Рассказ из цикла "ПОКА ГОРЯТ СУББОТНИЕ СВЕЧИ"
Манекены стояли в полумраке склада универмага, находившегося в подвале, уже много лет. Когда-то, очень давно, они украшали витрину магазина белья, что располагался на втором этаже трёхэтажного здания. Потом магазин закрылся на какое-то время, потом сгорел склад, и кто-то из работников успел перевезти их в старый сарай. Теперь они стояли на старой железной кровати с пружинами, вывезенной в этот сарай за ненадобностью. Видимо, у хозяина была привычка не выбрасывать старый, ненужный хлам на свалку, а когда-нибудь дать им второй шанс на жизнь. Здесь же лежала старая швейная машинка «Singer», 1938 года, принесённая со свалки, а также ржавый велосипед, деревянный детский стульчик с отломанной спинкой, керосиновая лампа с закопчённым стеклом, несколько потрескавшихся чемоданов, коробка с пожелтевшими журналами, старый патефон без ручки и настенные часы с остановившимся маятником.
Потом хозяин благополучно скончался от старости, а его немногочисленное имущество досталось дальнему родственнику, который, не испытывая особой сентиментальности, быстро распорядился наследством. Из сарая вывезли горы накопленного за десятилетия хлама, ценность которого понимал только покойный хозяин. Но манекены он почему-то оставил.
То ли пожалел, то ли разглядел в них коммерческий потенциал: времена стремительно менялись стремительно – наступили тяжёлые девяностые. Вместо государственных магазинов стали появляться частные лавочки, а вместо лозунгов о светлом коммунистическом появились ценники, написанные от руки, со стронными ценами. Так предприимчивость неожиданно стала достоинством!
В здании старого универмага, где ещё недавно продавались одинаковые пальто, хозяйственное мыло и алюминиевые кастрюли, мужчина открыл маленький магазин женского белья. Помещение ещё пахло свежей краской, новой фанерой и надеждой на очень быструю прибыль. а окна повесили кружевные занавески, на стены — зеркала в дешёвых золочёных рамах, а на полках рядом с колготками появились бюстгальтеры, сшитые по каким-то импортным лекалам в каком-то полулегальном цеху. Наши манекены немедленно получили эти сокровища в своё распоряжение и заняли почётное место в витрине.
Это была завидная должность. Перед витриной постоянно кто-нибудь останавливался: безусые юнцы, разглядывавшие не кружевное великолепие, а то что под ним, с напускным равнодушием. Девочки-подростки, мечтавшие поскорее стать взрослыми иногда позволяли себе даже забежать в магазин, чтобы пощупать нежную импортную ткань. Единственными покупателями но тот момент стали жёны новых богачей и проститутки, прекрасно понимавшие цену красивому белью.
Обычным женщинам такая роскошь чаще всего была не по карману. Всё это кружево, атлас и блестящие бирки было лишь местной копией знаменитых западных брендов, но выглядело почти как настоящее чудо.
Но, всё же, женщины нет-нет, да и останавливались перед витриной, рассматривая новые товары. А дети, проходя мимо, иногда пугались безголовых фигур и спрашивали мам, за какие такие грехи несчастным снесли головы и отрезали конечности…
Манекены молчали, как и положено неодушевлённым предметам.
Но если бы они умели улыбаться, то наверняка улыбнулись бы. После многих лет забвения судьба подарила им вторую жизнь. Правда, они ещё не знали, что впереди их ждут новые хозяева, новые времена и ещё не одна история. Молчали они днём, но ночью всё менялось.
