Книга пишется. Это эссе — её первая тема. Прелюдия к последующей полифонии. Последующие части, эссе-фуги, будут появляться по мере их создания. Приглашаю вас следить, читать, откликаться. Вы можете присылать отзывы и вопросы автору по адресу: pianoforte@mail.ru с пометкой "IGNIS DIALOGICUS".
Я ищу всех, кто помнит Юрия Николаевича Честных: учеников, коллег, членов их семей, знакомых, тех, кто слышал о нём. Любое воспоминание поможет книге стать живой. Пожалуйста, пишите мне.
АННОТАЦИЯ
Юрий Николаевич Честных (1924–1996) создал работающую технологию воспитания личности через связанные друг с другом взаимодополняющие методы и инструменты, которые в своей совокупности не имеют аналогов ни в одной известной педагогической системе. Многие из его подходов — такие как эмоциональный интеллект, осознание «психологической мимикрии» с созданием технологии снятия масок, принцип «опеки через доверие» (психология доверия), педагогика сотрудничества и демократизация через открытую исповедальную летопись класса, использование классической музыки как ключа к исповедальным сочинениям (в современной нейропедагогике — феномен music-evoked autobiographical memory, MEAM, когда музыка активирует не только слуховые зоны мозга, но и области, отвечающие за эмоции и автобиографическую память), гендерное воспитание (внимание к взаимодополнению мужского и женского начал). Идеи alumni-сообществ и непрерывного образования (life-long learning) — он применял задолго до того, как они получили научные имена, опередив время на несколько десятилетий.
Часть его находок — например, «нравственное опережение» или перенос зоны ближайшего развития в нравственную сферу, в поле совести — по-прежнему не имеют прямых аналогов в мировой практике. А ряд приёмов и вовсе остаётся уникальным: «капитуляция учителя» перед коллективом, поэтические посвящения-портреты, «контрольные для себя», открытый педагогический дневник, «Вечера открытой души», «Комиссия любви», «нравственные пули» (письма-предупреждения на годы вперёд), вставные листы в дневники. Среди них — разбор сочинения через стихотворение одноклассника, где эталоном становится живое слово равного; поэтические пятиминутки с досочинением, тренирующие эмпатию; фотолетопись со скрытой камерой, ловящая мгновения забвения маски — приём, который десятилетия спустя назовут фототерапией.
В сути, в основе его системы лежал не компромисс между коллективизмом и индивидуализмом, а отказ от самой этой дилеммы. Честных не искал «золотой середины» — он считал исходный вопрос ложным. Коллективизм требует растворения в общем, индивидуализм замыкает в себе. Своей жизнью и педагогической практикой он показал: подлинное «я» рождается только во встрече с другим, а подлинное «мы» складывается из неповторимых личностей. Его путь — не «я или мы», а «я через мы» и «мы через я».
Принципы Честных ведут к обретению внутренней свободы — к избавлению от постоянного напряжения, страха, фальши и подозрительности. Это путь от тревоги к внутренней собранности, от притворства к искренности, от одиночества в толпе к подлинным отношениям. Метафора этого пути — струна. Душа — струна. Непокой — её колебание. Встреча — резонанс. Капитуляция учителя — отпускание зажима. Ложь — фальшивый звук. Подлинность — чистое звучание. Честных не обещал лёгкости: этот путь требует мужества — потому что проще оставаться в привычной фальши, в масках, чем рискнуть быть собой.
Это умение сосредоточиться на своём истинном внутреннем мире и распознавать ложные желания, навязанные извне — то, что психотерапия сегодня называет рефлексией, а Честных называл просто: «заглянуть в себя». Такая работа — освобождение: когда человек перестаёт гнаться за чужими целями, он впервые слышит себя.
Отсюда рождается и уважение к праву другого на тайну. Оно позволяет строить отношения, в которых никто не чувствует себя обнажённым против его воли. Человек избегает двух крайностей: полной закрытости (одиночества) и насильственной близости; прокладывается путь к здоровой, постепенной, прочной близости — где доверие не требует жертвы границами.
