширище.
     - Слышь ты, царская-то дочка утёрла нам нос. Чёртово отродье, а не девка: обратилась в птичку и стрелой пролетела мимо друзей наших милых, а они и глазом не моргнули. Видишь, как оно бывает.
     Только понадейся на них, без головы останешься. Теперь одна надежда на нас, что мы её сцапаем и домой возвратим. Ты знай молчи-помалкивай и пойдём со мной. Я тебе покажу, где она прячется, а ты уж своей ловкости не жалей - схвати её рукой да шею маленько сверни, чтобы в другой раз ей неповадно было над честным народом издеваться.
     Отправились они за царевной, и вскоре Глазище говорит:
     - Эй, Птицежорище, вот она! Вон там, за матушкой землёй, в тени зайца схоронилась, хватай её, да смотри не выпускай!
     Птицежор-вышегор-ширеширище раздался что есть мочи вширь и давай в бурьяне шарить, вот-вот схватит царевну, только она вспорхнула, взвилась на вершину горы и за скалой укрылась.
     - Вон она, там, на самой верхушке горы, за той скалой! - вопит Глазище.
     Птицежор-вышегор-ширеширище растянулся и давай за скалами шарить. Чуть было не словил птичку, только она «фы-ыыр», снова снялась с места, взлетела и спряталась за самой луной.
     - Да вот она, Ширеширище! Вон за луной, - орёт Глазище. - Эх, жаль, не могу я достать её, а то задал бы ей хорошенько.
     Птицежор-вышегор-ширеширище ещё пуще вытянулся и до самой луны добрался. Схватил он луну в свои лапищи, нашёл птичку и цап её за хвост да, на радостях, чуть совсем шею ей не свернул. Она же от страху сразу обратилась в девушку и закричала:
     - Пощади мою жизнь, Ширеширище, и я тебя по-царски отблагодарю милостями и дарами всякими, клянусь тебе!
     - Одарила ты уж нас царскими дарами и милостями, чёртова колдунья, пропали бы наши головушки, кабы я тебя не доглядел, когда ты улепётывала! - прикрикнул Глазище. - Одного страху сколько натерпелись, пока тебя разыскивали. Ну, а теперь спать пора, а то утро скоро. Там посмотрим, что дальше будет.
     Схватили они её, один за одну руку, другой за другую и в путь-дорогу! Шли они, шли и на заре добрались до терема царского, миновали стражу и водворили царевну в опочивальню.
     - Ну, Белый Арап, - сказал Глазище, - как бы вы теперь все выпутались, не будь здесь меня и Птицежор-вышегор-ширеширище? Ведь вот как бывает - у каждого человека свой талан и свой изъян и коль талан помогает, так изъян не мешает.
     Пташка чуть не улетела -
     Помощь вовремя поспела,
     А надейся мы на вас -
     Плохо было б всем сейчас.
     Нечего было ответить Белому Арапу и остальным друзьям, они только головы опустили, повинились да спасибо сказали Птицежору и Глазищу за то, что выручили они их по-братски.
     А наутро царь примчался как зверь лютый за дочкой, но когда увидел, что она на месте под доброй стражей, от злости только глазами засверкал, да делать нечего.
     Вновь вышел вперёд Белый Арап, встал перед царём и говорит:
     - Теперь, может, твоё величество, уж отдашь мне царевну, а мы тебя оставим в покое и уедем к себе.
     - Повремени ещё, добрый молодец, - хмуро ответил царь, - всему своё время. Только вот что - есть у меня ещё одна дочь, приёмная, ровесница она царевне, и нет между ними никакого различия - одинаковы они и красотой, и станом, и походкой. Коль угадаешь, какая из них мне родная дочь, бери её и убирайся поскорее, а то я весь поседел с тех пор, как вы сюда пожаловали. Я пойду скажу царевнам, пусть ждут тебя. А ты, Белый Арап, следуй за мной и коли угадаешь - твоё счастье, а коли нет - соберите свои пожитки и сразу же проваливайте ко всем чертям, видеть больше я вас не могу.
     Ушёл царь и приказал обеих девушек одинаково нарядить и причесать, а потом велел привести Белого Арапа, чтобы тот угадал, какая из них царю родная дочь.
     Стали царевны наряжаться, а Белый Арап закручинился, совсем отчаялся, не знает, как быть, чтобы напоследок не оплошать. Думал он, раздумывал, сам не свой, и вдруг вспомнил о пчелином крылышке, вытащил его, высек огонь и поджёг от куска горящего трута. Сразу же предстала перед ним царица пчелиная.
     - По какому делу я тебе понадобилась, Белый Арап? - спросила она и уселась к нему на плечо. - Скажи только, а я готова тебе прийти на помощь.
     Рассказал ей Белый Арап всё по порядку, от начала до конца, просит ему подсобить.
     - Не бойся, Белый Арап, - успокоила его пчелиная царица. - Я помогу тебе распознать её даже из тысячи. Входи смело в хоромы, я тоже там буду. Как войдёшь, приостановись и посмотри на красных девиц, увидишь, что одна платочком отмахивается, значит это и есть царю родная дочь.
     Вошёл Белый Арап с пчелой на плече в горницу, где его поджидали царь и девицы, и приостановился, смотрит то на одну, то на другую. Стоит он прямо как свеча и глаз с девушек не сводит, а в это время пчелиная царица взлетела, царевне на лицо сесть норовит. Та вся встрепенулась, вскрикнула и ну платочком отмахиваться, как от врага. Белому Арапу только того и надо было - подошёл он прямо к девице, взял нежно за руку и говорит царю:
     - Ну теперь, твоё величество, думаю, что ты никакой помехи мне больше чинить не будешь, - выполнил я все твои повеления.
     Позеленел царь от злости, даже лицом осунулся, но делать нечего.
     - Что до меня, можешь взять её с собой, Белый Арап, - вздохнул он. - Ежели не сумела она вас погубить, хоть ты сумей быть над ней хозяином. Я теперь отдаю тебе дочь от всего сердца.
     Поблагодарил Белый Арап царя и говорит царевне:
     - Ну, нам пора в путь-дорогу. Мой господин, светлый племянник Зелен-царя, небось состарился, меня поджидаючи.
     - Погоди ещё малость, нетерпеливый молодец, - ответила царская дочь, взяла в руки горлицу, шепнула ей что-то на ушко и ласково поцеловала. - Не торопись так, Белый Арап, а то люди над тобой смеяться станут. Повремени, у тебя ещё и со мной разговор будет. До того, как мы отсюда уедем, пошлём твоего коня и мою горлицу принести мне три веточки сладкой яблоньки да живую и мёртвую воду с того края земли, где горы вершинами сшибаются. Коли моя горлица первой доставит веточки и воду волшебную, даже и не надейся, что я с тобой поеду, упаси бог. Ну, а ежели, на твоё счастье, твой конь первым поспеет и доставит мне всё, что я приказала, то уж так и быть - пойду с тобой куда вздумаешь, больше противиться не буду.
     Помчались конь и горлица наперегонки, где в поднебесье взлетают, где к земле припадают, как им ловче и способнее.
     Только горлица полегче была, вот и добралась первой. Подстерегла она, когда солнце на самую середину неба взошло, а горы на миг остановились передохнуть, метнулась между ними как сквозь огонь, схватила три веточки яблоньки сладкой да воды живой и мёртвой и обратно повернула быстро как молния. Но у самых горных ворот выскочил ей навстречу конь Белого Арапа, остановил на месте и начал уговаривать да улещать:
     - Горлинка, горлинка, миленькая, родненькая, отдай ты мне три веточки яблоньки сладкой да воду живую и мёртвую, а сама вернись и добудь себе другие веточки и ещё водицы такой. Потом нагонишь меня, ты ведь куда меня проворнее. Не сомневайся, не раздумывай долго, отдай мне их, и будет хорошо всем нам - и моему господину, и твоей госпоже, и мне, и тебе, а коли не дашь, худо будет моему господину Белому Арапу, да и всем нам несдобровать.
     Горлица не очень-то соглашалась, да только конь долго упрашивать не стал: бросился на неё, выхватил насильно воду и веточки яблоневые и сразу же помчался к царевне, да и передал ей всё при Белом Арапе. Обрадовался тот, отлегло у него от сердца.
     Прилетела попозже и горлица, да что теперь от неё толку?
     - Ах ты негодница! - воскликнула царевна. - Ловко ты меня продала. Ну, раз так, лети сейчас же к Зелен-царю да извести его, что мы тоже следом едем.
     Улетела горлица, а царевна опустилась на колени перед отцом своим и говорит:
     - Благослови меня, батюшка, а я желаю тебе долго здравствовать. Видно, так мне суждено, чему быть, того не миновать. Ничего больше нельзя поделать - должна я уйти с Белым Арапом.
     Собралась царевна в дорогу, оседлала коня, тоже волшебного, и ждёт, готовая в путь пуститься. Собрал и Белый Арап своих друзей, сел верхом, и пустились они в путь:
     Едут, едут без опаски,
     Мы остались позади,
     Это присказка, а сказка -
     Сказка будет впереди.
     Ехали они день, ехали ночь, сколько отъехали - никто не знает, а только в одном месте Морозище, Голодище, Жаждище, Птицежор-вышегор-ширеширище и чудище Глазище - остановились все.
     Попутчики грустно сказали: «Прости,
     Как жаль, что расходятся наши пути, -
     С тобой мы и дальше охотно пошли бы».
     А Белый Арап им ответил: «Спасибо», -
     И мирно поехал дорогой своей.
     Тоскливо ему, но, жалей не жалей,
     Пришлось с дорогими друзьями проститься…
     По вот улыбнулась внезапно девица
     Нежней, чем сама чаровница-весна.
     За тёмною тучкой укрылась луна.
     В сердцах же зажглось, загорелось тотчас…
     Что в них загорелось? Любовь в них зажглась,
     От искры волшебной пленительных глаз.
     Ехали они, ехали, и чем дальше ехали, тем больше терял Белый Арап голову, глядя на девушку, до того была она молода, пригожа, приветлива и ласкова.
     Салат из медвежьего сада, шкуру и голову оленью отдал Белый Арап своему господину с лёгким сердцем, но вот дочку Рыжего царя ни за что не хотелось отдавать. Крепко он её полюбил, уж больно она была красива - цветок майский, утренней росой умытый, первыми лучами солнца обласканный, ветерком овеянный, мотыльком нетронутый. Иль как говорят у нас по-деревенски: всех пригожее,
     На солнце взглянешь кое-как,
     А на неё нельзя никак.
     Вот потому-то Белый Арап и не сводил с неё глаз всю дорогу - больно уж она ему полюбилась. Правда, и царевна на него поглядывала - видно, и в её сердце любовь прокралась, да только не хотелось девушке признаться. Совсем как в песне:
     Уходи, поди сюда!
     Скажет «нет», а значит - да!
     Даже не знаю, как лучше сказать, чтобы не ошибиться. Ясно одно: ехали они, и сами не чувствовали, что едут, дорога казалась им короткой, а время ещё короче, день пролетал как час, а час - как один миг. Так оно и бывает когда едешь по дороге вместе со своей милой.
     Бедняга Белый Арап не знал, не ведал, что его дома ждёт, а то было бы ему не до любви. Недаром в песне поётся:
     Где споткнёшься, кабы знал,
     То соломки б подостлал.
     Но об этом ещё рано говорить. Лучше я вам расскажу, как горлица прилетела к Зелен-царю и известила его, что скоро прибудет Белый Арап с дочерью Рыжего царя.
     Зелен-царь сразу же начал готовиться, чтобы принять царевну со всеми почестями и повелел выехать им навстречу. Плешивый же только зубами скрежещет да про себя думает, как бы Белому Арапу отомстить.
     А Белый Арап и царевна всё дальше и дальше едут. Вот и добрались наконец до дядиной державы.
     Тут им навстречу вышли сам Зелен-царь, дочери его, плешивый и весь двор царский. Как увидел плешивый, что дочка Рыжего царя такая пригожая да ладная, сразу же подскочил, хочет с коня на руки принять. Но царевна оттолкнула его в сторону и говорит:
     - Убирайся отсюда, плешивый! Не ради тебя я сюда приехала, а ради Белого Арапа, потому что он настоящий племянник Зелен-царя.
     Услышали это Зелен-царь и дочки его, да и застыли на месте, а плешивый как увидел, что его коварство раскрыто, подскочил словно бешеный волк к Белому Арапу, срубил ему голову одним махом и крикнул:
     - Получай! Так наказывают тех, кто клятву нарушает!
     Но конь Белого Арапа сразу же налетел на плешивого, заржал: «Довольно, плешивый!» - схватил его зубами за голову, взвился в поднебесье и на землю швырнул, да так, что плешивый в пыль рассыпался, до земли долететь не успел.
     В этой сумятице дочь Рыжего царя быстро приложила Белому Арапу голову на место, обвила трижды ветками яблоньки сладкой, окропила мёртвой водой, чтобы кровь остановилась и кожа срослась, потом спрыснула живой водой, и Белый Арап сразу же ожил. Протёр он глаза и вздохнул:
     - Крепко же я спал!
     - Спал бы ты вечным сном, Белый Арап, кабы не я, - ответила дочь Рыжего царя, нежно его поцеловала и вернула ему меч отцовский.
     Опустились они оба на колени перед Зелен-царём, поклялись друг другу в верности, а он их благословил, да и царствовать поставил.
     А потом началась свадьба, и тут уж, дай бог радости:
     На свадьбу весёлые толпы спешат,
     А солнце с луной, улыбаясь, глядят.
     Позвали на ту свадьбу всех:
     Матка пчёл пришла на зов,
     И царица муравьёв,
     Фея с ясными глазами,
     Что живёт между цветами
     И царит над островами.
     А ещё пришли:
     Королевы, короли,
     Знатный люд со всей земли,
     Без гроша сказитель нищий.
     Всем хватило вин и пищи,
     На пиру и бедняки
     Ели жирные куски.
     Веселились они и пировали долгие годы, да и теперь ещё веселятся. Кто туда придёт, выпьет и поест. А у нас не так: у кого деньги есть, тот пьёт и ест, а у кого нет - тот лишь смотрит и терпит.
===============
----------
Соль в кушанье. (Румынские сказки)!!
..........
     Тогда это было, когда и в помине не было. Не случись оно в ту пору - не было б и разговору.
     А случилось это в ту самую пору, когда на тополе груши росли, а на раките фиалки цвели, когда медведи хвостами виляли, а волки, словно братьев, ягнят обнимали, когда блох ковали, а они до неба сигали и на землю сказки присылали.
     Ну а тот, кто нашим словам не внемлет, сам без меры врет.
     Жил-был царь, у него было три дочери. Остался царь вдовцом и всю свою любовь отдал дочерям. Заботливо воспитывал их отец, наукам учил, от горя и болезней оберегал. Подросли дочки и всегда старались утешить отца - царь все горевал со дня смерти их матери.
     Решил однажды царь задать своей старшей дочери такой вопрос:
     - Дочь моя, скажи, как ты меня любишь?
     - Как люблю, отец? Люблю я тебя так же, как люблю мед.
     Царевна сказала так потому, что считала, будто ничего слаще меда на свете нет. Только на такой ответ и хватило ума у старшей царевны.
     - Дай тебе Бог долгих лет счастливой жизни мне на радость, дочь моя! - ответил ей довольный царь.
     Спросил царь среднюю дочь:
     - А ты, дочь моя, как сильно меня любишь?
     - Как сахар, отец.
     Ничего лучшего средняя царевна не смогла придумать.
     - Дай Бог тебе всякого добра, живи мне на радость, дочь моя! - ответил царь, довольный ответом и средней дочери.
