Предыдущая глава http://proza.ru/2025/12/29/1929
Вечерняя Тула. Михаил позвал и ведёт своих друзей на съёмную квартиру. Октябрь 2001 года, 20:21.
Подхвативши инвалидную коляску с Кирюхой с двух сторон, они затолкались на среднюю площадку троллейбуса, и Литвеч оттолкал её в специально отведённое место. Мельком оглядев полупустое транспортное средство, Галина юркнула на сиденье к окошку, пока, непринуждённо тараторя с Кирюхой, Михаил прокомпостировал три одноразовых талона. Шумно схлопнулись дверцы, троллейбус дёрнулся и завыл, стремительными темпами разгоняясь. В раздумье разглядывая промельки огоньков вечернего города, гражданочка предалась воспоминаниям. Она вспомнила себя маленькой, и крохотный умилительный светлячок ожил в её груди. Детство! Иногда окрашенное в оттенки невинности и непоколебимой безопасности, оно вызывает чувство сентиментальности, а иногда становится фоном для серьёзных эмоциональных потрясений. Сколько ей было годиков — четыре или пять, когда венчиком блендера раскручивались семейные противоречия и выясняловки? И в этом она испытывала свою вину. Но не это главное! Для многих детишек распад брака их родителей оказывается доминантным, зачастую болезненным воспоминанием, отпечатавшимся весьма пагубно, особенно в формирующие их годы. Собственно, как и для Гали! Этот мучительный промежуток времени, когда любовь папы и мамы раскололась, оставив после себя неизгладимый след непримиримых ссор и её отчаянную детскую просьбу, обращённую к обоим родителям, сохранить семью целой. Ведь тогда, несмотря на возраст, девчушка предчувствовала, что происходит что-то трагическое, и помнится, как она подходила к каждому отдельно и хлопотала об этом. Папа тогда неуверенно, но всё-таки пообещал и сказал: «Я попробую, доча», а вот мама — нет.
Чудовищное воспоминание начинается не с грохота с тарарамом или бряцаньем, оно завязывается с медленного, непоправимо или даже фатально подкрадывающегося ужаса. В детстве она не умела выразить, да и полностью осознать кипящие в семейном котловане сложные эмоции, которые бушевали в её доме. По первости страха не было, чувствовалось лишь утяжелённое изменение атмосферы. Потому как когда-то её тёплый семейный очаг вдруг начал казаться внезапно остывшим и буквально перед глазами увядающим, словно ледяной ветер пронёсся по комнатам, где раньше царил смех. Приглушённые шёпоты между родителями, частенько сопровождаемые резким повышенным голосом мамочки, стали фонограммой и шумовыми эффектами её последующих дней. И это были не просто споры; это были сейсмические сдвиги, грозившие разрушить саму основу её добродетельного мира. Галина помнит то громоздкое напряжение, настолько густое и застывшее в воздухе, что у неё и сейчас торчит перед глазами чуждость, как пытка тех ситуаций, когда её родители избегали взглядов друг на друга. Она и сегодня перетаскивает, переболев, ту ощутимую душевную смурь, которая безнадёжно цеплялась ещё тогда за их взаимодействия.