Этот проект — попытка исследовать и проследить путь педагогической системы, которая не уложилась в рамки ни одной эпохи.
IGNIS DIALOGICUS
(Монографический проект)
Посвящаю моей супруге, Оксане Честных, достойной наследнице и живой хранительнице духа ее отца, Юрия Николаевича.
ВВЕДЕНИЕ
К читателю
Эта книга — реконструкция жизни Юрия Николаевича Честных (1924–1996). Он прожил её так, что она стала свидетельством: человек может быть собой. Его жизнь можно назвать искусством быть человеком.
И он не только сам жил этим искусством, но и создал систему действий и отношений (технология присутствия), которая помогает другим быть искренними, доверять и по-настоящему встречаться с другими.
В центре этой книги — событие, которое предлагается назвать ignis dialogicus (диалогический огонь). Это момент подлинной встречи между людьми, когда между ними, в пространстве их душ, возникает резонанс, меняющий их восприятие себя, друг друга и окружающего мира. Такое событие невозможно вызвать принудительно, но можно создать условия, в которых оно происходит чаще. Честных стремился именно к такой жизни и сознательно создавал вокруг себя эти условия. Он разработал и применял в своей работе конкретные способы для возникновения диалогического огня.
В книге описаны эти способы: система ритуалов, правил, форм общения, которые использовал Честных. Показано, как они возникали, как работали и какие результаты давали.
Ограничения и допущения
Реконструкция выполнена на основе доступных архивов: книг Честных «Путь к сердцу ученика» (Москва.Просвещение.1989) и «Открыть человека» (Москва.Просвещение.1991); поэм «Живые мертвецы» и «Письма современного Дон Кихота»; сборников «Горячая красота» и «Завидный жребий»; комедии-пародии на «Горе от ума»; «Педагогических песен»; сказки «Хрусталина»; цикла «Огонь Прометея», или «Письма дочери»; а также стихов, рассказов, писем учеников, газетных публикаций и личных свидетельств членов семьи и воспоминания учеников. Я не приписываю Честных того, чего он не говорил, но эксплицирую то, что подразумевалось в его действиях. Честных ошибался, его эксперименты иногда проваливались. Он сам фиксировал это в дневниках. Шероховатости не уменьшают его опыта — они делают его живым. Как исследователь и член семьи, я осознаю свою вовлеченность. Моя цель – не создание идеализированного памятника, а честная реконструкция.
Некоторые понятия Честных («духовное излучение», «телепатия») в данной книге рассматриваются как поэтические образы, а не как научные утверждения. Читатель, однако, может заметить, что «духовное излучение» перекликается с современными исследованиями эмоционального резонанса и эмпатической синхронизации. Но такие параллели мы будем проводить лишь там, где они действительно уместны (синхронизация сердечных ритмов, зеркальные нейроны, окситоцин), и всегда оговаривая их метафорический характер.
Настоящее издание включает биографию Честных — необходимый контекст для понимания всей его практики.
Приглашаю заглянуть в летопись его жизни, всмотреться в уникальный опыт человека, который сумел создать островок подлинности, где главной ценностью была живая, неповторимая душа человека - беспокойная, ищущая, способная к встрече. Может быть, вы узнаете в нём того, кого давно искали. Или себя.
Духовная биография
(Духовная биография в полилогах. Прелюдия)
ИСТОКИ
Юрий Николаевич Честных родился 6 августа 1924 года в Орле, в семье инженера. Он рос среди книг обширной домашней библиотеки. Семья, высоко ценившая литературу и музыку, заложила в нём глубокое уважение к знаниям и красоте.