     Надо сказать, что обе эти царевны были льстивыми и хотели показать отцу любовь, какую на самом деле вовсе не испытывали.
     А царь обрадовался ответу старших своих дочерей, потому что и сам считал: лучшей любви, более сладкой, чем мед и сахар, и быть не может.
     Взглянул царь на младшую, царевна робко стояла в стороне, и спросил ее:
     - А ты? Как ты любишь меня, дочь моя?
     - Я люблю тебя, отец, как соль в кушанье! - ответила царевна с сияющим любовью лицом. Она опустила глаза, оробев от своей смелости и от того, что отец на нее, самую младшую, тоже обратил внимание.
     Услышав ответ младшей царевны, сестры так и прыснули со смеху и отвернулись. А царь нахмурился.
     - А ну-ка, подойди ко мне, негодница,- сердито сказал он,- подумай, что ты мне ответила? Так вот как, значит, ты меня любишь? Для того ли я старался воспитывать вас, берег и учил, хотел, чтобы равных вам по уму и на всем свете не было? Поди прочь от меня с твоей солью!
     Младшая царевна готова была сквозь землю провалиться, горестно ей стало, что невольно обидела отца, она его и взаправду очень обидела.
     - Прости меня, отец, не хотела я тебя обидеть. Моя любовь к тебе, если не сильнее любви моих сестер, то и не хуже меда и сахара.
     - Вот как? - грозно прервал отец свою младшую дочь.- Ты еще осмеливаешься сравнивать себя с сестрами? Прочь из моего дома, бесстыжая, и чтоб я о тебе больше никогда не слышал!
     И не дав дочери и слова сказать, царь удалился, оставив царевну в слезах.
     Сестры принялись ее утешать, но слова их шли не от сердца, и потому-то еще больше опечалилась царевна.
     Поняла младшая царевна, что и сестры не жалеют ее. Решила она уйти из дому куда глаза глядят.
     Надела царевна самое старое платье и пошла бродить из деревни в деревню, пока не пришла ко двору соседнего царя.
     Подошла царевна к воротам царского дворца и стала ждать.
     Увидела ее ключница, вышла и спросила, что ей надобно.
     Царевна ответила, что она, мол бедная сирота и хочет поступить к кому-нибудь служанкой.
     На счастье царевны, недавно ушла у ключницы помощница, и ей нужна была другая. Осмотрела царевну ключница с головы до ног зорким взглядом, девушка ей понравилась.
     Спросила царевну ключница, какую она потребует плату. Та ответила, что не хочет назначать плату, пока не подойдет время, чтобы смогли оценить ее работу. Сколько полагается, столько пусть ей и заплатят.
     Ключнице понравился такой ответ, и она взяла царевну к себе в помощницы. Объяснила девушке все, что она должна делать, передала ей связку ключей, ту, что обычно носила при себе.
     Царевна была девушка старательная и смышленая; тотчас же принялась она убирать комнаты и шкафы, ключи от которых доверила ей ключница.
     Оказалось, что царевна умела хорошо стряпать, печь пироги, варить варенье, готовить всякие тонкие блюда и подавать их к царскому столу. Вскоре доверили ей и царские кладовые со всеми запасами.
     Все были довольны царевной, потому что она исполняла порученное дело разумно и честно, да и не болтала попусту.
     Молва о прилежности, уме и скромности помощницы ключницы дошла вскоре и до самой царицы. Та пожелала увидеть девушку. И вот царевна предстала перед царицей. На ее вопросы она отвечала умно, почтительно, но без подобострастия.
     Царице девушка очень понравилась. Кроме того, она поняла, что помощница ключницы не простая крестьянка. И взяла ее царица к себе в служанки.
     Куда бы ни пошла царица, повсюду брала она с собой свою новую служанку. Если царица садилась за рукоделье, она и ее сажала с собой рядом. Какие вышивки выходили у девушки - просто загляденье!
     Но больше всего нравились царице умные речи девушки. И полюбила ее царица, как родную дочь. Царя удивила благосклонность царицы к своей служанке.
     Был у царя с царицей единственный сын, они гордились им и любили его беспредельно.
     Вот отправился царь на войну и взял с собой царевича, чтобы приучить его к военному делу.
     Случилось так, что царевича опасно ранили и пришлось отправить его домой.
     Уж как горевала царица, уж как плакала она над бедным своим сыном. Ночь за ночью проводила она у постели, а когда силы оставляли ее, поручала ухаживать за сыном своей верной служанке. Днем и ночью то одна, то другая дежурили у постели раненого царевича.
     Ласковые слова, нежность, красота и скромность служанки пробудили в сердце раненого царевича чувство, какого он еще не испытывал.
     Шло время, царевич мало-помалу стал выздоравливать. Однажды, беседуя с матерью, царевич сказал ей:
     - Матушка, я хочу жениться...
          - Кто же она? Знаю ли я ее?
     - Не сердись, матушка. Люблю я твою новую служанку, люблю, как самого себя. Сколько ни перевидал я царевен и королевен, ни одна мне так не полюбилась...
          Воспротивилась было царица, стала отговаривать сына от женитьбы, но царевич продолжал стоять на своем.
     - Ну что ж,- подумала царица,- избранница царевича девушка хорошая, кроткая, честная и прилежная...»
     Теперь осталось только убедить царя, чтобы и он дал свое согласие.
     Упросили они царя, и дал он своему сыну благословение на брак с любимой девушкой. После помолвки назначили день свадьбы. Стали созывать народ на пир. Невеста попросила, чтобы позвали и ее отца, но скрыла, что она - царская дочь.
     В день свадьбы прибыли все гости. Веселились с утра до поздней ночи. Столы царские так и ломились от разных яств, напитков, пирогов, да таких вкусных, что у гостей слюнки текли.
     Невеста сама научила поваров и стряпух, что и как подавать к столу. Лишь для одного гостя приготовила она угощение собственными руками и наказала своему верному слуге, чтобы угощение он поставил перед царем, приглашенным по ее просьбе, а другим гостям этих блюд ни в коем случае не подавал.
     Слуга сделал все так, как ему приказала царевна.
     Гости сели за стол, едят, пьют и веселятся, а царю, отцу невесты, кусок в горло не лез. Он то и дело поглядывал на невесту.
     Уж очень она походила на его младшую дочь, ту, что он выгнал из дома, но как могла она стать невестой царевича?
     Беспокойно было царю от этих мыслей, но спросить кого-нибудь, кто эта девушка, он не решался.
     Глядя на веселье гостей, захотелось и царю поесть и повеселиться вволю. Но когда слуга подал ему кушанье, царь, едва попробовав, тотчас перестал есть. Слуга то и дело убирал со стола нетронутые блюда, приготовленные для царя самой царевной.
     Дивился царь на то, с какой охотой едят другие гости: ведь все, что подавал ему слуга, очень уж было невкусным!
     Царь решил спросить соседа своего - нравятся ли ему кушанья. Тот ответил, что таких вкусных блюд он давно не ел. Попробовал царь из тарелки соседа: кушанье в самом деле превкусное.
     От голода у царя засосало под ложечкой. Но разве можно есть то, что подавали ему? Не вытерпел он, поднялся и громогласно спросил:
     - Послушай, царь, ты, видно, позвал меня на свадьбу сына, чтобы насмехаться надо мной?
     - Помилуй, твое величество, как можешь ты обо мне думать такое? Все люди добрые видят, что я тебя принял с таким же почетом, как и других именитых гостей...
          - Прости меня, царь, но это не так. Всем гостям подают кушанья очень вкусные, а те, что подают мне, в рот взять нельзя!
     Разгневался отец жениха и приказал позвать сюда поваров, чтобы найти виновника и предать его смерти.
     А весь секрет состоял в том, что царевна приготовила все кушанья для своего отца без соли, а лишь с медом и с сахаром. Солонка перед царем и та была наполнена толченым сахаром. Напрасно бедный царь брал из солонки то, что он принимал за соль, и сыпал в свое кушанье: вместо того, чтобы стать вкусным, оно делалось еще слаще, а стало быть, и еще противнее.
     Но вот поднялась невеста и обратилась к царю-свекру: - Не вини поваров, это я приготовила нарочно такие кушанья для царя. А царь этот - мой отец. Нас у моего батюшки было три дочки. Стал нас отец спрашивать по очереди, как мы его любим. Старшая сестра ответила, что любит его, как мед. Средняя - что любит, как сахар. А я сказала, что люблю его, как соль в кушанье.
     Думала я, что нет более крепкой любви, чем такая. Но отец рассердился и выгнал меня из дому. Только не пропала я - сами видите, чего добилась честным трудом. Вот сегодня я и хотела доказать отцу, что без меда и сахара человек может прожить, а без соли нет. Я сама приготовила для него кушанья без соли. А теперь рассудите своим царским умом, кто из нас был прав: я или мой батюшка...
          Царь-свекор да и все гости в один голос заявили, что жестоко было изгнать дочь из дома, да еще за такой умный ответ.
     Тут и отец невесты признал, что не сумел оценить свою младшую дочь, и попросил у нее прощения.
     Царевна поцеловала руку отца и тоже попросила прощения.
===============
----------
Стан-Болован. (Румынские сказки)!!
..........
     Жил на свете человек на редкость трудолюбивый и смышленый. Имел он и свою скотину, и свой кусок земли, и домик. Только было у него горе: говорят, нет человека, в жизни которого не случилось бы горя, как нет и зимы без холодов. Горе и печаль жили в сердце человека потому, что не было у него детей. И хоть молился он часто - просил Бога послать ему потомство,- все понапрасну. Совсем потерял бедняга надежду, даже песню горькую сложил:
     Боже, Боже, Внемли, Боже,
     Я молюсь ему - и что же?
     Бог не слышит, крепко спит,
     Голову склонив на скит.
     Вот однажды идет Стан - так звали этого человека - по дороге и думает он свою заветную думу о том, как счастливы те, у кого есть дети, и как горько ему, одинокому. Вдруг видит: навстречу ему Бог со святым Петром.
     - Куда направился, сын мой? - спрашивает его Бог.
     - О Господи! Иду я жизнь свою порешить и от своего горя избавиться,- отвечает Стан.
     - Какое же у тебя горе? Скажи, чего ты хочешь, и я исполню твое желание,- говорит Господь.
     - Деток, Господи, хочу иметь деток...
          - А еще чего тебе хочется?
     А Стан снова отвечает, что-де хочет иметь детей.
     - Еще раз тебя спрашиваю,- говорит Господь,- чего тебе, кроме этого, хочется иметь?
     Стан и в третий раз отвечает, что хочет иметь детей.
     - Ладно,- сказал Господь Бог,- да будут у тебя дети, как ты просил.
     Пришел Стан домой - и что же? И дом его, и даже двор полны детей, было здесь не меньше сотни ребятишек, и все кричат ему: «Папа, папа!» - и, конечно, просят поесть.
     Призадумался Стан: как прокормить такое множество ртов? Распродал он все добро, какое имел, и купил муки. Затем отправился искать по свету, где можно заработать детям своим на пропитание.
     Долго блуждал он по свету и однажды вечером подошел к большой овчарне возле леса. В загоне блеяли тысячи овец, и в шалаше увидел он двенадцать пастухов, все силачи, как на подбор.
     - Добрый вечер, парни молодые,- поклонился им Стан.
     - Добрый вечер, путник...- отвечали пастухи и усадили гостя на табуретку - на лучшее место, как полагается по обычаю.
     Рассказал пастухам Стан, что отправился искать по свету заработка, чтоб прокормить своих сто детей, а пастухи поведали ему о своем горе. Хорошо бы им жилось, если бы не окаянный змей, который повадился к ним и каждую ночь уносит по три овцы.
     - Как же вы, такие богатыри,- воскликнул Стан,- и не можете справиться с одним змеем?
     - Не можем, да и только...- печально отвечают пастухи.
     - А что вы мне дадите, если я вас избавлю от него? Пастухи обещали Стану треть своих овец, если только он избавит их от напасти.
     Поел Стан похлебки, пошел в загон, спрятался среди овец и стал караулить. Ровно в полночь прилетает змей. Не успел он зайти в загон, как Стан сердито закричал ему:
     - Стой, ни шагу дальше! Кто ты такой и чего тебе здесь надо?
     - А кто ты такой, что не пускаешь меня? - хрипло захохотал змей.
     - Я Стан-Болован, я ем камни и змеево мясо! А ты кто такой?
     - А я змей, коль ты говоришь, что ешь камни и змеево мясо, то давай померимся силой.
     - Ну, что же, давай,- говорит Стан.- Только вот для начала посмотрим, кто из нас двоих выжмет из камня воду?
     Схватил змей каменную глыбу и сжал ее. Но как он ни старался, ни капли воды из камня не вытекло, а Стан взял кусок свежего творога из своей котомки, сжал его, и потекла сыворотка между пальцами.
     - Видишь, змей? Сделай то же со своим камнем, если ты и вправду сильный!
     - Признаю,- говорит змей,- ты сильнее меня. Может, пойдешь к нам служить? Моя мать давно ищет такого работника, как ты.
     - А сколько будешь платить в год?
     - Дам тебе полный мешок золотых монет,- отвечает змей.
     Пошел Стан в шалаш к пастухам и рассказал, что от змея он их навсегда избавил, и теперь их очередь исполнить уговор. Пусть тех овец, какие ему полагаются, пастухи пригонят к его дому, чтобы детишки не померли с голода. А сам он нанялся к змею в работники. Попрощался Стан с пастухами и отправился в путь к змееву логову.
     А пастухи не обманули Стана и пригнали множество овец к его дому.
     В ту далекую пору в году было всего три дня.
     Пришли Стан со змеем к змеевым палатам, а старая змея как раз поджидает овец - три ведра кипятку приготовила, чтобы их ошпарить, и спрашивает у сына:
     - Где овцы?
     - Ты на овец больше не надейся,- отвечает ей молодой змей,- потому что теперь Стан-Болован их охраняет. А он такой силач - воду из камня выжимает.
     - Кто он такой? - закричала старуха.
     - А вот и он сам. Я его нанял к нам в работники на год.
     - Хорошо сделал, хорошо! Только хочу, чтобы вы сначала померялись силами, хочу убедиться, кто из вас сильнее.
     Поднял змей стопудовую палицу да и кинул ее на целую версту перед собой.
     - А теперь, Стан-Болован,- говорит змей,- пойдем за палицей, посмотрю я, куда ты сможешь докинуть ее.
     - Давай, давай, змей,- отвечает Стан,- только захвати еды дня на три, и я покажу тебе, что могу.
     Взяли они с собой еды и отправились в дорогу. Долго они бродили, пока нашли палицу. Стан так умаялся, что взял да и уселся на нее.
     - Что же ты, Стан-Болован, не бросаешь палицу? - спрашивает змей.
     - Сейчас брошу,- отвечает ему Стан.- Погоди, пока луна скроется, а то как бы мне не попасть в нее палицей да не разбить луну пополам или затерять ее,- у меня там, на луне, родной брат-кузнец живет! Коль он поймает палицу, больше тебе ее не видать.
     - Нет уж, чем мне терять палицу, лучше я ее сам обратно брошу,- сказал змей и с этими словами взял палицу, размахнулся и бросил ее обратно.
     Тем и кончился первый день службы Стана у змея.
     Вечером рассказал змей своей матери, как все было.
     Удивилась она неслыханной силе Стана-Болована.
     На следующий день послала старуха своего сына и работника за водой. Каждый взял по бурдюку, сшитому из огромной бычьей шкуры, - другой посуды для воды в доме не водилось. Наполнил змей оба бурдюка колодезной водой и собрался идти домой, а Стан говорит:
     - Хо-хо! Кто же будет тебе, змей, таскать по капельке воду каждый день, ведь я-то скоро от вас уйду...