Папа, он всегда был такой славный; постоянно улыбался и никогда не повышал тона. Галюха за всю жизнь почти ни разу не слышала, чтобы папулька перешёл на кричание. Даже когда они с мамой конфликтовали и препирались, папочка преимущественно помалкивал или негромко возражал. Но маму это только ещё больше воспаляло! Она неудержно — чуть ли не до эпилепсии! — психовала, взбудораживаясь именно его внешним спокойствием. А он приходил с работы и неизменно вытаскивал из своего рабочего портфеля гостинцы и подзывал: «Аленька!» — угощая, хоть она и не просила никогдашеньки об этом. Но он обязательно приносил что-нибудь вкусненькое. А мама, мама вечно ругалась! Это тотчас выросшая и прошедшая половину жизненного пути Галина усматривает, что мама, очевидно, ревновала и ей самой, наверное, не хватало внимания и тепла. Но почему? Папа же всех угощал: и маму тоже! А она капризничая выказывала недовольство. Маменька — любимая! — но почему ты так поступала?! Почему ежевечерний родной дом превращался в кошмарную ругань и перебранку? Папа, чураясь склоки, злился и торопился уйти в гараж, ремонтировать машину. А мамка завсегда вслед ехидствовала: «Опять эта квашня и пустоблуд бухать с дружками-алкоголиками пошаркал!» И такие гадские эпитеты-никнеймы были превалирующими в её словарном запасе… Галина припомнила и тот четверг, когда на суде при посторонних её родненькие папеле-мамеле как обычно ругались и вздорничали. Только на этот раз публично. В основном неистовствовала и скандалила мама. Она буквально не позволяла папуле и слова вклинить, всячески хуля и обгаживая его. К этому моменту девчонка уже ходила в школу и в гораздо большее проникала соображением. Или всё-таки… Вообще ничего не понимала!!! Её юный разум с трудом пытался понять абстрактные причины этих конфликтов. Пока её родители боролись со взрослыми проблемами несовместимости, невыполненными ожиданиями и, возможно, снижением привязанности, ей оставалось воспринимать признаки через призму ребёнка. Хлопнувшие двери, лица, обозлённые и покрытые слезами, расплывчатые телефонные звонки — это были ощутимые проявления неудачной любовной истории. Она видела, как её воспитатели, два столпа её существования, становятся чужими, а их совместное прошлое словно растворяется в эфире с каждым жарким спором. Понятие «развод» было чуждым словом, но исход — надвигающаяся разлука — был пугающей реальностью, от которой она отчаянно хотела сбежать. День суда, когда родители, теряя лицо, спорили, с кем останется дочь — был самым чудовищным днём в её жизни. Пожалуй, это был единственный и исключительный раз, когда папуленька утерял над собой контроль. А посторонние присутствующие еле сдерживали снисходительно-торжествующие ухмылочки. Будучи девчонкой она уже тогда считывала их обывательские эти едва скрываемые ядовитенькие пафосы. Это она сию минуту понимает, что мама вытребовала, чтобы дочку отлучили от отца. И победила! — аргументируя вроде как тем, что не от родного отца, потому как мама плевалась и кричала папочке прямо в лицо: «Это не твоя дочь! Ты ей никто, нищеброд!!!» А Галя плакала, ей было жалко папу. Она увидела, как он при этом поник и обессиленно умолк. И всё равно требовал, чтобы дочка осталась с ним. У неё сиюмоментно встало пред очами, как папа окликает её, убитый горем — зазывает с собой. Но мама тогда резко выхватила её, схватила в охапку и оттащила. А маленькая Галя визжала и ревела, окунаясь в волеизъявление произвола. Ей было жаль всех, она одинаково любила и папу, и маму. В невинном сердечушке девочки подавляющей силой пылало желание, чтобы семья сохранилась невредимой. Она представляла себе идеальную семью, убежище от неопределённости громаднейшего мироздания, и мысль о том, что эта образная теплынь распадётся, была невыносимой. Через многие годы Галя помнила, как хваталась она за маленькие откровения нежности, безысходно пытаясь вновь разжечь то тепло, которое когда-то знала. Вероятно, она нарисует им картины их семьи, с улыбающимися фигурками, держащимися за руки, или предложит им свои самые дорогие игрушки в молчаливом даре покоя. Она могла бы умолять их, её тихий голос дрожал: «Пожалуйста, не ссорьтесь», или «Разве мы не можем снова быть счастливыми?» Это были отчаянные, неприукрашенные мольбы дитёнка, который сумел проникнуться в глобальность своего прошения, но получил лишь боль разворачивания. Тяжесть их взрослой борьбы невольно обрушилась на её юные плечи, как и на её единственное предвкушение восстановить магию их единства.
Окончательное расставание, хотя и было шагом для благополучия её опекунов, обернулось глубокой утратой для малолетней Гали. Их разлучили, и они долго не виделись с отцом. Постепенно Галина забывала его приветливую улыбку и его крепкие добрые руки, когда он подхватывал её и раскачивал на руках, поднимая высоко, высоко! Папа отдалялся, но черты его не забывались. А однажды, когда на столе в очередной раз появились лакомства, всякие вкусности, а мама всеми правдами и неправдами скрывала, что это папа передаёт для неё — для дочки. Однако при разговоре матушки по телефону с подружкой она расслышала, как мамочка язвила, говоря, что, мол, «вот предоставляет для дочери всякие сладости да вкусняшки. Деньги попусту переводит! Лучше б мне деньгами отдавал, у самой вон колготки штопанные-перештопанные!» В той же дискуссии она уже тщательно прислушиваясь услыхала, что папа баллотировался в депутаты и был избран в таковые. Мама хохотала, дразня его пентюхом и глупышом, но насмешка её скорее была какой-то надрывной или истошной нежели весёлой.