С ранних лет решающее влияние на формирование его нравственного стержня оказала мать. Мария Владимировна обладала тем самым «зрячим сердцем» — внутренним органом духовного зрения, безошибочно отличающим добро от зла по сердечному импульсу. Её «взгляд сердца» всегда был направлен на глубинное понимание, и, будучи живым воплощением чуткости, она создавала пространство, в котором пробуждалась и крепла совесть сына. Её пример, а также безусловное принятие и вера в неповторимость стали для Юрия Николаевича первым уроком «человековедения»: он учился «видеть сердцем», наблюдая за тем, как это делает она. Не случайно среди главных качеств женщины и матери он особенно выделял способность «сохранить сердце, способное любить» — этот образ с детства стоял у него перед глазами. «Мама до последних дней была совестью моей!» — говорил он. От неё же унаследовал он привычку вести личные дневники. Материнское сердце было тем источником, из которого он всю жизнь черпал силу и к которому постоянно возвращался для проверки собственной совести.
Мария Владимировна сумела создать в доме атмосферу, где ценность любви, доброты и правды оставалась абсолютной, что требовало огромной внутренней цельности. Её безграничная нежность сочеталась с нравственной стойкостью, а сама её жизнь служила для сына нравственным камертоном. Интуитивно она применяла то, что он позже назовёт «воспитанием через доверие»: безошибочно чувствуя, когда нужно проявить твёрдость, а когда — отступить перед природной любознательностью и «ершисто-непокорным» характером мальчика, она создавала условия, в которых он сам убеждался в верности того или иного шага. По сути, роль матери в формировании педагогики Ю. Н. Честных была, возможно, больше, чем у цитируемых им классиков. Она оказалась той самой «живой водой», тем живым примером, который делает её подлинным соавтором его будущей системы. Любовь и совесть были для неё ежедневным способом существования, и этот впитанный с детства опыт «зрячего сердца» Юрий Николаевич позже перевёл на язык педагогики. Её материнство было непрерывным «духовным акушерством», методику которого он разрабатывал всю свою жизнь. Она направляла его в познании мира и самого себя.
Особую роль в его жизни сыграла младшая сестра Эльвира. Её рождение, когда Юрию было пять лет, стало для него первой школой заботы, терпения и ответственности. Общение с сестрой естественно пробудило в нём главные качества воспитателя: оберегать, помогать, учить, уступать и находить общий язык. Наблюдение за её врождёнными качествами стало бесценным опытом: видел её искреннюю любознательность и стремление к познанию.
Природную живость ума, пытливость и независимый дух разглядела и бережно взрастила первая учительница, ставшая важнейшим союзником: «С характеристикой, которую дала моим родителям… согласен, — вспоминал он. — А она, мудрый шестидесятилетний человек, увидела, что я, здоровый, бедовый, любознательный, способный, схватывающий всё на лету, круглым отличником никогда не буду, потому что из породы увлекающихся и ершисто-непокорных. Бесконечно благодарен ей, что эти стержневые качества… она не только не подавляла, а всемерно поощряла и развивала».
Наблюдения за сестрой и ранняя встреча с мудрым педагогом содержали в себе зёрна его будущего подхода к воспитанию.
Юность его была наполнена множеством увлечений: неутомимая любознательность, пытливый ум находили выражение в самых разных сферах - от медицины до техники. Он был подающим большие надежды шахматистом, стал чемпионом города среди подростков и однажды, приняв участие в сеансе одновременной игры на десяти досках, обыграл даже гроссмейстера. Занимался разными видами спорта (будучи физически сильным, овладел базовыми приёмами восточных единоборств), был «юным ворошиловским стрелком», сочинял стихи, повести и рассказы, пробовал силы в композиторском искусстве. По примеру матери вёл личные дневники, наполняя их мыслями, сомнениями и открытиями.
В 14-15 лет он запоем прочитал «Овода», «Мартина Идена», «Как закалялась сталь», «Педагогическую поэму», трилогию Горького… Уже тогда, ещё до войны, он поставил себе цель, которую упрямо выполнял всю жизнь: «ни минуты даром потерянного времени, ни минуты без самоусовершенствования, без движения вперёд — всё в жизни, и прежде всего встречи с людьми, использовать для своего развития, для лучшего понимания жизни».