          Сказал и достал Стан нож из-за пояса и давай обкапывать колодец.
     - Что ты делаешь? - спрашивает змей.
     - Хочу перенести колодец поближе к твоему дому.
     - Да брось ты это,- испугался змей.- Колодец испокон веков тут стоит, не порть ты его, пожалуйста, а бурдюк твой лучше я сам донесу.
     - Хочешь - неси,- соглашается Стан,- только не упрекай потом, что я тебе плохо служил.
     Вечером змей рассказал матери обо всем, и снова не могли надивиться они силе Стана.
     На третий день посылает хозяйка Стана и сына за дровами. Вот пришли они в лес. Обхватил змей дерево, вытащил его с корнем, взвалил на плечо и собрался домой. А Стан сидит и вьет из вьюнков длинную веревку, будто какое-то дело великое задумал.
     - Ты что делаешь? - спрашивает змей.
     - А вот что,- отвечает Стан,- не дурак я, чтобы такие хворостины, как твоя, по одной носить. Решил разом весь лес к тебе домой перетащить, чтобы не говорил, что я плохо тебе служил...
          - Не делай этого,- просит змей.- Не позволю я тебе такой хороший лес уничтожить. Лучше я за тебя принесу второе дерево.
     - Как хочешь,- говорит Стан,- только не кори меня, что я плохо тебе служил.
     Взвалил змей на спину еще одно дерево и пошел, пыхтя, к дому. А Стан идет за ним да покуривает, словно барин.
     Прошел, значит, и третий день, а с ним и год кончился. Пришло время заплатить за службу Стану и отдать, как уговорились, мешок золотых.
     После ужина старуха и говорит тихонько змею:
     - Вот что, сынок: худо нам будет, если Стан уйдет из нашего дома подобру-поздорову. Ночью, когда он уснет, стукни его по голове своей железной палицей, да так, чтобы он больше не встал. Жаль мне мешок золотых ему отдать, а еще жальче, ежели из-за него мы и носа из дому не сможем высунуть.
     Стан подслушал из-за двери этот разговор, да не больно испугался: знал он, что змей глуп, как курица. Пошел спокойно Стан к себе в каморку, положил на кровать большой пень, покрыл его одеялом, а сам залез под кровать и ждет. Пришел в полночь змей да как начал саблей рубить пень, а потом колотить его палицей.
     Колотит он и прислушивается - не раздаются ли стоны, а напоследок еще раз со всего маху ударил и веселый отправился к матери.
     - Ну что, убил?
     - Он и не пикнул,- ответил змей.
     Ну и удивились они, когда утром Стан вышел из своей каморки, потянулся да так зевнул во весь рот, словно собрался проглотить змею вместе с сыном.
     - Как спалось тебе нынче, Стан-Болован? - спрашивает его старуха.
     - Спасибо, хозяйка, хорошо выспался. Только приснилось мне, будто кусали меня блохи и по лбу мышь пробежала...
          Не могла надивиться старуха силе Стана! Говорит она:
     - Хорошо ты у нас поработал, Стан! Сегодня исполнился год твоей службы, получи свою плату - мешок золотых, отправляйся домой и живи с миром.
     Понял Стан, что старуха с сыном его боятся.
     - Как же так, я надумал послужить у вас еще годика два-три, чтобы было с чем возвратиться к своим ребятишкам. А то надолго ли мне хватит заработка за один год, когда у меня сто детей! Возьмите меня в услужение еще хотя бы на один годик.
     А змеи так сильно боялись Стана, что решили дать ему лучше в придачу четыре мешка с золотыми, только бы он убрался восвояси.
     - Вот что, Стан,- говорит ему змей,- даем мы тебе еще четыре мешка с золотыми, только, пожалуйста, уходи и оставь нас в покое. Не нужен нам больше работник.
     Призадумался Стан для вида и говорит:
     - Так и быть. Коль дадите мне шесть мешков, полных золотыми, то я, пожалуй, уйду. Только пусть змей донесет их самолично до самого моего дома...
          На том и порешили. Вскинул себе на спину змей мешки с золотыми и поплелся за Станом. Ох, и пыхтел же змей под тяжелой ношей. Как он воздух выдохнет - Стан словно вихрем вперед несется, а вдохнет - Стан пятится: назад его тянет.
     А змей идет-идет и все молчит. Долго он молчал, а потом не выдержал и спрашивает Стана:
     - Почему ты то вперед убегаешь, то обратно возвращаешься?
     Стан отвечает:
     - Я тороплюсь, спешу домой, а как увижу, что тебе за мной не угнаться, возвращаюсь. Очень уж мне хочется тебя по лбу треснуть, научить, как надо ходить, когда идешь со мной вместе!
     Задрожал змей от страха и зашагал быстрей. А как подошли они к дому Стана, детишки его все как один выбежали отцу навстречу, и все дрожат и плачут от голода.
     - Что это говорят твои детишки? - спросил змей.
     - Да так, ничего особенного,- ответил Стан.- Говорят, что змеева мяса отведать им захотелось...
          Как услышал змей, сбросил на землю мешки и дай Бог ноги!
     Что змей после рассказывал своей матери - не знаю. Одно только знаю, что с той поры большое семейство Стана-Болована на голод никогда не жаловалось.
===============
----------
Трифон-Дурак. (Румынские сказки)!!
..........
     Что было, то было; а кабы не было, и вспоминать бы не стали. Жили-были муж с женой, да только, как часто бывает на свете, очень они не подходили друг к другу: жена и смекалиста, и из семьи хорошей, а муж - ну такой дурак, что не приведи Господи, ничего он путем сделать не мог. Куда один не пойдет, непременно глупостей наделает, да и пьяница он был, - так что бедняжка жена с утра до ночи с ним маялась.
     Нечего и удивляться, что она иногда и бранила его, а злые языки говорили, что и колотила, когда под горячую руку попадался. Пыталась она и по-хорошему, по-доброму, да только дурака учить-то - что по воде писать! Не было у нее больше мочи сносить такую жизнь; другая и двух дней не стала бы есть с ним из одной миски, а она все надеялась: не сегодня-завтра образумится дурак, перестанет быть для людей посмешищем.
     И терпела так она, да все его бранила, да все его учила: «Ты смекай, примечай, что делаешь,- ведь не дитя же ты малое, чтобы нельзя на тебя было положиться, ты на людей посмотри, как они поступают, не будь ты вечно дураком!»
     Как-то осенью день выдался пасмурный, холодный, шел мокрый снег, да и ветер дул такой, будто пришел конец света, а в доме у них не было ни полена дров. Встала жена рано-ранехонько, растолкала дурака и говорит:
     - Поднимайся, лодырь, что ты залег, как медведь? Поди наладь воз да ступай в лес,- дров у нас ни полена нету.
     А он, сонный, из-под одеяла ей отвечает:
     - Встать-то я встану, да в лес не пойду, коль ты со мной не отправишься!
     - Ну, прости Господи, и балда же ты, и не стыдно тебе отказываться в лес без меня идти, ты-то здоровый, а я женщина слабая, и мне ли идти в такую непогоду? Да где это видано, чтобы женщина за возом дров с мужем в лес ходила?
     Поднимайся с постели, отправляйся живехонько, а то люди над нами смеяться будут.
     - Коль так, будь по-твоему,- согласился Трифон, оделся не торопясь, впряг волов и потащился в лес. От холода двигался он ловчее и быстрее, чем обычно, мигом нагрузил воз и только собрался возвращаться домой, как подлетел к нему большой орел, сел на воз и говорит:
     - Очень я голоден, братец, дай мне съесть одного из твоих волов, а уж я тебя в беде не оставлю.
     Дурак и не подумал, какой будет ему убыток, если он отдаст вола; заботило его только, что скажет жена, если он вернется с одним волом, да как дотащит воз. Он говорит орлу:
     - Ладно, я, пожалуй, и дал бы тебе вола, да как мне воз-то до дому дотащить и что жена скажет?
     - О том только ты и печалишься? - говорит орел.- Воз я сам потом тебе домой доставлю, а об остальном не беспокойся: не жена над мужем голова, а муж над женой.
     - Ну, тогда ешь!
     Кликнул тут орел, и собралось орлов больше двух десятков, тотчас же обоих волов и съели.
     - Ну, везите мне теперь воз домой,- говорит дурак,- зачем вы моих волов съели?
     Но они не захотели везти, поднялись в небо и крикнули:
     - Благодарим тебя, братец; и мы когда-нибудь тебе пригодимся.
     Остался дурак один с возом и стал думать, что ему делать. «И то правду говорит жена, дурак я, отдал волов орлам на растерзание, а дома у меня ни полена дров; убъет меня жена со своими братьями, не пойду я домой, пойду куда глаза глядят!»
     Подумал так Трифон и отправился в путь; шел он, шел и пришел на поляну. На той поляне стояла копна сена. Поджег он сено. А в сене том спряталось на зиму множество змей; как только учуяли они дым да жар, начали вылезать одна за другой из огня. А балда, едва лишь змея выползет, топором ее ударит и убъет. Под конец высунула голову из огня самая большая, огромная змея и просит дурака:
     - Пощади ты меня, братец, отпусти на волю, дам я тебе разного добра, дам отары овец, стада волов, а денег - сколько на спине унесешь.
     Помог дурак змее выбраться из огня, и побрел он за ней следом помаленьку-полегоньку через рощи да через чащи, пока не потерял ее из виду. Тут увидел Трифон, что заблудился в чаще, что перед ним пропасть, и принялся снова убиваться:
     - Ох, дурак я, дурак, сегодня утром отдал волов орлам, а сейчас тащусь голодный да усталый за змеей, думал, даст она мне богатство; эх, коль у меня не хватило ума убить ее, то теперь разве мне отсюда выбраться? Не знаю, какой я дорогой пришел, и с места не могу сдвинуться».
     Тут прилетел к нему орел и говорит:
     - Братец, что у тебя за горе? Я прилетел тебя выручить.
     - Будь ты проклят, обманщик, оставил меня без волов, а теперь хоть и меня самого съешь, потому что я не могу выйти отсюда на свет Божий.
     - Да не съем я тебя, садись-ка на меня, и я отвезу тебя к отцу той огромной змеи, которую ты сегодня спас; ее отец змеиный царь, и если скажешь ему, что спас его дитя от смерти, даст он тебе отары овец и стада волов, и денег, сколько сможешь унести; но ты ничего не бери, требуй только бусину, что у него под зубом, и станешь богаче всех богачей на свете.
     Трифон-дурак сел верхом на орла и вмиг оказался у дворца змеиного царя.
     - Ну слезай,- говорит орел,- да помни, что я тебе сказал: не зарься ни на что, кроме бусины под зубом.
     Вошел Трифон во дворец к змеиному царю. Молодая змея узнала его и молвит старому царю:
     - Отец, этот добрый человек спас меня от огня, вознагради его, потому что он бедный и честный.
     И змеиный царь тотчас же попросил Трифона сесть и говорит ему:
     - Коль уж ты хороший человек, дам я тебе отару овец, и стадо волов, и денег, сколько сможешь унести.
     А Трифон отвечает:
     - Великий царь! Я человек бедный; увидят люди у меня столько скота, скажут - украл, да и кормить мне скот нечем; деньги же тяжелы, а я слаб; дай ты мне бусину, что у тебя под зубом.
     Змеиный царь очень разгневался за такую дерзость и хотел его проглотить, но дочка стала просить за Трифона. Не съел он дурака, а дал ему бусину и отпустил со двора.
     Тут снова повстречался Трифону орел, сел Трифон на него и вернулся в мир человеческий; там орел снова исчез.
     Принялся тогда Трифон опять орла проклинать.
     - Дурака учить - что мертвого лечить,- приговаривал он,- черт дернул меня послушаться орла; не мог, что ли, я взять денег, волов и овец и воротиться домой богатым? По крайней мере, не был бы сейчас так голоден. Эй, ты бусина, дай мне поесть!
     С этими словами бросил он ее на землю, но там, где она упала, раскинулся стол с разными яствами и винами, с музыкантами и со всякими забавами,- и чего только там не было! Стал тут мой Трифон есть да пить, петь да веселиться, будто король какой-нибудь.
     - А хороша все-таки эта бусина,- думает.- Храни Господь орла, что научил меня ее выпросить!»
     Потом убрал стол и дальше двинулся. Посреди одной деревни пришла ему охота снова пировать, чтобы люди посмотрели, как по-барски он живет. Потешился он вволю и позабыл про все свои огорчения. А вокруг него собралось множество людей, и все дивились, до чего он богато живет.
     Многие уже ходили за такой же бусиной, но никто не сумел добраться до змеиного царя; а если кто и дошел, то сложил голову, а бусины все равно не добыл.
     Пока Трифон так славно веселился, пришел человек с заржавленной саблей и говорит:
     - Эй, братец, давай меняться, я дам тебе саблю, а ты мне бусину.
     - Да какой прок от твоей сабли?- спрашивает Трифон.
     - От сабли прок большой, потому что эта сабля сама убивает, кого прикажешь.
     - Неужто? Тогда давай меняться.
     Но едва лишь сабля оказалась у Трифона в руках, приказал он ей убить человека, выманившего у него бусину. И сабля тотчас снесла ему голову, а Трифон взял свою бусину обратно.
     Была у него теперь бусина и сабля. Идет он дальше, а навстречу ему другой человек - на плече большая палка, а в руках маленькая.
     - Добрый день, братец,- говорит прохожий.
     - Доброго здоровья, братец,- отвечает Трифон.- Куда это идешь с двумя палками?
     - Ищу человека с бусиной, может быть, мы обменяемся: он мне даст бусину, а я ему - палки.
     - А какой прок от твоих палок? - спрашивает Трифон. - Э, братец, прок от них большой: если только ты прикажешь побить кого - град так не помнет кукурузу, как эти палки его бока; а уж эта маленькая - чудо как хороша, чтоб жену ласкать.
     И они обменялись. Но, получив палки, отдал он приказ сабле, и она тут же снесла тому голову, а Трифон взял назад бусину.
     Теперь у него была бусина, сабля, две палки, и он двинулся дальше. Шел он недолго, и повстречался ему другой человек; на голове у человека была старая шляпа, а за спиной дырявые мешки...
          - Добрый день, братец!
     - Здравствуй, братец!
     - Куда это ты идешь с этими дырявыми мешками и в рваной шляпе?
     - Я ищу человека с бусиной, хочу с ним поменяться.
     - Да что за прок от твоих вещей?
     - Ну, прок от них большой: если перед кем снимешь эту шляпу, тот превратится в каменную глыбу; а как бросишь мешки, из них выйдет войска видимо-невидимо, и вооружено то войско до зубов.
     - Коль так - давай меняться: я и есть человек с бусиной.
     И они тут же обменялись.
     Но как только получил Трифон и это сокровище, приказал он сабле снести тому человеку голову, потом взял бусину и снова двинулся в путь.
     Шел он, однако, недолго, и повстречался ему еще человек с огромным-преогромным кнутом на плече.
     - Добрый день, братец!
     - Доброго здоровья, братец!
     - Куда это ты идешь с таким огромным кнутом?
     - Иду навстречу человеку с бусиной, думаю, может, обменяюсь с ним.
     - Я человек с бусиной, да на что годится твой кнут?
     - Кнут этот оживляет любого мертвеца - и людей, и скотину.
     - Коль так - давай меняться: вот бусина - давай мне кнут.
     Они обменялись. Но едва получил Трифон кнут, тут же приказал он сабле снести голову человеку и взял назад бусину.
     Вот подходит он к своему дому, а за спиной у него все эти сокровища.