Она помянула и тот факт, как на следующий вечер у матери появился первый посторонний мужчина. Его доминирующее поведение стало очевидным. Казалось, это был «денежный мешок» и сбылась-таки мечта мамочки! Застолья с шумными компаниями вспыхнули пылающим светом и, в конце концов, зажглись регулярным явлением, практически ежедневным. А опосля ухода гостей без обоснований вспыхивали всё те же конфликты и скандалы, которые, хотя и были неприятными, но уже не вызывали у Гали той эмоциональной боли, что и разногласия между матерью и отцом. Она избегала пребывания дома, предпочитая проводить основное время в школе, активно участвуя во всевозможных: сначала пионерских, а следом и комсомольских инициативах и проектах. С пятого класса Галя самостоятельно вступила в школьный кружок «Умелые ручки», где с энтузиазмом осваивала различные бытовые навыки и умения. И к гадалке не ходи, что мамочку и отчима это вполне удовлетворяло, а потому любовники с благоволением оплачивали её школьные обеды и полдники.
Спустя восемь лет отчим скоропалительно исчез, и его место занял другой почитатель-выпивоха, затем третий... Ситуация в семье продолжала ухудшаться, и мать Гали, страдающая от алкогольной зависимости, стала объектом эксплуатации со стороны различных партнеров. Для четырнадцатилетней Гали назрела необходимость убраться из дома, и, переселившись к подружке, у которой матушка, видя нещадное и бедственное положение девушки, с собственной материнской позиции вникая в суть нелицеприятия, искренне сочувствуя ей, оказалась достаточно гостеприимной. Первоначально Галина претерпевала глубокое беспокойство за мать и до изнеможения переживала за неё, но со временем это отношение видоизменилось в эмоциональное отчуждение или даже в совсем неожиданную для неё — безразличность. И она не предполагала: почему так неожиданно обледенело её сердце.
А когда ей было семнадцать лет, она разыскала некоторые сведения об отце. И оказалось, что папа по окончанию депутатства куда-то переехал в подмосковный город жить и стал каким-то бизнесменом, большой шишкой. Она с горечью вспомянула, как на неё нахлынула тогда неимоверная злоба, которая сначала сожгла все внутренности, а затем мрачной враждебной пеленой накрыла её логику. Почему же он не интересуется ею? Значит, ему наплевать на «любимую малышку»! Стало быть, врал… Категоричность Галины взорвала и разбрызгала её душу. Тогда юница посчитала, что отец попросту предал её. Забыл о ней. Почему он её не забрал из этого ада?! Был долгий — длиннющий! — период, за который она, пожалуй, научилась его презирать. Но это было давно. Нынче же у неё, уже выросшей или в довершение всего — постаревшей девы, в душе эхом отдавалось лишь терзание о некогда разрушенной гармонии. Теперь, многое выяснив, она точно знает, что папу любит сильнее, чем маму… Впрочем, нет — маму она почти ненавидит.
«Какая всё-таки злючка эта Камиллочка! А поначалу, когда папка её только привёл, такой пай-девочкой понтовалась. Сама чистосердечность! — скромная, сдержанная, молчаливая. При каждом упоминании о сексе краснела… Прям сама робость была. Ангелочек! — что только без крылышек.) А когда папенька представил меня ей своею доченькой — такое многоуважительное, такую кротость, такое невинное личико соорудила… Я чуть не разрыдалась от умиления. Но как поменялась целомудренница после того, когда любовнички расписались!» Враз переместились мысли Галины в настоящее. Они как бы подстегнули её и вернули в безусловную реальность, как будто она неожидаемо спохватилась об этом — и в глубине души что-то пуще заболело. Очувствовавшись и опамятовавшись, женщина призадумалась над тем, что её в данный час должно превыше всего волновать и что подсознательно и ежечасно её тяготит. «Ё-клмн! Я же в смертельной опасности! Мачеха не оставит меня живой!»
Продолжение следует ...