Уже в восьмом-девятом классах его способность делать множество дел поражала окружающих: «...я успевал делать значительно больше других. Больше, чем мои сверстники, читал, самостоятельно и довольно основательно изучил немецкий язык, который так потом, во время войны, мне пригодился». К началу войны он уже свободно говорил на одном из немецких диалектов. Позже он вспоминал, как однажды, выполняя задание в глубоком тылу противника, переодетый в немецкую форму, заметил с товарищами приближавшийся к дому грузовик с эсэсовцами - карателей вызвал сбежавший сын хозяина. Остальные разведчики прикинулись спящими, а он сел за рояль и запел «Ich grolle nicht» Шумана. Ворвавшись в дом, командир эсэсовцев опешил: перед ним был офицер выше званием, спокойно игравший и певший. Немец оказался меломаном, завязался короткий разговор, и вскоре каратели, обругав хозяина за ложную тревогу, уехали.
А вот как он описывал широту своих увлечений: «Чем только в жизни я ни занимался и ни увлекался: техникой, медициной, точными науками, литературой, музыкой, иностранными языками, туризмом, многими видами спорта, фотографией, театром, шахматами, овладевал даже искусством гипнотизера и т. д. и т. п. Знакомые, близкие родственники и даже кое-кто из друзей меня часто упрекали: «распыляешься, ничего не достигнешь, разве можно в наш век так разбрасываться, займись чем-то одним». А я чувствовал себя счастливым от сознания, что все могу, что не от счастливой судьбы, а от меня, только от меня зависит абсолютно все». Позже свой сознательный выбор профессии разведчика он объяснял тем же: «не ждать милостей от судьбы, а решать проблему жизни и смерти самому, всегда в жизни в первую очередь надеяться на себя, верить в свои силы, изучать себя с целью найти еще не открытое и развить то, что в развитии нуждается, — без чего ты еще не такой счастливый, каким мог бы быть».
Он считал, что истинно духовный человек всегда немного вдохновенный поэт, ведь творчество - это мост между душой и миром. Весь этот поток увлечений постепенно складывался в единое целое: каждое занятие становилось гранью, в которой отражались его устремлённость и творческое отношение к жизни.
Так, ещё юнцом, он нащупал контуры того, что позже назовёт своей «Лестницей счастья»: честное трудолюбие, творческое горение и, как вершина, - умение «найти себя среди других» через бескорыстное служение. Но это была пока лишь теория, юношеская мечта. Её подлинную, огненную проверку и глубочайшее подтверждение он обрёл позже - в аду войны, где на грани жизни и смерти ему открылась та сила, что стала краеугольным камнем всей его будущей педагогики.
Трудолюбие - первый порожек крутой лестницы, ведущей к счастью, - он уверенно преодолел ещё в школе: «Спасибо матери, отдавшей меня в музыкальную школу и настоявшей, чтобы я её не бросил. Фортепиано учило меня усидчивости, бережливому отношению ко времени, пониманию, что лень — это духовная смерть. На себе убедился, что в раннем детстве все методы, даже принуждение (!), хороши, если их конечная цель — воспитание трудолюбия».
Ко второй ступени - творческой жизни - он пришёл к шестнадцати годам и прочно на ней утвердился. Это было особое отношение к жизни, о чём он говорил: «второй порожек лестницы счастья, бесспорно, — творческое начало в каждом деле, способность не только творчески работать (этого, убежден, для подлинного счастья мало!), а ТВОРЧЕСКИ ЖИТЬ. Перефразируя известные слова, скажу так: кто не творит, тот коптит, а не торит. У меня, к счастью, зуд к творчеству проснулся рано и проявлялся он во всем, даже в мелочах. Я не терпел, например, в своем классе зубрежек, органически не переваривал бездумное списывание, презирал шпаргалки и шпаргалящих, смеялся (часто в глаза, вызывая конфликты) над учителями, которые сами „шпарили“ по учебнику. Я просто не мог заставить себя в письменных работах по литературе что-то, кроме цитат, списывать, говорить не своими словами. Да, именно в школе еще интуитивно, но всё больше и больше я стал осознавать, что начало творчества — в органическом нежелании жить чужим умом, в сопротивлении этому, даже когда заставляют». В этом отказе быть «как все» уже прорастало то, что впоследствии станет его внутренним стержнем: вера в неповторимость каждого человека и в то, что эту неповторимость нужно отстаивать.