     Жена, как мужа завидела, вышла навстречу и ну его ругать, и ну его бранить:
     - Ах ты, проклятый, видно, ты совсем рехнулся, коль носишь на голове такую рвань вместо шляпы, а за плечами мешки, как нищий; да саблю-то такую откуда взял? Видать, дернул тебя черт стать солдатом. Не иначе как спятил. Где воз, где волы? Ах ты бездельник, негодник, бродяга, пьяница!
     А он притворился, что ничего не видит и не слышит, вошел в дом, сел за стол и сказал бусине: «Дай-ка мне поесть!» - и тут же на столе появились еда и питье, а музыка заиграла, будто у самого черта на свадьбе. Он ел и веселился, а жена, увидев такое, не могла удержаться - принялась снова за свое:
     - Ах ты пьяница, дурак несчастный, подлец, отдал волов за еду да за питье, и еще музыкантов в дом привел.
     Честила она его, честила да как набросится на него - ударить хотела. Но Трифон сказал:
     - Ты, жена не теряй головы, теперь у меня есть на тебя управа; бойся меня, а не то наплачешься; лучше садись-ка и ты есть, пить и веселиться, да благодари Бога, что есть чем поживиться.
     Ну, а жена, как трещотка, не унимается: «Оборванец, негодник, болван!» - чего только она не говорила. Лопнуло тут у Трифона терпение - а он в таких случаях большим озорником становился - и говорит палке, той, что поменьше:
     - Ну-ка, сделай милость, приласкай мою драгоценную жену. А палка не шутит, огрела ее так, что небу жарко, завизжала жена, как кошка, если хвост у нее отрезать, побежала к родителям да братьям - жалуется им, что Трифон, мол, ее побил, что он продал волов, отдал их за еду и питье, да еще и музыкантов в дом привел.
     Братья тотчас же собрались, схватили дубинки, чтобы Трифона побить, а если смогут, так и убить. Да Трифон, как завидел их у дома, приказал палке выйти им навстречу. А та не шутит, поколотила их так, что небу жарко.
     На шум и гам сбежалось все село - с железными вилами, топорами, дубинами - посмотреть, что это за вор, на кого это братья жены все кричат «вор» да «разбойник». Ну и досталось же им! Трифон вышел им навстречу с саблей, в шляпе, через плечо - мешки и сказал крестьянам:
     - Знайте, что не только вас - даже самого царя со всеми его солдатами я не боюсь.
     Тут крестьяне набросились на него, но Трифон не дал им ни шагу ступить: снял с головы шляпу, и все обратились в каменные глыбы, одного старосту он пощадил, чтобы тот был свидетелем его силы. Потом сказал старосте:
     - Ну, теперь ты видишь, что нет у вас никакой силы? Староста заплакал, как увидел, сколько Трифон людей погубил, а главное - сам он очень уж боялся, как бы не пришел его черед. Плакал староста, плакал, убивался, а потом сообразил, что у кого есть сила такое множество людей погубить, пальцем их не тронув, тот должен иметь силу и оживить; вот и принялся он просить Трифона:
     - Сжалься, Трифон, оживи ты этих негодяев, хоть и вправду пришли они к твоему дому с дурными мыслями.
     А Трифон ему в ответ:
     - Пожалуй, я тебя и послушаю, чтобы ты посмотрел, какая у меня сила.
     Тут приказал он кнуту ударить их всех подряд, и кого кнут ударял, тот вмиг будто от тяжелого сна просыпался... и - дай Бог ноги! - бежал без оглядки прямо домой на печь,- такого страху нагнал на них Трифон.
     Только не могли крестьяне пережить такого позора, что тряслись они все перед одним человеком, да еще перед Трифоном-дураком; и стали они держать совет - как все злодеи да негодяи - втайне, запершись в доме, окна закрыли и шепчутся, как в церкви:
     - Что бы нам такое сделать, как проучить Трифона? А староста говорит:
     - Разве вы не помните, как он хвастался, что не боится самого царя со всем его войском?
     Посоветовались они и написали царю длинную-предлинную грамоту, что Трифон-де хвастался, будто он один сильнее, чем царь со всем войском.
     Прошло немного времени, получает Трифон царский приказ: предстать перед ним с рапортом. Положил Трифон бусину за пояс, опоясался саблею, на голову надел шляпу рваную, через плечо перекинул мешки дырявые, взял также кнут да палки - и в путь.
     Пришел Трифон в таком облачении ко двору, а царь как раз один в доме был; входит к нему Трифон, шляпу с головы не снимает, и говорит:
     - Добрый день, царь-государь.
     Долго смотрел на него царь, да и спрашивает:
     - Кто привел тебя ко мне во дворец? Нищий ты или помешанный, что ходишь с палками да бичами и шляпу с головы не снимаешь?
     А Трифон в ответ:
     - Великий государь, я не нищий, потому что я сильней и богаче тебя, хоть никого не угнетаю, а ты угнетаешь целое царство; и не помешанный я, это ты помешанный, а стоит мне захотеть, и я могу хоть сегодня же погасить для тебя солнце; шляпу же я не снимаю потому, что ты не больше меня, и горе тебе, если я ее сниму.
     Как услышал царь слова Трифона, решил, что вправду он помешанный, и говорит ему:
     - Ступай с Богом, несчастный, не хочу я говорить с помешанным.
     Ну, а Трифону - ему что, он и говорит:
     - Раз ты призвал меня сюда, давай померимся силой, чтобы нам друг друга не бояться.
     Как услышал царь такие слова, разгневался страшно и приказал ему выйти в поле, а солдатам своим тоже приказал в поле выйти и его расстрелять. Пока выстраивались солдаты царские, Трифон гордо стоял в стороне и над ними посмеивался, а как приказал им царь стрелять - снял Трифон с головы шляпу, и все окаменели, а царь - нет: такова была воля Трифона.
     Видели бы вы царя, как он плакал,- знал, что пропадет без солдат, вот и говорит Трифону:
     - Померься ты с моими солдатами в справедливой битве, не убивай ты их так одним словом.
     - Ну что ж,- говорит Трифон,- ладно, сейчас оживлю я их, а после посмотришь, что будет.
     И ударил Трифон бичом по войску царскому, чтобы все пробудились; но как ожили они, так и пустились наутек - очень уж испугались Трифона. Но царь приказал им остановиться, и солдаты остановились, чтобы принять бой с Трифоном. Тут Трифон бросил на землю мешки, и вышло из них солдат, что звезд на небе; как увидел царь такое дело, волосы у него на голове встали дыбом, и начал он плакать и причитать:
     - Правда твоя, Трифон, отдам я тебе свои богатства: вижу, что ты сильнее меня; оставь только меня в покое, хочешь, дам тебе полцарства, только бы мне жить с тобою в мире.
     А Трифон ему отвечает:
     - Ну, ладно, оставлю тебя в покое, не позарюсь на твою нищету; да чтобы ты не говорил, что я на тебя гневаюсь, возьму у тебя телегу с двумя лошадьми и воз с двумя волами.
     Дал царь Трифону все, что тот попросил, и отвел Трифон жене воз с двумя волами, а сам взял телегу и отправился странствовать по белу свету.
===============
----------
Фэт-Фрумос Золотые Кудри. (Румынские сказки)!!
..........
     Было однажды, чего не бывало дважды, а кабы не было, мы бы не видали, прежде нас появились сказки, а при нас появились небылицы: как блошка подковала себе ножки, извела она железа горы, а пятки остались голы, прянула под облака и все хвасталась, что легка; кто нам веры не ймет, сам без меры врет. Жил в глухой пустыне отшельник один-одинешенек, в соседстве с лесными зверями.
     И такой он был праведный, что всякий зверь, повстречавшись с ним, ему кланялся. Однажды пошел пустынник на берег реки, которая протекала неподалеку от его хижины, и вдруг видит: плывет по воде ящик засмоленный, а из него плач слышится. Постоял он в раздумье, проговорил молитвенные слова, потом зашел в воду и шестом подогнал ящик к берегу. Открыл его - и что же там видит? Дитя месяцев двух. Вынул он его из ящика, и, только взял на руки, младенец замолчал.
     На шее у младенца была подвязана ладанка. И когда снял пустынник ладанку, то увидел внутри письмо. Прочитал он его и узнал, что младенец тот рожден царской дочерью, не миновали и ее житейские волны, и, страшась родительского гнева, решила она избавиться от дитяти, положила его в ящик и пустила по реке, предоставив воле Божьей.
     Пустынник всей душой желал вырастить дитя, которое ему Бог послал, но как подумал, что нечем его кормить-поить, и так начал плакать, просто удержу нет. Стал он на колени и помолился Господу. И, о чудо великое! Вдруг в углу хижины пустила ростки виноградная лоза, росла, росла и поднялась под самую кровлю.
     Пустынник оглядел ее и увидел па ней грозди, одни - совсем спелые, другие соком наливаются, какие еще незрелые, а какие только в цвету. Сорвал он ягоды, дал младенцу, и когда увидел, что тот ест, обрадовался всем сердцем и возблагодарил Господа. Так и кормился младенец виноградным соком, пока не подрос и не стал есть все.
     А когда он уже юношей был, пустынник научил его грамоте, собирать коренья съедобные и охотиться.
     Но вот однажды призывает пустынник юношу и говорит ему:
     - Сын мой, чувствую я, слабеют мои силы, стар я, ты и сам видишь. Так вот, знай, что через три дня я отойду в иной мир. Я не родной твой отец, нашел я тебя на реке. А попал ты туда по воле матери, положила она тебя в ящик и пустила в реку, хотела скрыть свое бесчестье, хоть и царская дочь. Если я засну вечным сном, а распознаешь ты это по тому, как охладеет и оцепенеет мое тело, тогда придет лев.
     Не страшись его, дорогой сынок, лев выроет мне могилу, а ты засыплешь меня землей. В наследство могу завещать одну только конскую уздечку. А когда останешься один, влезь на чердак, возьми уздечку, встряхни ее, и на тот зов тотчас явится конь, он тебя и научит, что дальше делать.
     Как сказал старец, так и случилось. На третий день простился пустынник со своим названым сыном, лег и заснул вечным сном. Тогда сразу же явился лев, такой грозный, просто беда! Подошел он с рычанием и, как увидел мертвого старца, вырыл ему когтями могилу, а сын совершил погребение и потом проплакал на могиле три дня и три ночи.
     На четвертый день голод напомнил ему о том, что жить надо. Встал он с могилы, сокрушенный горем, подошел к виноградной лозе и, увидев, что она высохла, запечалился. Тут он вспомнил слова старца, пошел на чердак, нашел уздечку и встряхнул ее. Сразу явился крылатый конь, стал перед ним и проговорил:
     - Что велишь, хозяин?
     Юноша рассказал коню про смерть старца все в точности, как было, потом говорит:
     - Осиротел я теперь, дал мне Бог отца, и нет его в живых. Оставайся хоть ты со мной, только давай уедем в другое место и там построим себе хижину, а то здесь, у могилы, мне все чего-то плакать хочется.
     Но конь ему на это ответил:
     - Нет, хозяин, мы с тобой поедем жить к людям.
     Юноша спрашивает его:
     - А разве, кроме нас с отцом, есть еще люди? И мы станем с ними жить?
     - Непременно,- ответил конь.
     - Если так, почему же они здесь не бывают? - спросил опять юноша.
     - Незачем им здесь бывать,- отвечает конь.- Это мы должны к ним отправиться.
     - Тогда едем! - обрадовался юноша.
     А когда конь сказал ему, что надо будет одеться, потому что люди не ходят, как он, голыми, юноша призадумался. Велел ему конь всунуть руку в левое его ухо. Вытащил юноша оттуда платье, попробовал надеть, да, к досаде своей, не знал, как его надевают. Однако конь помог ему, юноша оделся, сел верхом на коня и поехал.
     Вот прибыл он в ближний город и увидел множество людей, снуют они взад-вперед. Оробел юноша от сутолоки и все ходил с опаской, удивлялся красоте домов и всему, что видел вокруг. Но приметил, что во всем там есть свой порядок. А конь в ободрение ему сказал:
     - Видишь, хозяин, здесь всяк к делу приставлен, надо и тебе свою долю искать.
     Побыл он там несколько дней, с людьми осваивался, привык к городской жизни, потом пустился в путь на своем коне. Ехал-ехал, пока не достиг царства волшебниц. Прибыл к волшебницам, которых числом было три, и стал проситься к ним в работники - так ему конь посоветовал.
     Волшебницы сначала не хотели брать его в услужение, но потом уступили его просьбам и приняли.
     Конь часто проведывал своего хозяина и однажды открыл ему, что в одном из покоев у волшебниц есть купальня, где в назначенный день раз в несколько лет течет золото, и кто в нем первый искупается, у того волосы станут золотыми. И еще сказал ему, что где-то в покоях, в сундуке у волшебниц, припрятан узел с тремя платьями, который они пуще глаза берегут. Запомнил он это, а всякий раз, когда доставалось какое трудное дело, звал коня, и тот наставлял его.
     Волшебницы позволили работнику по всем покоям ходить, убирать, подметать, только в купальню заходить не велели.
     Но как-то раз, когда они отлучились из дому, зашел он туда и усмотрел все, о чем говорил конь. Приметил и узел с платьями, припрятанный в сундуке.
     Однажды отправились они в гости к другим волшебницам, но не забыли наказать работнику, чтобы в ту самую минуту, как заслышит он шум в покоях с купальней, пусть сорвет с крыши дранку, подаст, значит, им весть, они сразу же и вернутся. Волшебницы знали, что скоро потечет золотая вода.
     Сын пустынника дождался того часа и, когда увидел такое чудо, не медля позвал коня. Конь велел ему выкупаться, он так и сделал. И стал он теперь Фэт-Фрумос Золотые Кудри. Вышел он из купальни, захватил с собой узел с платьями и пустился во всю прыть верхом на крылатом коне. И полетел конь пуще ветра, быстрее мысли. А когда миновали ворота, по всем покоям, дворцу и саду раздался такой стук да гром, что даже волшебницы услыхали и сразу вернулись домой.
     Как увидели, что платьев на месте нет и работник пропал, погнались за ним по пятам, а когда уже совсем настигали, очутился он вне их владений и тут остановился. Волшебницы видят, что он ускользнул от них, обозлились, что не смогли поймать его, и говорят:
     - Ах ты разбойник, как же это ты нас обманул? Покажи хоть свои волосы!
     Когда распустил он кудри по плечам, позавидовали волшебницы и сказали:
     - Таких прекрасных кудрей мы еще никогда не видали. Ну прощай, коль так, только смилуйся, верни нам платья!
     Но Фэт-Фрумос не послушался, оставил их себе вместо платы, что ему полагалась за службу.
     Отсюда поехал он в город, надел на голову коровий пузырь и пошел просить царского садовника, чтобы тот взял его в работники в царском саду. Садовник сначала и слушать не хотел, но после долгих просьб принял, заставил его землю копать, воду носить, цветы поливать, научил деревья окапывать и пропалывать клумбы. Фэт-Фрумос мотал на ус все, чему обучал его садовник.
     У тамошнего царя было три дочери, но так он захлопотался за царскими делами, что совсем забыл о дочерях и о том, что их замуж выдавать пора.
     Вот в один прекрасный день старшая его дочь сговорилась со своими сестрами, что все они принесут по дыне к царскому столу, а дыни она сама уже выбрала. Когда царь сел за стол, пришли и дочери, каждая несла дыню на золотом подносе, и поставили их перед царем.
     Удивился царь и созвал царский совет разгадать, что же это за притча. И вот собрался царский совет, разрезали дыни и увидели, что одна чуть-чуть перезрела, другая спелая, в самый раз есть, а третья еще зеленая. Тут они и сказали царю:
     - Государь, много лет тебе здравствовать, притча эта означает возраст дочерей твоего величества, пришло им время жить своим домом.
