Следственный изолятор ведомства не имел ничего общего с сырыми казематами прошлого. Это была стерильная, залитая мягким матовым светом комната, похожая на приемную дорогой клиники эстетической медицины. Пахло мятой, дорогим пластиком и озоном.
Перед замглавы ведомства не было ни папок с делами, ни протоколов. Только чашка остывающего зеленого чая, тонкий планшет, на котором светился лог терминала и старое, еще советское издание «Введения в психоанализ» 1989 года. Страницы были желтыми, хрупкими, пахнущими библиотечной плесенью и ушедшей эпохой. Его взгляд зацепился за знакомый абзац из девятой лекции. Профессор писал его, глядя на дымящиеся руины Европы во время Первой мировой, и слова его звенели ледяной, хирургической трезвостью:
«Вы действительно думаете, что кучке бессовестных карьеристов и соблазнителей удалось бы сделать столько зла, если бы миллионы идущих за вожаками не были соучастниками преступления? Решитесь ли вы и при этих условиях ломать копья за исключение злого из душевой конституции человека?»
Вениамин Юрьевич опустил глаза чуть ниже, туда, где на полях гнездилась стыдливая, набранная мелким шрифтом сноска под номером двадцать три. Советский профессор Ярошевский, брызгая марксистским оптимизмом, авторитетно заявлял со страницы, что старик Фрейд заблуждается, что источник войн вовсе не скрыт в психологическом устройстве человека, а виной всему социально-исторический опыт. Человек, мол, по природе добр, это капиталистический базис его портит.
Чиновник тихо, искренне рассмеялся. Какая трогательная, наивная самоцензура. Как отчаянно советская мысль пыталась замазать, спрятать эту страшную бездну соучастия масс. Профессор-психолог слепо верил в «исторический опыт», но реальность двадцать шестого года доказала правоту психоанализа с пугающей, математической точностью.
«Базис у них виноват, — подумал Вениамин Юрьевич, отодвигая книгу. — Нет, голубчики. В самом простом, обыкновенном человеке должно созреть и выпестоваться приятие зла. Чтобы миллионы молча приняли кастрацию собственного информационного поля, в их душевной конституции должно жить глубинное, яростное желание этого вытеснения. Наше ведомство не насилует их волю. Оно лишь удовлетворяет их тайный, вытесненный запрос на глухоту. Мы — их Сверх-Я, которое они сами наняли на работу за тридцать сребреников своего цифрового покоя.»
От неожиданного шума он вздрогнул —
ввели Макара, тот выглядел побитым и усевшись сразу же согнулся ожидая самого худшего.
Макар Евграфович нашел то, что технари ведомства окрестили «Протоколом Нуль». Не имея глубоких знаний в программировании, он чисто интуитивно, ведомый темным, лихорадочным аффектом бунта, собрал на коленке текстовый мессенджер, работавший через эхо-запросы DNS-серверов. Пакеты маскировались под системный шум самой планеты. Это была абсолютная, голая, нефильтруемая Сеть. Чистая реальность, лишенная Сверх-Я Роскомнадзора. Три дня Макар упивался этой свободой, транслируя в пустоту нецензурированные, страшные, бьющие наотмашь тексты о происходящем вокруг.
— Ну что же вы, голубчик, — тихо, почти с отеческой нежностью промолвил Вениамин Юрьевич, поправляя очки. — Что же вы молчите? Вы ведь так громко кричали в свой «Протокол Нуль». Мы вас три дня не выключали. Специально. Дали вам выговориться. Ну, каково оно — дышать чистым озоном свободы?
Макар дёрнул щекой, попытался выпрямиться, но спина словно превратилась в мокрую вату.
— Вы... вы чудовища, — хрипло выдавил он. — Вы кастрировали реальность. Вы заставили миллионы людей смотреть на крутящийся серый значок загрузки. Вы превратили Ютуб в вечную летаргию. Но я пробил эту стену. Я показал им скрытые мысли этого сновидения!
Вениамин Юрьевич грустно улыбнулся. Он посмотрел на раскрытую книгу Фрейда.
«Тенденции, осуществляющие цензуру, — те, которые признаются видевшим сон в бодрствующем состоянии, с которыми он согласен».
— Макарушка, милый мой, — Вениамин Юрьевич наклонился вперед, и в его глазах блеснуло пелевинское понимание пустоты. — Вы совершаете классическую ошибку всех революционных нигилистов. Вы думаете, что Роскомнадзор — это я? Или куратор со Старой площади? Или эти железные шкафы ТСПУ, которые ваши друзья пытались обмануть через ByeByeDPI? Нет-с. Мы — лишь внешняя проекция, Макар Евграфович. Мы — зеркало. Вы всё ищете кучку «бессовестных карьеристов» на Старой площади, вините вожаков. Какое инфантильное, чисто марксистское заблуждение! Вы, как старый советский психолог, боитесь признать, что зло зашито в саму душевную конституцию человека. Вы думаете, что это мы зажали Рунет? Нет-с. Это миллионы ваших сограждан — соучастники этого цифрового преступления. Они благословляют наши ТСПУ своим молчаливым, сытым согласием, потому что в их душах давно созрело приятие этой темноты.
Макар испуганно взглянул на следователя.