А началось это той самой ночью, когда бывший учитель истории, а ныне классический алкоголик, Яков Семёнович Розенфельд, решил спрятаться на ночь в коридорах бывшего универмага, потому что на улице было холодно. Яков Семёнович некогда был уважаемым человеком, преподавал историю в местном техникуме и готов был писать кандидатскую по теме «История ремёсел и торговли в странах ближнего зарубежья». Потом скоропостижно скончалась его любимая жена Фирочка, и Яков Семёнович неожиданно для себя и окружающих запил. Никто и ничто не могло оторвать от этого увлекательного, но пагубного занятия: ни любимая работа, ни друзья, ни история. Детей у Якова Семёновича не было, брат жил в Израиле, а коллеги сначала пытались своим дружным коллективом бороться за благородный облик историка, а потом сдались.
Не помогали даже их увещевания, на которые у учителя истории, которого все некогда называли «Большой советской энциклопедией», всегда был готов ответ:
- Ну где вы видели еврея-алкоголика, Яков Семёнович?
- Где-где… В зеркале, - невозмутимо отвечал Яков Семёнович и открывал очередную бутылку.
Или на такое вот: «Вы же позорите нацию», Яков Семёнович со вздохом отвечал: «Вей из мир! Нашли чем пугать! Нация как-нибудь переживёт это маленькое несчастье, поверьте мне, старому историку… Нация и не такое переживала…»
А однажды Галина Владиславовна, директор школы, вызвав его к себе, после непродолжительной беседе о вреде алкоголя на мозг, заявила со вздохом:
- Эх, Яков Семёнович! Евреи Нобелевские премии получают, а не пьют что ни попадя и не спят в подъездах, не дойдя пять шагов до квартиры…
- Так это талантливые евреи, Галина Владиславовна, - резонно заметил Яков Семёнович. – А я несчастный человек, вдовец. Мне стало скучно жить, голубушка. Я хочу напиться и умереть.
- Тогда я буду вынуждена вас уволить, - серьёзно и очень строго сказала директор.
- Не торопитесь, Галина Владиславовна. История знает много ошибок, совершённых под влиянием эмоций! И потом, вы хотите сделать несчастным одного человека или потерять хорошего преподавателя?
Директор со вздохом выдворяла несчастного из кабинета с просьбой одуматься, и давала очередной срок для исправления жизненных ошибок. А потом ещё срок, и ещё…
Но нужно отдать должное Якову Семёновичу, на занятия он всегда умудрялся приходить трезвым, какой бы ни была степень его опьянения накануне. И как-то раз, прямо перед закрытием, он зашёл в супермаркет погреться, выпил в туалете принесённую бутылочку какой-то жидкости «для согрева», и заснул прямо сидя на унитазе. Сигнализаций в то дикое время ещё не было, поэтому ночью, проснувшись, Яков Семёнович даже сразу не понял, где он и почему не в кровати. Вспомнив всё, он даже обрадовался, что не дома, где всё напоминало ему о его любимой Фирочки. Подойдя к витрине с манекенами, она хихикнул:
- Добрый вечер, дамы. Не волнуйтесь, я только на посмотреть. Потрогать, увы, никак: нас разделяет это огромное витринное стекло. А когда-то я был ого-го какой! Сказал бы, что гой еси добрый молодец, но не по нашей это части. Вот ведь жизнь... Вы без голов, а я без мозгов.
Потом оглянулся, и добавил тихонько:
- Девочки, если кто спросит, я здесь на экскурсии.
Яков Семёнович не понял: ему показалось, или манекены шевельнулись? Яков Семёнович протёр глаза, внимательно присмотрелся к манекенам и, сказав сам себе: «Показалось…, сел на скамейку, что стояла прямо напротив витрины.
Он знал их давно – супермаркет был его любимым местом обитания. Поэтому, решив быть вежливым, сказал нарочито весело, как старым знакомым:
- Добрый вечер, барышни.
Манекены кивнули. Нет, ему опять показалось.
- Ну что, красавицы, вы на работе? А я вот скоро стану безработным... Как вам это нравится: безработный еврей алкоголик историк Яков Семёнович Розенфельд!
- Граф, что ли? – послышалось ему.
Яков Семёнович вздрогнул и достал из кармана сморщенное яблоко.