     Тогда решил царь выдать их замуж. Полетели гонцы ео все концы с вестью о царском решении, и на другой день стали съезжаться сваты от разных царевичей и боярских сыновей.
     А после того, как старшая дочь выбрала себе в женихи одного царевича, который показался ей самым красивым, сыграли богатую царскую свадьбу. И когда кончилось празднество, поехал царь со всем своим двором провожать дочь до границы ее нового царства. Одна только меньшая царевна осталась дома.
     Фэт-Фрумос, садовый работник, видя, что и главный садовник уехал вместе с царской свитой, кликнул коня и сел на него верхом. Потом достал из узла, взятого у волшебниц, платье - как цветы на лугу, надел его и, когда распустил золотые кудри по плечам, давай носиться по саду из конца в конец. И не заметил он, что царская дочь смотрит на него в окошко,- ее покои как раз в сад выходили.
     Фэт-Фрумос со своим конем вытоптал весь сад, а потом увидел, каких бед натворил своими забавами, слез с коня, надел прежнюю одежду и стал исправлять то, что напортил.
     Когда садовник вернулся домой и увидел, что сад погублен, за голову схватился. Стал он бранить работника, что за садом не усмотрел, да так разозлился, что чуть не побил его.
     Но царская дочь видела все, постучала в окошко и попросила садовника прислать ей цветов. Садовник как-то умудрился насобирать кое-где цветочков, связал их и послал младшей царевне. А она, когда получила цветы, отсыпала ему горсть золотых монет и передала наказ не трогать беднягу работника. Обрадовался садовник такому славному подарку, расстарался и за три недели насадил сад в прежнем виде, словно ничего с ним и не было.
     Спустя некоторое время средняя царская дочь тоже выбрала себе жениха. Свадьбу сыграли, как и старшей сестре, а после празднества проводили и среднюю дочь до границ ее царства. Но меньшая царевна не поехала, сидела дома, сказавшись на этот раз больной. Фэт-Фрумос, только остался один, тоже вздумал повеселиться наравне с другими придворными слугами. Но иной забавы, кроме скакуна, у него не было.
     Вот и кликнул он коня, надел другое платье - как звезды на небе, распустил кудри по плечам, сел верхом и вытоптал весь сад. Когда же заметил, что опять все с землей сровнял, надел свою убогую одежду и с плачем стал налаживать то, что натворил. Как и в первый раз, хотел было садовник поколотить работника, да меньшая царевна вступилась, попросила цветов и отсыпала ему две горсти золотых монет. Опять принялся садовник за работу и развел сад за четыре недели.
     Устроил царь большую охоту и, потому как избежал он тогда неминуемой гибели, построил в лесу беседку и созвал всех бояр и придворных слуг на богатый пир, отпраздновать свое спасение. Все придворные прибыли по царскому зову, одна только царевна осталась дома.
     Фэт-Фрумос, как увидел, что нет никого, кликнул коня и вздумал позабавиться, надел платье - солнце на груди, месяц на спине, звезды на плечах,- распустил золотые кудри, сел верхом на коня и погнал его вскачь по саду, так что сад уж ничем не поправить.
     Когда взглянул, что натворил, запричитал, живо надел свою прежнюю одежду, а сам и не знает, с какого конца за работу приняться. Разъярился садовник, когда пришел и увидел такое разорение. Но только собрался он вздуть работника, что за садом не усмотрел, царская дочь опять постучала в окошко и попросила цветов.
     Садовник туда-сюда, обшарил все как есть, нашел два цветочка, чудом уцелевших от копыт крылатого коня, и отослал их царевне. А она приказала простить беднягу работника и за это отсыпала три горсти золотых монет.
     Забеспокоился царь, видя, что дочь его все невеселая. Она даже из покоев своих выходить не желала. Решил он выдать ее замуж и стал нахваливать разных царевичей и боярских сыновей. Но она ни о ком и слышать не желала. Видя такое дело, царь созвал советников и бояр и спросил их, как быть.
     Те ему и ответили:
     - Надо построить беседку и под ней дверцу. Пусть в нее пройдут все царевичи и боярские сыновья, и кого царевна выберет, пусть бросит в него золотым яблоком. Вот за того царь и отдаст ее.
     Так и сделали. Полетели гонцы во все концы с вестью о том, чтобы по царскому веленью явились все, и стар и млад, и прошли через дверцу. Все прошли, но царевна ни в одного не бросила яблоком. Многие так и подумали, что не желает она замуж. Но один старый боярин посоветовал, чтобы все придворные слуги прошли. Вот прошел садовник, главный повар, главный стражник, все слуги, кучера и работники, но все напрасно, ни в одного царевна не бросила яблоком. Тогда стали спрашивать, не остался ли еще кто, и узнали, что не проходил один только плешивый работник сада.
     - Пусть и он пройдет! - сказал царь.
     Тогда позвали плешивого работника и велели ему пройти. Он не хотел идти, а когда его заставили, прошел; Царевна-то и бросила в него яблоком! Работник бежать да кричать, ему-де голову проломили. Царь видит такое дело и говорит:
     - Быть того не может! Не поверю, чтобы моя дочь выбрала плешивого!
     Конечно, не желал он отдать свою дочь за работника, хоть она и бросила в того яблоком.
     Тогда заставили всех второй раз пройти. И во второй раз царевна бросила яблоком в плешивого, а он опять убежал, схватившись за голову. Царь очень опечалился и снова не сдержал своего слова, велел всем в третий раз проходить.
     Как увидел царь, что и в третий раз бросила она яблоком в плешивого, внял своим советникам и выдал за работника свою дочь.
     Свадьбу сыграли тихо, а потом царь прогнал их обоих, не пожелав с ними знаться к сноситься, и только уж скрепя сердце пустил их жить на царский двор. Отвели им лачугу в самом конце двора, а работника сделали дворовым водовозом. Все царские слуги насмехались над ним и всякий мусор к его лачуге сваливали. Зато крылатый конь доставил молодым такие сокровища, какие только на свете есть. В царских палатах того не было, что они у себя в лачуге имели.
     Царские сыновья, которые сватали меньшую царевну, разобиделись, что опозорила их царевна, выбрав плешивого, и сговорились между собой пойти на царя войной. Сильно загоревал царь, услышав о таком решении своих соседей. Но что делать? Надо готовиться к войне, никуда не денешься.
     Оба царских зятя собрали свои войска и пришли ему на подмогу. Фэт-Фрумос послал свою жену попросить у царя позволения тоже пойти на войну. Но царь прогнал ее и сказал:
     - Ступай прочь, неразумная! По твоей вине смущают мой покой. И видеть вас обоих не желаю, нечестивцы!
     Однако после долгих просьб царь смилостивился и позволил младшему зятю воду для войска возить. Затем снарядились все и двинулись.
     Фэт-Фрумос в убогом своем платье, верхом на захудалой кляче заехал вперед. Войско настигло его возле трясины, где его лошаденка увязла, а он все силился вытянуть ее - то за хвост тащит, то за голову, то за ноги. Посмеялись над ним и войска, и царь со старшими зятьями и поехали вперед.
     А когда пропали они из виду, Фэт-Фрумос вытащил клячу из трясины, кликнул своего коня, надел платье - как цветы на лугу, и отправился на поле брани. Прибыл туда, поднялся на ближнюю гору посмотреть, какая сторона сильнее. Сошлись войска и схватились в битве, а Фэт-Фрумос, видя, что вражеское войско силой больше, ринулся на него с горной вершины, завертелся вихрем в самой гуще войска с палашом в руке и ну рубить направо и налево.
     И такого нагнал он страху своим пылом, блеском платья и полетом коня, что все вражье войско бросилось врассыпную, кто куда. А царь, увидев такое чудо, возблагодарил Господа за то, что послал на подмогу ангела, который избавил его от гибели, и, довольный, направился домой.
     По дороге опять им попался Фэт-Фрумос, переодетый в работника, он все силился вытащить клячу из трясины. Тут на радостях царь приказал:
     - Подите-ка вытащите горемыку из болота!
     Не успели толком отдохнуть, дошла до царя весть, что враги идут на него с еще большим войском. Приготовился он к войне и отправился им навстречу. Фэт-Фрумос опять попросился со всеми, и опять его обругали. Но как только он добился разрешения, тронулся на своей кляче.
     И на этот раз посмеялись и потешились над ним, когда увидели, что снова он увяз и никак не вытянет клячу из болота. Оставили его позади, но он и теперь раньше их прибыл на поле боя, обернувшись Фэт-Фрумосом, верхом на крылатом коне, одетым в платье - как звезды на небе.
     Войска ударили в литавры и в зурны и сошлись. А Фэт-Фрумос, видя, что враги сильнее, устремился с горы и обратил их в бегство. Царь опять повеселел и повернул домой, возблагодарив Господа за помощь, и снова приказал воинам вытащить из болота горемыку водовоза. Опять у него отлегло от сердца после победы.
     Закручинился, загоревал царь, когда услышал, что враги в третий раз двинули войско, еще больше числом, чем прежде, подступили они к границам его царства, и столько их было, как травы в поле, как листьев в лесу. Расплакался царь так, что не приведи Бог, и плакал он до тех пор, пока глазами не ослаб. Потом стянул свои войска и двинулся в бой, уповая на Господа Бога.
     Отправился Фэт-Фрумос на водовозной кляче. А когда войско прошло мимо, посмеявшись над ним, что не может он вытянуть клячу из болота, надел он платье - солнце на груди, месяц на спине, звезды на плечах,- распустил золотые кудри, сел верхом на коня и в один миг очутился на горе, где и стал дожидаться, что-то будет.
     Сошлись войска с трех сторон. Бились ретивые воины безо всякой пощады. А когда день стал клониться к вечеру и увидел Фэт-Фрумос, что вражеское войско одолевает царское, ринулся он с горы, словно молния, врезался в самую гущу, устрашились тогда враги и дрогнули.
     Рассыпались, как вспугнутые воробьи с конопли, и побежали сломя голову. Фэт-Фрумос гнался за ними по пятам и косил, как траву. Царь увидел у него кровь на руке - а это Фэт-Фрумос сам поранился - и дал ему свой платок перевязать руку. А потом, когда миновала опасность, все направились домой.
     По дороге они увидели Фэт-Фрумоса в болоте и опять его вытащили.
     Только прибыли домой, заболел царь и ослеп. Призывали к нему всех лекарей и всех мудрецов-звездочетов, но никто царю не помог.
     Однажды пробудился царь ото сна и рассказывает, что явился к нему старец и сказал, что если испить молока дикой красной козы и омыть им глаза, то вернется к нему зрение.
     Услышали про это два старших зятя и отправились на поиски, а младшего не только не позвали с собой, но даже не позволили вместе с ними поехать. Но Фэт-Фрумос кликнул своего коня и поехал на нем во мхи и болота. Отыскал он стадо диких коз, подоил их, а на обратном пути надел пастушечье платье и зашел наперед свояков с полным кувшином молока, только молоко-то было овечье. Свояки его спрашивают:
     - Не молоко ли у тебя в кувшине?
     А он им и говорит:
     - Да.
     Прикинулся, будто вовсе не знает их и будто несет молоко царю, которому приснилось во сне, что вернется к нему зрение, если омыть глаза козьим молоком.
     Свояки предложили ему денег за молоко. Но пастух ответил, что молоко не продажное. А если хотят получить они молоко дикой красной козы, то пусть назовутся его рабами, а он им поставит на спину свою печать. Хоть, мол, навряд ли он с ними встретится.
     Свояки рассудили, что если они сами цари и царские зятья, то им все нипочем, потому и позволили поставить себе на спины печать, взяли кувшин у него и пошли. А по дороге говорят между собой:
     - Если этот дурень попробует что сказать, мы объявим, что он не в своем уме, и все равно нам больше поверят, чем ему.
     Вернулись они, значит, к царю, отдали ему молоко, омыл он глаза, испил того молока, и ничуть ему не помогло. Тогда приходит к царю младшая дочь и говорит:
     - Батюшка, вот молоко, его добыл мой муж, омой им глаза, прошу тебя.
     А царь ей отвечает:
     - Какими такими подвигами отличился твой безмозглый муженек? Можно ли ждать от него проку? Старшие мои зятья и то не смогли ничего сделать, а они вон как выручили меня на войне. Где ему, бедолаге, мне помочь? И потом, я же говорил вам, чтобы вы не смели являться ко мне! Как ты дерзнула ослушаться моего приказа?
     - Я согласна на любое наказание, батюшка, только прошу, омой глаза молоком, что тебе посылает твой покорный слуга.
     Царь, видя, что дочь так сильно упрашивает, смягчился и взял молоко, которое она принесла, а потом омыл им глаза один день, другой и, к великому удивлению, почувствовал, что начинает видеть, словно сквозь сито. А когда омыл и на третий день, то стал видеть совсем хорошо.
     После исцеления задал пир всем боярам и царским советникам и по их просьбе позвал и Фэт-Фрумоса и посадил его в конец стола. Когда гости веселились и угощались, поднялся с места Фэт-Фрумос и, спросив царского позволения, сказал:
     - Великий государь, могут ли рабы сидеть за столом вместе со своим господином?
     - Никак нет,- ответил царь.
     - Тогда, если так и коль ты слывешь человеком справедливым, яви и мне справедливость и прикажи встать двоим из гостей, что сидят по правую и по левую руку твоего величества, они мои рабы.
     А если не веришь мне, посмотри сам и увидишь, что на спинах у них моя печать.
     Услыхали это царские зятья, обмерли со страху и повинились во всем. Сразу велели им выйти из-за стола, и остались они стоять.
     А под конец пиршества Фэт-Фрумос вынул платок, который вручил ему царь на поле боя.
     - Как это мой платок попал к тебе в руки? - спросил царь.- Я давал его ангелу Господню, который нам помог на войне.
     - Нет, великий царь, ты мне его дал.
     - Ну, если так, значит, ты помогал нам?
     - Да, великий государь.
     - Не поверю,- сразу сказал царь,- если ты не покажешься в том самом виде.
     Встал он тогда из-за стола и надел самое лучшее платье, распустил кудри по плечам, а затем предстал перед царем и перед всеми гостями. Как увидели его гости, сразу повскакивали с мест и удивились безмерно: Фэт-Фрумос был таким молодцом и таким красавцем, что на него, как на солнце, во все глаза не глянешь - ослепит.
     Похвалил царь свою дочь за хороший выбор, потом сошел с царского трона и возвел на него своего зятя Фэт-Фрумоса. А он первым делом отпустил свояков и после того был устроен большой и славный пир.
     Был и я на том пиру, колол вертелом дрова, носил воду решетом, шутки подсыпал ведром. Меня щедро наградили: дали пирожка кусок с воробьиный носок да сто сот тумаков- по вине говорунов.
===============
----------
Царь-рыба. (Румынские сказки)!!
..........
     Что было, то было, а кабы не было, и вспоминать бы не стали... Жил на свете старик рыбак со своим сыном. Учил он парня рыбацкому ремеслу, потому что другого ремесла он и сам не знал.
     Однажды забросил старик рыбак сеть, и попалась ему большая красивая рыба, чешуя на ней сверкала, как камни-самоцветы. Обрадовался старик, отдал сыну рыбу и наказал ее стеречь. А сам отправился на озеро за новой добычей.
     Как только скрылся рыбак на своей лодочке из вида, рыба заговорила жалобным голосом:
     - Послушай, парень, брось меня в воду. Я царь-рыба, и если ты окажешь мне эту услугу, вовек не забуду тебе этого.