— Поймите вы своей воспаленной подпольной душой, — продолжал Вениамин Юрьевич, и в его голосе зазвучали надрывные нотки Достоевского. — Цензура успешна только тогда, когда сам спящий с ней согласен! Будьте уверены: если человек отказывается от правильного толкования собственного сна, он делает это ради самосохранения. Знаете, что произошло, когда вы запустили свой неблокируемый протокол? Мы ведь замерили реакцию аудитории. Сняли, так сказать, психоаналитический слепок Рунета.
Вениамин Юрьевич развернул планшет к Макару. На экране ползли графики отказов.
— Вашу чистую, нефильтрованную правду прочитали сто тысяч человек, — тихо сказал чиновник. — И знаете, что они сделали? Девяносто пять процентов из них закрыли вкладку через тридцать секунд. Они пожаловались на «токсичность». Они назвали ваши тексты «деструктивным контентом, нарушающим их ментальное здоровье». Они сами, понимаете, сами вытеснили вашу правду обратно в подсознание! Им не нужен ваш свободный интернет, Макар Евграфович. Им нужен серый крутящийся значок загрузки на Ютубе. Потому что этот кружочек — великий анестетик. Он вещает им: «Все хорошо, система работает, от вас ничего не зависит, спите дальше».
И вы со своим «Протоколом Нуль» пошли против их природы, Макар. Вы попытались насильно вернуть им зрение... Но вы не учли одного. Если человеку насильно растолковать его сон, если лишить его спасительной цензуры, он не скажет вам "спасибо". Он возненавидит вас. Они сожрут вас, Макар, за то, что вы лишили их анестезии. Они сами принесут нам ваш протокол и попросят его заблокировать, лишь бы доползти обратно до своей теплой, липкой постели вытеснения.
Макар задрожал. Лицо его сделалось белым, как бумага. Механизм самообмана, поддерживавший его бунт, начал трещать по швам. Самое страшное для Раскольникова — обнаружить, что его «идея» никому не нужна, а старуха-процентщица сидит внутри него самого.
— Вы врёте... — прошептал Макар, но в голосе уже не было веры. — Люди хотят знать...
— Люди хотят спать! — отрезал Вениамин Юрьевич, и голос его впервые стал жестким, как металл серверной стойки. — Мир слишком страшен, толкование этого сна слишком болезненно. Если им вернуть сырую реальность без купюр, у них случится тотальный психоз. Начнется истерика. Наше ведомство — это не тюрьма, Макар. Мы — терапевты. Мы занимаемся смягчением и смещением. Мы переводим ужас бытия на язык кулинарных рецептов и споров о Чебурашке. Мы оберегаем их сон. И вы, со своим «Протоколом Нуль», пришли не как освободитель. Вы пришли как садист, который пытается сорвать повязку с незажившей раны. Вы поступаете против тех же мотивов, по которым действует цензура — вы лишаете их иллюзии безопасности.
Макар закрыл лицо руками. Из-под ладоней покатились слезы. Он вдруг с ужасающей, достоевской ясностью понял, что больше всего на свете он сам... хочет домой. В свою уютную, кастрированную цензурой квартирку. К своему замедленному Ютубу, где ничего не происходит. К своему Телеграму, где картинки грузятся по полчаса, давая уставшему мозгу передышку. Он сам был согласен с цензором. Его внутреннее Сверх-Я капитулировало.
— Я не хочу... — прорыдал Макар. — Заберите его. Удалите этот протокол. Я больше не буду писать. Верните как было... Пожалуйста.
Вениамин Юрьевич удовлетворенно вздохнул. Эксперимент был завершён. Объект полностью ассимилировал цензуру. Внешнее насилие больше не требовалось — пациент сам захлопнул дверь своей клетки и повернул ключ изнутри.
— Ну вот и чудно, вот и славно, — мягко сказал Вениамин Юрьевич, поднимаясь с кресла и гладя Макара по плечу. — Идите домой, Макар Евграфович. Подпишите у секретаря подписку о неразглашении и ступайте. Включите вечером телевизор или полистайте ВК. Там сегодня как раз обсуждают новый рецепт картофельного гратена. Очень отвлекает, знаете ли.
---------------------------
Эпилог
Через час Вениамин Юрьевич стоял на балконе Администрации Президента на Старой площади. Был поздний вечер. Москва внизу горела миллионами неоновых огней, похожая на гигантскую материнскую плату.
К нему подошёл куратор Владислав Аристархович, держа в руках папку.
— Ну что, Вениамин Юрьевич? ByeByeDPI побежден, Телеграм заикается, Ютуб превратился в серую улитку. Что с тем бунтарем и его новым протоколом? Блокируем?
Вениамин Юрьевич посмотрел на мерцающий вдали шпиль башни Кремля, улыбнулся набоковской полуулыбкой и ответил:
— Нет нужды, Владислав Аристархович. Протокол закрыт автором добровольно. Внешняя цензура уволена за ненадобностью. Мы достигли абсолютного идеала государственной мысли.
— Это какого же? — прищурился куратор.
— Цензор стал частью их бодрствующего Я, — тихо произнес Вениамин Юрьевич. — Спящий Рунет больше не проснется. Он научился банить себя сам.
В кармане его брюк тихонько завибрировало оповещение телефона. Вениамин Юрьевич достал его, открыл Телеграм. Картинка-мем загружалась бесконечно долго, крутя серый летаргический кружок. Вениамин Юрьевич посмотрел на него секунду, удовлетворенно улыбнулся, заблокировал экран и убрал телефон в карман.
Коллективный сон Империи был под надёжной охраной.
***