- Вам не предлагаю. Всё равно не едите. Вам нечем, голубушки. Был бы графом, безусловно, если бы носил коньяк в винтажной фляжке, а не шмурдяк в кефирной бутылке. Эх, хорошо вам. Ни любить, ни стареть вы не умеете. И боли не знаете. И одиночество вам неведомо…
И вдруг Яков Семёнович опять услышал женский голос.
– Откуда вы знаете?
Мужчина оглянулся, потом поднял глаза к небу, вернее, к потолку, и произнёс с трепетом:
– Господи, я, конечно, не был образцовым гражданином, но если это «белочка», то я раскаиваюсь! Если это ангел, то тем более. А если со мной заговорил манекен, то я официально снимаю все претензии к современной истории!
Сказал, и сам пугается собственного голоса – он был каким-то глухим, как будто слова произносились где-то далеко от Якова Семёновича, и не им.
– Претензии сняты, – запросто ответил женский голос. – Запротоколировано.
Яков Семёнович медленно повернулся.
Манекены стояли на своих местах, но ему показалось, что они поменяли положение.
– Ой, мамочки, – только и сказал он.
– Не мамочки, – поправил его другой женский голос. – Пока, всё же, ещё нет.
– Господи... – прошептал бедный Яков Семёнович.
– Уже ближе, – рассмеялся третий голос. – Но нет, не угадал.
– Кто это сказал? – спросил растерянный Яков Моисеевич дрожащим голосом.
– Я.
– Кто «я»?
– Я.
– Очень содержательный ответ.
– Спасибо. Я долго молчала и тренировалась.
Яков Семёнович больно ущипнул себя за ногу и вскрикнул.
– Тише, мужчина! Вы разбудите наших мальчиков в соседнем отделе. Они очень ревнивы, да к тому же с руками и ногами.
На этот раз ему показалось, что хихикнули сразу несколько голосов.
– Послушайте, – строго сказал историк. – Я человек образованный. Даже умный. Я почти что кандидат! И я знаю, что манекены не разговаривают.
– А мы знаем, что историки не спят в коридорах супермаркетов. Однако жизнь отличается от учебников, согласитесь!
Яков Семёнович задумался.
– Логично.
– Конечно логично. Мы же созданы по женскому образу и подобию…
– По женскому образу – возможно. Допускаю! Но уж никак не по образу и подобию.
– А кто, по-вашему, создан по образу и подобию?
– Как кто? Человек, голубушки.
– Все, простите, человеки?
Яков Семёнович на секунду-другую задумался.
– Все.
– Даже алкоголики?
– Даже алкоголики.
– Даже бывшие преподаватели истории?
– Даже бывшие преподаватели истории.
– Интересно.
Наступила тишина. Потом другой голос произнёс:
– Яков Семёнович, а это правда, что первая женщина была сделана из ребра Адама?
– Правда. Я не так, чтобы очень верю в Божественное происхождение людей, но я и не полный атеист, уж поверьте. Я человек партийный… Вернее, был им. И потом, мне, как представителю Homo sapiens, всё же приятнее думать, что мы произошли от человека, а не выросли из обезьяны…
– Сложная операция… И не всегда удачная…
– Это вы о чём, голубушка?
– О создании человека.
– Почему? – спросил Яков Семёнович.
Та, что стояла слева, наклонилась к окну:
– Потому что если бы мужчина делал женщину самостоятельно, он начал бы с головы.
– Вообще не факт. Недоказуемо. Он начал с ребра. Потому что посчитал, что голова для женщины вовсе не главное.
Манекены загалдели.
– А почему именно с ребра?
Историк пожал плечами:
– Ну… Есть разные толкования.
– Например?
– Например, если бы он начал с головы – женщина бы всегда господствовала над мужчиной. Если бы с ног – она была бы всегда на шаг вперёд от мужчины. А если бы с рук, то женщина всё время пыталась бы переделать этот мир.