     Удивился парень, услышав, как говорит рыба человечьим голосом, да так жалобно, что смягчилось бы и каменное сердце. Пожалел он царь-рыбу и бросил обратно в озеро.
     Рыба глубоко нырнула, мелькнула разок на поверхности и больше уже не появлялась.
     Через некоторое время старый рыбак причалил к берегу, был он зол как тысяча чертей: хотя бы самый ледащий окунек попался в сети!
     - Хороша хоть та рыба, что я тебе оставил? - спросил он.- Да где же она?
     - Я бросил ее в воду, отец,- ответил сын.- Она вдруг заговорила по-нашему и так жалобно упрашивала меня отпустить ее на волю, что не устоял я... Говорила, будто она царь-рыба...
          Взбешенный рыбак принялся колотить парня. Долго бил его, и только когда устал, оставил в покое.
     Но делать нечего, отправились они домой с пустыми руками. Пришлось им попоститься в тот вечер пуще, чем в канун пасхи. Маковой росинки во рту не было.
     Утром рыбак снова поколотил сына. Побил он его и на второй и на третий день... Не выдержал сын и ушел из дому куда глаза глядят.
     Шел он, шел и дошел наконец до города. У городской стены стоял карлик. Увидев сына рыбака, он подошел к нему, поздоровался, предложил дружить и вместе искать работу. Юноша с радостью согласился. Побратались они и поклялись никогда не расставаться и делить все по-братски.
     Легко сказать - делить! Ведь у обоих в карманах не было и гроша ломаного. Решили новые друзья наняться в работники.
     Подрядились они к одному хозяину и начали работать.
     Закончил как-то карлик работу, стоит у ворот и видит, едет человек верхом на коне, ведет за собой еще пять коней, а на одном из них сидит его работник. На следующий день, примерно в тот же час, человек опять проехал мимо ворот, но уже с другим работником. На третий и четвертый повторилось то же самое, да и все другие дни тот человек опять проезжал мимо, но каждый раз его сопровождал новый работник.
     - У этого хозяина каждый день меняются работники. Куда же он девает своих слуг?» - призадумался карлик. И решил он увязаться за человеком и узнать, куда это он каждый день едет и чем занимается.
     Так он и сделал. Пошел карлик на базар и стал там ждать. Приехал богач верхом на коне. Увидел он: стоит человек без дела, и стал его нанимать на работу. Сторговались они о цене, и велел хозяин нанятому работнику сесть на коня и следовать за ним. А карлик глаз с них не спускает. Тронулись они в путь, и он за ними.
     Ехали, ехали, пересекли красивую поляну, сплошь усеянную цветами, затем углубились в лес. Долго пробирались они по лесу, пока не дошли до высокого дерева. Богач соскочил с коня и велел работнику сделать то же самое. Затем хозяин вытащил из сумы крепкую веревку, забросил ее на железный крюк, вбитый высоко в ствол дерева, и велел работнику взобраться наверх.
     Влез работник на самую верхушку дерева и снимает оттуда большую корзину, а в ней до самых краев драгоценные камни-самоцветы - диво дивное.
     - Батюшки, совсем ослепили меня эти самоцветы, будь они неладны!..- вскричал работник.
     - Спускайся поскорее с ними,- сердито прикрикнул на него хозяин,- да смотри держи язык за зубами...
          Спустился работник с корзиной и отдал ее хозяину. Тот пересыпал самоцветы в переметные сумы, а корзину вернул работнику и велел снова повесить ее на верхушке дерева, туда, откуда он ее снял.
     Полез работник на дерево, повесил корзину на прежнее место и хотел было спуститься, да не тут-то было: нет веревки на месте.
     - Забрось-ка на место веревку, хозяин, дай мне спуститься! - кричит работник.- Не стану же я прыгать, кости себе ломать. Калекой на всю жизнь останусь!
     Хозяин же, ни слова не говоря, уложил переметные сумы на коней.
     - Не слышишь, что ли? Брось шутить! - кричит ему работник.
     Долго кричал бедняга с верхушки дерева, но хозяин притворился, что не слышит его, вскочил на коня - и был таков.
     - Стой, барин, стой! - несутся ему вслед вопли работника.- Помоги мне слезть с дерева, ведь не было у нас уговора, что ты меня здесь оставишь!
     А тот хоть бы что, скачет, только искры из-под копыт сыплются.
     Видит бедняга работник, что дело плохо, горько он заплакал, да так горько, что любой пожалел бы его. А карлик спрятался в кустах, ждет, что будет дальше.
     Работник еще продолжал отчаянно кричать, как вдруг увидел, что из огромного дупла выполз змей. Он медленно поднялся по дереву до самой верхушки, где уцепился бедняга работник.
     Разинув широкую, как ворота, пасть с оскаленными клыками величиной с добрую лопату каждый, змей в одно мгновение сожрал беднягу. Затем опять открыл свою пасть и стал изрыгать в корзину красные, зеленые и белые камни-самоцветы, пока не наполнил ее до краев. Потом пополз вниз и скрылся в своем дупле.
     Сидя неподалеку в кустах, карлик видел все происшедшее и окаменел от страха и жалости к бедному работнику.
     Но как только змей скрылся в своем дупле, он пустился в обратный путь.
     А на следующий день, когда хозяин приехал на базар на своих лошадях, карлик смело подошел к нему и предложил свои услуги. Он, видать, что-то надумал.
     Ударили они по рукам, вскочил карлик на коня и поехал вслед за хозяином. Они проехали город, пересекли поляну, углубились в лес и достигли наконец знакомого дерева. Оба спешились, затем хозяин накинул веревку на крюк, как и в прошлый раз; карлик послушно вскарабкался на верхушку дерева, снял с нее корзину с драгоценными камнями, как этого потребовал хозяин, и спустился с нею на землю.
     Пересыпал богач драгоценные камни в переметные сумы и отдает корзину обратно карлику, велит повесить ее на место.
     - Не могу,- говорит карлик.- У меня голова закружилась. На верхушку дерева еще раз ни за что не полезу...
          - Что же мне делать с корзиной? - спрашивает сердито хозяин.
     - Что делать? Полезай сам, и дело с концом! - отвечает карлик.
     - Как же быть?- раздумывает богатей.- Если я заберусь на верхушку, то должен и спуститься, ведь не сумасшедший же я, чтобы там остаться. А если я никого не оставлю на съедение змею, он никогда больше не будет изрыгать самоцветов...»
     - Послушай-ка, дружище,- заискивающе говорит хозяин,- полезай на дерево, я тебе за это дам пригоршню драгоценных камней.
     А карлик все отнекивается.
     - Лезь, говорю тебе,- кричит богатей,- ведь я с таким уговором и нанимал тебя.
     - Господи, как голова кружится, словно вся земля завертелась подо мной!- заорал вдруг карлик и бросился навзничь на землю.
     Видит богатей, не сладить ему с упрямым слугой, и пришлось взяться за дело самому. Схватил он пустую корзину и полез с ней на дерево, чтобы повесить ее, как полагается, на самую верхушку.
     А карлик этого только и ждал: увидел он краем глаза, что хозяин добрался до верхушки дерева, и сразу прошло у него головокружение. Вскочил на ноги, бросился к веревке и сдернул ее с крюка.
     - Что ты делаешь? - кричит тот сверху.- Повесь на место веревку, дай мне слезть!
     - Тебе и наверху хорошо! - отвечает ему карлик, взбираясь на седло.
     - Стой, парень, стой, отдам тебе все мешки с драгоценными камнями, только забрось на крюк веревку...
          А карлик, устроившись поудобнее в седле, тронулся с места и, обернувшись к богатею, крикнул ему на прощанье:
     - Оставайся, брат, на верхушке! - И, ударив коня, поскакал к городу.
     Заметался богатей на дереве, как в западне, но видит - спасения нет: прыгать с дерева - разобьешься, так что костей своих не соберешь... Выглянул змей из дупла, видит - человек на верхушке дерева, выполз и проглотил добычу целиком. Так богатей нашел свою кончину в брюхе змея.
     А карлик решил заехать к богатею домой, посмотреть, что у него там делается. Но как найти его дом? Отпустил он поводья, конь и привел седока прямехонько к дому хозяина. Ворота были заперты на замок. Порылся карлик в сумах и в одной из них нашел ключ. Открыл ворота и вошел в дом. Увидел он там столько несметных богатств, что у него в голове помутилось. Но вскоре он пришел в себя, выпростал сумы, вскочил на коня и отправился за своим другом.
     Сын рыбака был дома и сидел, грустно понурив голову, в тревоге раздумывая, не случилась ли с карликом беда, а как увидел друга, обрадовался, словно самому Господу Богу.
     - Рассказывай скорей, где пропадал,- молит он карлика.
     - Потерпи, друг, все расскажу по порядку,- ответил ему карлик.- Сначала пойди возьми расчет у нашего хозяина.
     Пошел сын рыбака к хозяину и потребовал расчета.
     - Очумел ты, что ли? Что это взбрело тебе ни с того ни с сего уходить со двора? - удивился хозяин.
     - Давай, хозяин, расчет, больше я тебе не работник,- стоял на своем сын рыбака.
     - Парень с ума спятил»,- подумал хозяин.
     - На тебе расчет и иди с Богом! - согласился он. Собрал парень свои пожитки и пошел вместе с карликом к дому богатея, а когда добрались они до места, карлик показал своему приятелю все найденные там драгоценности и сказал, что все это принадлежит теперь им двоим.
     - Ты что, дружище, смеешься надо мной, что ли,- говорит рыбацкий сын своему другу-карлику.- Не могу прийти в себя от изумления... Неужто все это богатство - наше?
     - Конечно!
     - И хитер же ты, брат! - воскликнул он, восхищенный рассказом карлика о том, как он заманил своего бывшего хозяина в западню.
     Словно о попе-расстриге разнеслась по округе весть о сказочном богатстве, доставшемся сыну рыбака и его другу-карлику.
     В тот год решил царь выдать замуж свою дочь. Разослал он по всей стране гонцов, и объявили они народу: коли найдется удалец, который согласится провести с царевной ночь в ее тереме, тот и станет ее мужем.
     С царевной же дело было неладное: девяносто девять раз она выходила замуж, но все царевы зятья погибли в первую же ночь, наутро в ее горнице находили одни только их кости. Никто не мог разгадать - что было причиной их гибели.
     Услышав об этом, карлик, как человек бывалый, тотчас пошел во дворец и заявил царю, что у него-то есть крестовый брат, который решил попытать счастья и добиться руки царевны.
     Царь с радостью согласился и велел карлику немедленно привести во дворец своего друга, подтвердив, что отдаст тому царевну в жены, если жениху удастся остаться в живых.
     Побежал карлик домой, позвал сына рыбака и вместе с ним вернулся во дворец.
     Когда наступил вечер, сын рыбака вместе с царевной вошел в ее горницу. Карлик прокрался за ними и улегся в углу на полу.
     Ночью он встал, разбудил сына рыбака и велел ему незаметно лечь на другую кровать. Затем вытащил свой большой меч и стал ждать. Вскоре видит: изо рта царевны выполз большой змей. Размахнулся карлик своим мечом, и полетела голова змея. Вслед за тем разбудил он своего названого брата и говорит ему:
     - Помнишь наш уговор? Все, что добудем, делить пополам?
     - Верно, таков был наш уговор,- отвечает парень. Тогда карлик бросился с поднятым мечом к царевне.
     - Разрублю и возьму себе половину! - воскликнул он. Царевна была так напугана, что громко икнула, и из ее рта выпало яйцо. Еще два раза заносил карлик свой меч над головою царевны, от страха она раскрывала рот, и каждый раз из него выпадало по яйцу.
     - Ну, друг,- сказал карлик,- забирай свою невесту, и будьте с ней здоровы. Ведь змей, будь он проклят, оставил в животе царевны три яйца, и из них должны были вылупиться три змееныша!
     Тут карлик признался сыну рыбака, что он - царь-рыба, над которой тот сжалился и выпустил в озеро. Обещав своему спасителю отплатить добром, он честно сдержал свое слово: добыл для него несметные богатства и царевну в жены.
     - Желаю тебе счастья и здоровья! - С этими словами карлик словно растаял в воздухе.
     Наступило утро. Царь пришел в горницу царевны. Безмерны были его удивление и радость, когда он увидел царевну и ее жениха живыми и невредимыми.
     Семь дней и семь ночей длился свадебный пир.
     Я там поел,
     Потолстел
     И раздулся, как клубок,
     Как беременный сверчок.
===============
----------
Цугуля, сын старика и старухи. (Румынские сказки)!!
..........
     Было однажды, а может, и никогда не бывало...
          Жили-были однажды старик со старухой, такие бедные, что, как говорится, нечего было им водой запивать. Коль заводилась у них кукурузная мука - так соли не было; соль и кукурузу раздобудут - овощей нет.
     Так и жили дед да баба, перебиваясь со дня на день. Было у них трое сыновей, таких оборванных да грязных, что жаль смотреть. Младший, видать, был поумнее, чем двое старших, но зато калека на обе ноги. Звали его Цугуля.
     А неподалеку жила Змея-колдунья. И такая вредная была эта змея, что даже соседям своим покоя не давала: разоряла их поля и делала много всяких пакостей.
     Когда родился Цугуля и пришли к ребенку феи-ворожеи, подвернулась тут и эта Змея подколодная. Услышала она, какую судьбу предвещают Цугуле, и от зависти забрала у него сухожилья. Остался Цугуля калекой.
     Из-за бедности своей да из-за Цугули безногого стали старик со старухой вместе с сыновьями посмешищем для всей деревни. А над бедным Цугулей даже братья его смеялись.
     Выросли ребята. Вот однажды Цугуля и говорит матери:
     - Матушка, слыхал я, что есть у тебя богатый брат в соседней деревне. Сходи-ка ты к нему да попроси у него какую ни есть клячу. Ездил бы я на ней охотиться, а то надоело мне лежать без дела на печи.
     - О чем ты только болтаешь, калека,- рассмеялись его братья. - Лучше пусть мать попросит у дядюшки двух коней для нас, ведь мы-то можем вскочить на лошадь.
     Проглотил Цугуля насмешку, повесил голову и замолчал.
     Мать всегда матерью останется. Пошла она к брату своему и попросила двух коней для старших сыновей и кобылу для Цугули.
     Дядя охотно дал лошадей, а уж для Цугули и подавно, чтоб он, бедняжка, тоже мог ездить.
     То-то было радости старшим братьям, когда мать привела им коней, только Цугуля никак не мог развеселиться: ведь был он калекой и не знал, где найти исцеление.
     Через несколько дней Цугуля сказал, что тоже хочет поехать с братьями на охоту.
     Посмеялись над ним братья, но вступилась мать за младшего сына, и взяли они Цугулю. Собрались и поехали.
     В лесу подивились братья, как ловко Цугуля бьет всякую дичь. Ни одной стрелы не выпустил он понапрасну. Все попадали в цель.
     Три дня и три ночи провели братья на охоте. А на третью ночь привиделся Цугуле сон. Приснилось ему, будто попал он в прекрасный сад, красивый, словно рай. Вот сидит он в уголке грустный и печальный, потому что не может ходить и вдоволь порадоваться красоте этого сада.
     Птицы звонко поют, листья деревьев чуть шелестят от ветерка, а цветы издают опьяняющий аромат. С горечью смотрел Цугуля на всю эту красоту, которой не мог наслаждаться. И, обратив очи к небу, взмолился он Господу: пусть лучше лишит он его жизни, чем прозябать в таком несчастье.
     И вот пока он молился, вдруг видит - стоит перед ним фея, такая прекрасная и ласковая, каких он в жизни своей не видел. И будто спрашивает: - На что ты жалуешься, молодец, на что сетуешь?
     - Как же мне не сетовать, как же мне не печалиться, прекрасная фея,- отвечает ей Цугуля.- Ведь я же калека, и надо мной смеются все парни на деревне.
     - Перестань, милый мой, не плачь,- отвечает ему фея.- Не знают они, что делают. А ты исцелишься, да еще царем станешь.
     - Не надо мне царства,- говорит Цугуля.- Я был бы рад-радешенек, если бы мог ходить. Да не будет этого, ведь у меня, говорят, ноги без сухожилий.
     - Сбудется это,- твердо сказала фея. - Были у тебя сухожилия, но отняла их у тебя Змея-колдунья, когда ты был маленьким. Вот возьми этот поясок. Когда ты им подпояшешься да перекувыркнешься трижды через голову - в кого хочешь, в того и обернешься.
     Исхитрись да и отними сухожилия у ведьмы.
     Взял Цугуля поясок, а когда поднял глаза, чтобы спросить у феи, кто она такая и почему над ним сжалилась,- глядь! - ее нет как нет. Словно сквозь землю провалилась.
     Тут Цугуля и проснулся. Смотрит - а поясок у него в руках.
     Подпоясался Цугуля волшебным пояском, трижды перекувыркнулся, пожелал стать птицей - и обернулся птицей. Снова трижды перекувыркнулся - и опять стал человеком. Едва не умер от радости, еле успокоился. Потом надел поясок на голое тело, чтоб никто не увидел, а братьям не сказал, что с ним приключилось.
     Видно, фея-то была добрая волшебница.
     Наступило утро, вернулись три брата в свою лачугу, принесли с собой много дичи.
     Через несколько дней снова поехали они на охоту. Остановились, пустили коней пастись; старшие братья велели Цугуле стеречь коней,- сами-то они устали.
     Легли и сразу уснули.
     А Цугуля привязал коней, трижды перекувыркнулся через голову, обратился в пчелу и полетел на север, где жила колдунья.
     Там вспорхнула пчела вверх и влетела в дом колдуньи. Сидит старая Змея и разговаривает со змеями-зятьями своими и со змеями-дочерьми, а Цугуля слушает. Вот и говорит старая ведьма:
     - Гляньте-ка, дочки, лежат ли еще сухожилия Цугули в ларе за печью, куда я их положила?
     - Лежат,- отвечает младшая дочь,- не далее как сегодня я их видела.
     - Ну так идите по домам,- говорит старая карга,- да остерегайтесь этого проклятого Цугули. Я и то его боюсь, хоть и отняла его сухожилия.
     А еще услышал Цугуля, что вскорости будет свадьба младшей змеи-дочери и для свадебного пира много понадобится дичи. Старая ведьма назначила каждому зятю место, где ему охотиться.
     Для одного раза достаточно наслушался Цугуля. Когда возвратился он к своим братьям, уже занялась заря над деревней.
     - Вставайте, братья,- говорит Цугуля. - Вот уж день настал.
     - Что ж ты нас раньше не разбудил? - стали попрекать его братья.
     Цугуля смолчал.
     Встали они, поохотились, потом вернулись домой.
     Теперь Цугуля начал спать на дворе и все размышлял, как ему похитить свои сухожилия. Он тайком все летал к колдунье и выжидал удобного случая вернуть свою силу.
     Однажды вечером обернулся он мухой и влетел по трубе в комнату, где стоял ларь с сухожилиями. Старой колдуньи дома не было. Влетев, обернулся Цугуля человеком, взял сухожилия из ларя и приложил к своим ногам. Они сразу прилипли, словно век там были. Тогда Цугуля снова превратился в муху и вылетел.
     На следующую ночь собрались змеи на охоту за дичью для свадебного пира.
     Цугуля сперва встал на пути старшего змея. Когда подошел он близко, змеев конь захрапел, а змей коню говорит:
     - Что же ты, конь мой храбрый! Ведь не занес же сюда ворон Цугулины косточки, не пригнал ветерок Цугулин волосок! Сухожилия его лежат у моей тещи за печкой!
     - А ты откуда знаешь? - крикнул ему Цугуля.- Сходи-ка с коня, померимся силой.
     У змея кровь застыла в жилах, когда увидел он Цугулю. Начали они биться на палицах, но Цугуля как замахнулся, как ударил палицей, так и убил змея на месте. Отрубил ему голову, взял коня и оружие и поехал навстречу среднему змею. Покончил он быстро и с ним и отправился искать младшего.
     Повстречал Цугуля и младшего. Начали они биться. Сперва бились на палицах - палицы расщепились. Бились на копьях - копья раздробились; взялись они за сабли - и сломалась змеева сабля.
     Тогда схватились они врукопашную, и победил Цугуля змея в смертельном бою. Отрубил ему голову, забрал коня и оружие и отправился домой с добычей.
     Когда добрался он до деревни, уже светало. Привязал Цугуля коней, а оружие змеево спрятал. А потом разбудил братьев, чтоб ехать на охоту.
     Увидели братья коней - подивились. Спрашивают, Цугуля отговаривается, что не знает.
     Сели братья на змеевых коней и отправились в лес. А Цугуля взял коня младшего змея - это был самый лучший конь.
     Видит старая колдунья, что зятья запаздывают, и говорит дочерям:
     - Тут дело нечисто. Посмотрите-ка, лежат ли Цугулины сухожилия за печкой?
     Поискали дочери и говорят:
     - Да там нет ничего.
     - Так, значит, убиты ваши мужья,- говорит старуха.- Сыграл Цугуля с нами злую шутку. Идите в лес, туда, где он пройти должен, и делайте, что я скажу.
     Едет Цугуля по лесу с братьями и видит виноградник с тяжелыми гроздьями. Показалось ему, что тут что-то неладно. Никогда прежде он этого виноградника в лесу не видел.
     Старшему брату захотелось сорвать гроздь. Остановил его Цугуля, слез с коня, выхватил саблю и ну рубить виноградник. Полилась из срубленных лоз кровь, черная, как смола.
     Поехали они дальше - и приехали к ручью. Никогда прежде в этих местах ручья не бывало.
     Не дал Цугуля братьям испить воды. Взял он копье да и вонзил в глубь ручья и не раз, а много раз кряду, хлынула вдруг из ручья багровая кровь, словно из зарезанной коровы хлестала.
     Все это были ведьмины дочери; хотели они отравить Цугулю, сына старика и старухи.
     Снова двинулись они вперед. Говорит Цугуля своим братьям:
     - Посмотрите, братья, что такое меня жжет и палит?
     - Что б это могло быть? - подивились братья.- Туча какая-то красная летит за нами, как ветер.
     - Это, братцы, старая Змея-колдунья,- говорит Цугуля. - Она за мной гонится. Удирайте-ка вы поскорей, возвращайтесь домой да, смотрите, не попадайтесь ей на пути, не то она вас в клочья разорвет.
     Расставшись с братьями, укрылся Цугуля от колдуньи в пещере. Старая ведьма была в такой ярости, что у нее глаза помутились, она молнией проскочила мимо пещеры и умчалась вперед, ничего не видя от бешенства.
     А Цугуля вышел из пещеры, вскочил на коня и дай Бог ноги. Повернул он на восток и скакал до тех пор, пока не прискакал ко дворцу одного царя. Тот царь двадцать лет возводил высоченную стену напротив змеевых владений. Он тоже, видно, натерпелся от змеев и как раз к тому времени достроил стену.
     Как добрался туда Цугуля, рассказал царю, что убил и змеев-зятьев, и дочерей-змей. Потом попросил он, чтобы приказали всем кузнецам в городе выковать ему большую железную палицу: этой палицей убьет он и старую колдунью.
     Царь на радостях разрешил Цугуле делать как знает, только бы избавиться от проклятой Змеи подколодной.
     Цугуля проделал в крепостной стене дыру, а потом велел принести побольше дров, разжег большой костер и сунул туда свою железную палицу, чтоб она докрасна раскалилась.
     А старая ведьма пометалась, пометалась из стороны в сторону в поисках Цугули и, наконец, разнюхала, что он отправился в царство за большой стеной. Повернула назад, одним махом долетела до той стены, да так и шлепнулась прямо перед ней от усталости и злости.
     Потом поднялась кое-как и решила перепрыгнуть через стену. Да не вышло. Видит она, что понапрасну будет прыгать - вскарабкалась до дыры, которую прорубил Цугуля. Подсела к дыре и стала втягивать воздух, чтобы проглотить всех, кто был в крепости.
     Царь и весь народ так испугались, что оцепенели от страха. Но Цугуля не растерялся, взял свою горячую, как жар, железную палицу и пошел к дыре.
     Как потянула в себя воздух колдунья, Цугуля и ткнул ей палицей прямо в глотку. Только разок и взвыла колдунья: «Доконал меня Цугуля!» - да так и дух испустила.
     Царь, бояре и весь народ возблагодарили Господа, что избавил он их от Змеи-колдуньи, ее дочерей и зятьев,- ведь сколько зла они причинили. А спасителя своего Цугулю нарекли они богатырем и мудрецом. И воздал царь Цугуле великие почести.
     Зажил там Цугуля, как у отца родного. Да нашлись завистливые бояре, посеяли они страх в сердце царя, что Цугуля понемногу все царство к рукам приберет.
     Наслушался царь таких наговоров и стал думать, как бы ему избавиться от Цугули. В конце концов послушался совета самого завистливого старого боярина.
     Послал царь за Цугулей. Тот явился.
     - Цугуля-богатырь,- говорит ему царь,- мой царский совет решил, чтоб ехал ты в Стрирское царство и просил царя отдать свою дочь мне в жены.
     - Коли порешил так царский совет, я готов подчиниться,- отвечает Цугуля.
     - Когда же ты отправишься?
     - По мне - хоть завтра.
     Изготовили грамоты, дали Цугуле денег, распростился он с царем и боярами и двинулся в путь. Проводил его народ за городские стены, и долго глядели люди ему вслед, пока не скрылся он из виду.
     Сначала поехал Цугуля повидаться с братьями. Рассказал он им, как убил старую Змею-колдунью, а потом поведал, какую ему задал царь задачу.
     Дал Цугуля братьям денег для стариков родителей, обнялись они и на том расстались.
     Братья-то стали теперь на Цугулю коситься: никак не могли они примириться с тем, что Цугуля их осрамил, ведь они были старше, а глупее Цугули оказались, где им с младшим братом тягаться!
     А Цугуля ехал все вперед и вперед. И вот однажды встречается ему на пути человек, который кричит, что с голоду помирает. Подъехал Цугуля рассмотреть его поближе.
     Видит: человек, как все люди, только пашет зараз семью плугами да знай кричит не смолкая.
     - Что ты за богатырь, братец, что пашешь семью плугами да еще вопишь, что с голоду умираешь? - крикнул ему Цугуля по-приятельски.
     - Какой я богатырь,- отвечает голодный. - Настоящий богатырь - Цугуля, сын старика и старухи, что убил Змею-колдунью, ее дочерей и ее зятьев.
     - А это я и есть,- говорит Цугуля.
     - Коль это ты, возьми меня с собой - может, я тебе на что и пригожусь.
     Отправились они в путь вдвоем. Через несколько дней встречается им человек: ему в рот бежит вода из девяти источников, а он кричит, что умирает от жажды.
     Цугуля и у него спросил о том же, что у голодного. Получил тот же ответ и взял этого человека с собой.
     Едут они втроем все дальше и дальше. И вот повстречали они человека с двумя жерновами на ногах: прыгает он с горы на гору, на бегу зайцев по спине гладит и все кричит, что ему побегать негде.
     Цугуля и у него спросил то же, что у других, и этот ответил, как и они. Взял с собой Цугуля и третьего, и поехали они дальше.
     Потом повстречался им еще человек, один ус - белый, а другой - черный. Одет он з девять тулупов и кричал, что умирает от холода, хотя был полдень и солнце пекло, как в июле.
     Этот тоже захотел, чтобы Цугуля его с собой взял. И снова поехали они все вперед да вперед, без оглядки.
     Как стало смеркаться, встретили они на еще одного; этот человек вглядывался в небо с луком в руках.
     Цугуля спрашивает его:
     - Что ты делаешь, братец?
     - Да вот,- говорит тот,- комар один взвился высоко, до самого ветра буйного, а я хочу того комара подбить стрелой.
     - Ну и богатырь же ты, дружище,- говорит ему Цугуля,- если можешь попасть в этого комара, мы-то его и не видим вовсе.
     - Да что тут такого! Вот богатырь так богатырь - Цугуля, сын старика и старухи: он убил колдунью с дочерьми и зятьями,- отвечает стрелок.
     - Это я и есть,- говорит Цугуля.
     - Коль это ты, возьми меня с собой - может, и я пригожусь тебе.
     Поехали они дальше и добрались до красивой долины, за ней высились горы, поросшие деревьями и травами, от них на душе становилось веселей. И повстречали они опять человека: он бормотал себе что-то под нос и махал палкой. Как махнет, так сразу невесть откуда появляется добрая сотня птиц.
     Спросил его Цугуля, что он за богатырь, что творит такие чудеса, а тот в ответ: настоящий богатырь - Цугуля, который совершил великие подвиги.
     Узнав, что он говорит с самим Цугулей, этот человек тоже пошел вместе с ними.
     Так ехали они и ехали; скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. И куда бы ни попадали они, всюду спрашивали про стрирского царя. В городах и селах, где бы ни останавливались они на ночь, всюду люди встречали их радушно, заслышав имя Цугули, и с радостью давали им приют.
     И вот в одно прекрасное утро увидели они башни крепости, где жил стрирский царь. Прибавили они шагу и к вечеру добрались до городских ворот.
     На следующий день поутру встали они, приоделись, прибрались и возблагодарили Господа, что живыми и невредимыми добрались до места.
     Рассказал тут Цугуля своим товарищам, зачем пришел; а они ответили, что если не отдаст царь дочь добром, то они заберут ее силой, ибо не понапрасну же они пришли сюда с Цугулей-богатырем.
     Отдал Цугуля царю грамоты, а тот и говорит:
     - Готов я отдать тебе дочь, если сослужишь мне хорошо те службы, какие я тебе задам. Иначе полетит твоя голова с плеч - ты уж не прогневайся. Даю тебе срок до завтра: подумай - решишься ли ты на это или нет.
     - Решусь, государь,- отвечает Цугуля. - Приказывай.
     - Так вот, к завтрашнему дню изволь съесть все хлебы, что выпекают в девяти печах,- велит царь.
     - Повели только выпечь их побыстрее,- отвечает Цугуля.
     Порешили, когда начать испытание. Назначили и стражу, чтоб следить за Цугулей.
     Вечером явился Цугуля с товарищами. Цугуля и говорит голодному:
     - А ну, покажи себя, брат Объедала.
     - Положись на меня,- отвечает тот. - Возьмите себе по караваю, чтоб было и вам чем перекусить.
     И начал он запихивать себе в рот по десять караваев зараз, глотает, словно за спину кидает, так что прикончил все девять печей еще до полуночи. Потом подобрал все ломти да корки, что от товарищей остались, в мгновенье ока съел - и ну вопить:
     - С голоду помираю! С голоду помираю! Стража-то только рот разинула, увидев, как Объедала весь хлеб проглотил. Пошли они к царю и рассказали, что видели.
     Подивился царь. Потом велел выкатить девять бочек вина и приказал Цугуле выпить все до рассвета. Цугуля говорит второму:
     - Твой черед, братец, ты все жаждой мучился.
     - Только и всего? - спрашивает тот.
     Вытащил затычки из нескольких бочек сразу и как начал тянуть - вино словно в землю ушло. Выпил все и начал орать:
     - Умираю - пить хочу! Умираю - пить хочу!