– И что в этом плохого? – спросила та, что стояла посерединке.
– Да ничего! Просто Всевышний, видимо, пожалел этот мир - своё лучшее изобретение.
– Так почему, всё-таки, с ребра?
– Между прочим, еврейские мудрецы говорят, что сказано не совсем «ребро». Древнееврейское слово цела означает ещё и «сторона» или «бок», чтоб вы знали..
– То есть, Еву сделали не из косточки? И нас, практически, просто недоделали?
– Некоторые мудрецы именно так и считали. Видите ли, когда-то человек был одним существом, а потом Всевышний взял и разделил его на две половины.
– Разорвал, что ли? – спросила вторая слева.
– Ужас! Много крови, кишки наружу… А как он их отремонтировал? – спросила крайняя слева.
– Понимаете, меня там не было, – как бы оправдываясь сказал Яком Семёнович. – Но я могу предположить, что в результате сложнейшей операции божественными инструментами, всё произошло достаточно бескровно и быстро.
– А зачем? Зачем Бог вообще затеял всю эту экзекуцию, если человек, то есть, Адам, был самим совершенством?
– Девочка моя, – ласково произнёс пожилой человек, – для того, чтобы Адаму не было так одиноко… Чтобы у него была пара, чтобы у него появился друг…
– Ну и сделал бы мужика из ребра! Если друг нужен был... – заметила крайняя справа.
Яков Семёнович усмехнулся.
– А вот тут вы не правы.
– Почему?
Он помолчал. Оглянулся. За стеклом по-прежнему спал город.
– Потому что друг – это совсем не обязательно тот, кто похож на тебя. Иногда наоборот.
Манекены притихли.
– Моя Фирочка, например... – сказал он и вдруг улыбнулся. – Вот уж кто на меня совсем не был похож.
– Красивая была?
– Очень.
– Умная?
– Не то слово…
– Это как?
– Я ей слово – она мне десять. Я ей исторический факт – она мне двадцать житейских. Я ей лекцию на полчаса, а она одним вопросом доказывала, что я круглый дурак.
Манекены захихикали.
– И зачем вам такая жена?
– Вот именно для этого и нужна была… Чтобы я перестал быть теоретиком.
Он замолчал.
– Детей у нас не было.
Манекены тоже перестали смеяться.
– Мы сначала ждали. Потом опять ждали. Потом перестали ждать.
– Грустно...
– Да нет. Сначала грустно. Потом привыкаешь. Человек вообще ко всему привыкает. Даже к счастью.
– Вы были счастливы?
– Конечно.
– Но без детей?
– Без детей.
– Так бывает?
– Бывает.
Он посмотрел куда-то мимо них. Куда-то далеко-далеко. На много лет назад.
– Понимаете, девочки... Мне всегда казалось, что Фирочка – это не жена.
– А кто?
– Фирочка – была частью меня.
– Ребром?
– Ребро – это слишком маленькая деталь, покачал головой Яков Семёнович.
– Тогда чем?
Яков Семёнович долго думал. Потом тихо ответил:
– Она была моей лучшей половиной.
Манекены молчали.
– Причём, большей половиной, – добавил он. – Хотя с математикой тут, конечно, есть некоторые сложности.
– А куда она делась?
Он вздохнул.
– Умерла.
В магазине как-то сразу стало тихо. Очень тихо.
– После этого я начал скучать.
– А потом?
– А потом оказалось, что водка и скука прекрасно находят общий язык.
– И помогает?
– Нет.
– Тогда зачем?
Яков Семёнович открыл рот, чтобы ответить, но не смог.
Потому что впервые за много лет этот вопрос задали так просто, не в назидание, не для того, чтобы починить отравленное алкоголем тело, и даже не для того, чтобы пристыдить.
– Возможно, чтобы не так чувствовать боль. Оказывается, когда от тебя отрезают половину – это очень больно. Так больно, что дышать становится трудно. И это уже не ты – эта маленькая часть тебя. И это уже не ты – это, всего лишь, маленький осколок тебя. Он ходит, ест, спит, даже шутит иногда. Но настоящая жизнь осталась где-то там, вместе с моей Фирочкой…
Манекены молчали. И Яков Семёнович тоже замолчал. Так они и просидели до самого рассвета, пока в девять часов утра не пришла заведующая магазином.
Увидев возле витрины с манекенами небритого пожилого мужчину, она вскрикнула так громко, что манекены, если бы умели, наверняка вздрогнули бы.
Через двадцать минут приехала полиция. В отделении выяснилось, что ничего украденного при Якове Семёновиче нет: ни кружевных бюстгальтеров, ни колготок, ни даже вешалки.
Молодой полицейский перелистал протокол и вздохнул:
– Хорошо. Тогда объясните, зачем вы туда забрались и что делали в магазине всю ночь?
Яков Семёнович задумался.
– Разговаривал.
– С кем?
– С манекенами.
Полицейский поднял голову.
– С кем?
– С манекенами.
– И о чём же?
– О Боге. О сотворении мира. Об Адаме и его ребре…
– Это о том ребре, из которого ему бабу сделали? – заржал полицейский, которому на вид было лет двадцать пять.
– О любви, голубчик… О любви…
Полицейский снял фуражку и почесал затылок.
– С манекенами? Вы что, больной?
– Молодой человек, – вздохнул Яков Семёнович, — когда вам будет столько лет, сколько мне, вы поймёте, что далеко не каждый человек способен поддержать хороший разговор!
Второй полицейский тихо хрюкнул от смеха, а первый покрутил пальцем у виска.
– Слушай, может, психиатров вызвать? – спросил он напарника.
– Зачем? – ответил второй. – Он же историк. Отправляй его домой – на фига нам эти проблемы. С психушкой свяжешься – не отвяжешься. Там документов куча.
После недолгого совещания Якова Семёновича, наконец, отпустили домой. Дома он долго сидел на краю кровати. Потом взял с тумбочки старую фотографию, на которой Фирочка улыбалась ему так же, как двадцать лет назад.
– Представляешь, – сказал он фотографии. – Они тебя одобрили.
Ему показалось на мгновение, что Фирочка подмигнула ему правым глазом, как она всегда это делала при жизни. И почему-то на душе стало легче. Яков Семёнович лёг на кровать, положив карточку рядом с подушкой, и впервые за много лет уснул спокойно. Без снов. Или почти без снов. А проснувшись вечером, он помнил только отдельные обрывки ночного разговора: какое-то ребро, пять женских голосов, смех, Фирочку. И ещё в его голове появилась странная мысль, неизвестно откуда взявшаяся:
«Человек становится одиноким не тогда, когда теряет любимого. Человек становится одиноким тогда, когда перестаёт разговаривать с живыми...» Твоя Фирочка ушла. Но это не значит, что вслед за ней должен уйти и ты. И если Бог однажды разделил человека на две половины, значит, оставшаяся половина тоже зачем-то Ему нужна…»
Яков Семёнович долго сидел на кровати, глядя в окно. Потом подошёл к раковине.
Достал из буфета начатую бутылку, немного постоял, глядя на неё, и, подойдя к раковине, вылил её всю. Он и сам не понимая почему это сделал – ни спиртного, ни денег на его покупку больше в доме не было, а до зарплаты нужно было жить ещё целую неделю… Подумав, он подошёл к телефону и позвонил директору школы.
– Галина Владиславовна, добрый вечер. Это вас беспокоит Яков Семёнович. Не перебивайте меня, пожалуйста. Выслушайте. Я вернулся… Да… Да… Я всё понял. Завтра ко второму уроку. Буду, голубушка… Буду…
29.05.2026
Клайпеда, Литва.