     Когда доложили сторожа царю, что случилось, встревожился он и велел затопить самую большую печь девятью возами дров. А потом приказал Цугуле и его товарищам войти в эту печь.
     Посмотрел Цугуля на зябкого и говорит:
     - Настало и твое время, брат Усач.
     - Как залезете туда - задрожите и зубами от холода застучите,- отвечает тот.
     И вправду, подошел он к раскаленной докрасна печи,выдернул у себя из белого уса несколько волосков и бросил в жар.
     Сразу устье печи покрылось инеем. Влезли туда Цугуля с товарищами да и закричали, что замерзают.
     Пришел царь, увидел это - призадумался: как же быть с этим колдуном Цугулей?
     Приказал он, по их просьбе, подбросить в печь еще девять возов дров, да все без толку - будто жег он лед, а не дерево.
     А была у этого царя служанка, такая резвая девушка, что борзых обгоняла.
     Повелел царь Цугуле послать кого-нибудь из его товарищей вместе с той служанкой к волшебному роднику и принести два кувшина воды. Если вернется Цугулин друг раньше, отдаст царь Цугуле свою дочь, а коль прибежит первой служанка, то сидеть Цугуле с товарищами на колу, а самому Цугуле - выше всех.
     Согласился Цугуля. Потом позвал своего товарища с жерновами на ногах и говорит:
     - Что скажешь, дружище, обгоним мы девушку или отдыхать нам на острие кола?
     - Попробуем,- говорит тот. - Может, этот вертел для самого царя останется.
     Отправились вместе - человек с жерновами и служанка, неся по два кувшина. За разговором добрались они и до волшебного родника.
     Тут девушка пошла на хитрость. Была она собой недурна и завлекла скорохода: уговорила его положить ей голову на колени, чтобы отдохнул немного. Почесала она ему голову - он и заснул. Как увидела девица, что спит он крепко, взяла лошадиный череп, что валялся неподалеку, подложила его потихоньку под голову, набрала воды в свои кувшины - и дай Бог ноги. И след ее простыл.
     Цугуля с товарищами стоял на пригорке и смотрел на дорогу, ведущую к волшебному роднику. Вот увидел он девушку - бежит, как ветер. А человека с жерновами не видно, не слышно. Цугуля и спрашивает меткого стрелка:
     - Глянь-ка, друг, не видишь ли где нашего товарища?
     - Спит да похрапывает, положив голову на лошадиный череп,- отвечает стрелок.
     Натянул он лук, наложил стрелу - бац! Угодил прямо в черен и вышиб его из-под головы спящего. Тот подскочил, озирается, а девицы нет как нет.
     Живо набрал он воды в кувшины и пустился быстрее мысли, по десять перегонов прыгая. Нагнал он девицу у самых ворот дворца и, пробегая мимо нее, разбил ее кувшины своими жерновами.
     Поднес он кувшины царю, а тот спрашивает:
     - А девушка где?
     - Идет следом,- отвечает Цугуля.
     Пришла и девица и рассказала царю все, как было.
     Ночь напролет не мог заснуть царь, все ломал себе голову. На другой день один царский советник, зная, чем царь так озабочен, подсказал, какую надо задачу Цугуле задать. Понравился царю совет, позвал он Цугулю и говорит:
     - Все ты выполнил, Цугуля, что я тебе приказывал. Сослужи мне еще одну службу и тогда иди с миром.
     - Приказывай, да только поскорее, пресветлый царь, не то другой царь, тот, что меня послал, разгневается за такую проволочку, а этого мне ох как не хочется.
     - Сделай так, чтобы за ночь разродилось пятьдесят бесплодных женщин.
     - Ну, это что за дело! - говорит Цугуля.- Приведите-ка их поскорей сюда!
     Приказал царь привести пятьдесят женщин и поместить каждую в отдельной горнице. Посмотрел Цугуля на своего друга-колдуна и говорит ему:
     - Покажи-ка, мудрец, какая сила в твоей волшебной палке.
     - Мог бы царь задать задачу и потруднее - это пустяки,- отвечает тот.
     Прошел он по горницам, пошептал что-то каждой женщине, стукнул их легонько палкой по спине и ушел. До утра все они родили одна за другой.
     Пришел наутро царь, услышал, как орут дети - хоть уши затыкай,- схватился за голову и тотчас обратно повернул. Но когда перешагивал он порог, удирая к себе во дворец, колдун и его стукнул своей палкой, и вдруг неведомо откуда взялся выводок утят, и они с кряканьем побежали за царем.
     Засмеялись и царица, и царские советники, как увидели царя с утятами.
     Испугался царь проделок Цугули, не осмелился больше испытывать его силу и решил отдать ему дочь.
     Забрал Цугуля царевну и отправился в путь. Со всем почетом провожал его царь: с войском, с трубами и барабанами до самых крепостных стен.
     Попрощался Цугуля с царем и поехал своей дорогой, расставаясь с товарищами в тех местах, где повстречался с ними.
     Едет он и примечает, что царская дочь грустит. Спросил он ее, отчего она печалится, а она отвечает:
     - Руки я на себя наложить готова оттого, что отдашь ты меня царю, который тебя послал, а не берешь себе в жены.
     Обрадовали Цугулю эти слова, запали они ему в душу. Да что делать! Надобно сдержать слово, которое дал он тому, кто послал его...
          По пути встретился им орел. Цугуля вынул стрелу из колчана, натянул лук и прицелился. А орел говорит ему человеческим голосом:
     - Не убивай меня, богатырь Цугуля, сослужу я тебе добрую службу, когда будешь ты в нужде и вспомнишь про меня.
     Цугуля не стал его убивать и поехал дальше. Добрались они до темного леса и там заночевали. Развел Цугуля большой костер и лег отдохнуть. Вдруг царская дочь в испуге кричит:
     - Медведь!
     Цугуля, хоть и задремал у огня, сразу вскочил и схватился за лук и стрелы. Как завидел он медведя, сразу взял его на прицел. А медведь остановился и зарычал:
     - Не убивай меня, богатырь Цугуля. Вытащи мне лучше колючку из лапы. А я сослужу тебе добрую службу, когда будешь ты в нужде и вспомнишь про меня.
     Остановился Цугуля. Подошел к нему медведь, повозился Цугуля, вытащил колючку из медвежьей лапы и перевязал ему рану.
     Зарычал медведь и пошел в лес, откуда явился.
     На следующий день отправились они спозаранку в путь и ехали до вечера. А на закате добрались до владений того царя, что послал Цугулю. Отдал ему Цугуля царевну.
     Царь, как увидел Цугулю, до смерти испугался. Он думал, что богатырь погиб.
     Принял он девицу с почестями и отвел ей горницу, где жила его мать. Цугуле тоже отвели палату в царских хоромах. Потом рассказал Цугуля царю все, что вынес он, чтобы добыть девушку.
     Ночью царь созвал совет и говорит своим боярам:
     - Как посоветуете, бояре, что делать нам с этим Цугулей? Спас он нас от проклятой Змеи-колдуньи и ее родичей. А ну как придет ему охота царствовать! Что мы тогда будем делать? Много крови прольется, а в конце концов, думается мне, он все равно нас победит.
     - Не бойся, царь,- говорит самый завистливый боярин.- Прикажи лишь кому-нибудь отравить его либо еще как-нибудь извести.
     - Что ты говоришь! - возразил другой советник.- Ты хочешь отравой расплатиться с тем, кто сослужил нам такую службу и спас от страшной беды.
     - Правильно ты сказал,- говорит третий советник.- Я так считаю: надо воздать Цугуле царские почести, возвести его на высшую должность в царстве и дать ему самый почетный боярский титул.
     Один говорит одно, другой - другое, но никак не могут они прийти к согласию из-за завистливого боярина. Прервал их царь и говорит:
     - По-моему, справедливо будет отдать Цугуле в жены царевну, которую добыл он и привез сюда, хоть и мне она пришлась по душе. Потом одарю я Цугулю по-царски за все услуги, какие оказал он мне и моим подданным, и пусть едет он в свои родные края. Так избавим мы несчастных бедняков от кровопролития; не верю я, чтобы такой богатырь захотел отнять у меня престол, доставшийся мне от отцов и дедов.
     Только надо спросить девицу, согласна ли она взять его в мужья.
     - Мудро ты молвил, государь,- ответили почти все советники. - И да будет угодно Господу твое царское решение.
     Наутро позвал царь Цугулю и царевну и сказал им, что порешил его совет. Обрадовалась царевна:
     - Да пошлет тебе Господь долгую жизнь, государь, и да будешь ты править в спокойствии и мире. По моему разумению, решил ты справедливо. Я и сама хотела сказать тебе об этом, если бы ты сам не додумался. Счастлив народ того царства, где владыка столь справедлив и мудр!
     - Благодарю и я тебя, государь, за честное решение,- сказал Цугуля. - И за то, что дал ты мне счастье, рука моя будет покорна тебе. Если постигнет твой народ беда какая, вспомни, что есть на свете Цугуля, который готов пролить кровь свою за тебя и за твою страну.
     Принял Цугуля царские дары и через несколько дней вместе с невестой покинул это царство, чтобы повидать родителей. К ним они и отправились.
     Проводил Цугулю царь с большими почестями до границы. Пожелали они друг другу счастья и на том расстались.
     Не ехали, а летели Цугуля с невестой, радуясь, что исполнил Господь их желание.
     В полдень добрались они до места, где встретились с братьями.
     Как увидели братья Цугулю с невестой, краше цветка да белее молока, света не взвидели от зависти. Еще до наступления ночи украдкой отошли они в сторону и начали совет держать, как бы от него избавиться.
     - Теперь нас вся деревня на смех поднимет,- говорит средний брат.
     - Убьем Цугулю,- говорит старший.- Ты возьмешь его коня, а я невесту.
     Сказано - сделано.
     Ночью поднялись они, зарезали Цугулю дрожащими руками, взяли коня и девицу и - бежать. Всю ночь бежали и, когда забрезжил рассвет, оказались близ родной деревни.
     Девушка плакала горючими слезами, и никак не могли они ее утешить.
     - Слышишь ты,- говорят ей братья,- убьем и тебя, коль скажешь, что мы зарезали Цугулю.
     Пришли они к родителям.
     Как услышали старики от братьев, что пал Цугуля в битве со змеями, стали так убиваться, что и камень и дерево разжалобились бы. Не осушая глаз, плакали и причитали они и никак не могли успокоиться.
     Девица, бедная, тоже плакала потихоньку, но не смела вымолвить ни словечка.
     А в Цугуле осталась еще малая искорка жизни, не убили его братья до смерти. Когда ударили они его саблей, дрогнула у них рука и не отсек удар ему голову. Пришел он в чувство, а встать не может. Начал он стонать от боли и гнева, особенно когда увидел, что нет с ним ни девицы, ни коня.
     Думал он о судьбе своей и о бедной девушке, ей ведь невесть что придется перенести от его братьев, и тут вспомнил про орла с медведем.
     Не прошло много времени, как появился над головой его орел.
     Стал Цугуля ему рассказывать, что с ним случилось, как вдруг послышался из лесу медвежий рык: уррр!
     Это шел медведь из темной дубравы; трещал валежник, где он ступал, ломались ветки, где он продирался.
     Орел чуть было не улетел со страха, но как увидел, что медведь идет на помощь Цугуле, вернулся обратно.
     Еле-еле смог Цугуля рассказать медведю, что с ним стряслось. Потом слабым голосом попросил воды. Орел слетал к ручью и принес в зобу воды, а медведю велел ощупать Цугулины раны и вправить вывороченные косточки.
     Принес орел воды. Цугуля напился. Потом медведь говорит орлу:
     - Как нам помочь нашему благодетелю, не дать ему умереть?
     - Найди два ковшика,- отвечает орел,- да привяжи мне к ногам. Полечу я быстрее мысли к Иорданским водам: есть там два источника с мертвой и живой водой. Принесу я исцеление для Цугули, ведь и он нам добро сделал.
     Нашел медведь ковшики, привязал их к орлиным лапам; полетел орел, как ветер, к Иорданским водам и вернулся оттуда быстрее мысли.
     А медведь не отходил от изголовья Цугули.
     Как прилетел орел, окропил медведь мертвой водой все раны - и срослось тело. Потом брызнул два-три раза живой водой - раны зажили, и вскочил Цугуля целый и невредимый, каким был матерью на свет рожден.
     Увидев, что он жив и здоров, как прежде, поблагодарил Цугуля медведя и орла и сказал им:
     - Вижу я, что вы любите меня больше, чем мои братья. Теперь у меня никого на свете нет. Буду жить с вами как с родными братьями.
     - Спасибо тебе,- отвечает орел. - Только как же ты сможешь жить без любимой своей невесты и без коня-скакуна?
     - Да ведь невозможно это,- говорит Цугуля. - Ведь...
          - Слушай меня,- говорит медведь. - Надо, чтоб стало возможно. Орел полетит вперед - поразведает, что делают твои братья. Я же пойду с тобой. А как настанет удобный случай - иди забирай свою жену, и, коль придется, рассчитаемся с братьями.
     - Добрый вы мне совет даете,- согласился Цугуля.
     Полетел орел, поразведал, вернулся и говорит, чтоб Цугуля поторапливался, потому что девушку принуждают выйти замуж за одного из братьев,- думают, что Цугуля убит.
     Как услышал это Цугуля, отправился в путь со своими товарищами и через несколько дней добрался до дома. Дождались они вечера и в сумерках пробрались во двор.
     Вошел медведь во двор да как зарычит! Братья испугались, выскочили на улицу и побежали за медведем, а он спрятался за угол и вернулся к Цугуле. Орел же кинулся в стойло, где был конь Цугули, развязал клювом недоуздок и вывел коня к хозяину.
     Орел и медведь распростились с Цугулей и пошли восвояси, а уходя, напоследок предупредили его, чтоб он не попал еще в какую-либо западню.
     Простившись с ними, вошел Цугуля в отцовский дом. Родители его сначала не признали. Но девушка со слезами на глазах поведала им всю правду, как убили Цугулю.
     Братья Цугули подняли на ноги всех соседей, говоря, что в деревню забрел медведь. А как вернулись в дом да увидели Цугулю, так и оцепенели, словно их громом поразило.
     Конь Цугули вздыбился и убил их обоих копытами, а потом подбежал к своему настоящему хозяину и стал лизать ему руки.
     Услышали соседи рассказ про черное дело братьев и сказали, что гнев Божий пал на них, раз погибли они от конского копыта.
     Только успел поведать Цугуля родителям, что пришлось ему испытать в скитаниях, как послышался во дворе шум.
     Вышли они посмотреть, в чем дело. И как думаете, кого увидели? Целое войско! Командир слез с коня, подошел к Цугуле и подал ему царские грамоты.
     Умер стрирский царь, отец Цугулиной невесты, а грамота была его последней волей. Когда заболел он и пришел его смертный час, спросили его бояре и народ, кому завещает он царский престол, так как других детей, кроме царевны, у него не было.
     Ответил им царь, что не знает он никого лучше Цугули. Такое и составили завещание, и подписано оно было и царем, и всем миром.
     На следующий день отправился Цугуля с невестой и родителями в свое царство. А как добрался туда, то узнал, что выбрали его царем и в той стране, какую избавил он от Змеи-колдуньи и ее гаденышей. Оказывается, и тамошний царь умер, а наследников не оставил.
     Соединил Цугуля оба царства, повенчался с любимой девушкой и устроил такую свадьбу, о какой прошла молва по всему свету, и рассказывают о ней и поныне потомки их потомков.
     И правили они, пока Господь не призвал их к себе.
     А я полено оседлал
     И лишь к добру вас призывал.
     Потом я сел на петуха,
     Что рассказал я,- чепуха!
===============