Но сама эта творческая, одухотворённая устремлённость росла из более глубокого источника. Этим источником была созидательная духовная ЛЮБОВЬ. Та любовь, которую Юрий узнал и вобрал в себя ещё в детстве - осознанная и деятельная, сердечная любовь к матери, близким, к миру и к самому познанию. Она стала для него прообразом Созидания, живым глубинным фундаментом, на котором держались все ступени его «Лестницы счастья», и одновременно - незримой осью, не дававшей этим ступеням рассыпаться.
Он рано почувствовал: такая любовь - главная сила, раскрывающая в человеке всё самое лучшее, потому что требует от него постоянного внутреннего труда. «По-настоящему любить могут только те, кто растёт, - говорил он, - а те, кто просто „коптит небо“, лишь притворяются». С юности он носил в себе девиз щедрости души: «Чем больше отдаёшь, тем больше получаешь».
Со временем этот живой опыт открылся ему с новой стороны: любовь оказалась не только нравственной и созидательной силой, но и особым способом познания. Там, где холодный рассудок лишь скользит по поверхности, любящее «зрячее сердце» проникает в самую суть - через живое, заинтересованное единение с тем, что оно стремится понять. По-настоящему услышать человека, произведение искусства, жизненную ситуацию можно только одним путём: настроиться на их неповторимое «духовное излучение» и впустить в себя этот невидимый свет - через любовь. В такие мгновения в человеке пробуждается особый внутренний взгляд. Он проницает любую броню, любые внешние условности и фальшивые маски - потому что в нём оживают три способности: зоркость художника, безошибочно видящего суть; вера наставника, прозревающего лучшее; и бесстрашная открытость друга, вступающего в живое, непредвзятое соприкосновение с тем, что перед ним. Так в его мировоззрение вошла философская глубина, и главным его убеждением стало: познание невозможно без любви.
Позже это отлилось в простой и ясный принцип: «ум, положенный в сердце». За этой формулой стоял внутренний закон, добытый всей его жизнью: любовь открывается лишь тогда, когда ясный, смиренный рассудок добровольно склоняется перед сердечной глубиной, становясь её верным слугой, а не господином. Он не раз говорил об этом как о строгой внутренней работе: ум не отбрасывается, но занимает подчинённое положение по отношению к «зрячему сердцу» - тому живому средоточию целостного, интуитивно-духовного познания, которое одно только и способно проникать в самую суть вещей. Только в этом живом союзе, когда рациональное преображено, человек перестаёт быть раздробленным на «ум» и «чувство», обретая подлинную цельность. Своё жизненное кредо - этот сплав творчества, любви и неустанного роста - он выразил в стихах, замыкающих всё в неразрывное кольцо:
Всё:
окрылённость, одухотворённость -
Клубок достоинств
весь развороши -
Рождается
из зёрнышка ВЛЮБЛЁННОСТЬ
Зародыша
величия
души.
К началу войны Юрий Николаевич чувствовал себя готовым к испытаниям: «я уже прочно стоял обеими ногами на второй ступеньке своей лестницы счастья, духовно готов к жизни-горению».
Увлечённый больше всего медициной, он планировал после окончания школы, в 1942 году, поступить в медицинский институт. Но война перечеркнула эти планы. Она началась, когда он только закончил 9 класс, и стала проверкой на прочность его юношеских идеалов, настоящей экзистенциальной «лабораторией духа», где он познал скрытые возможности человека.
ВОЙНА
Уже на трудовом фронте, когда он вместе с другими рыл траншеи и противотанковые рвы, ему довелось попасть в настоящий бой. Немцы выбросили десант при поддержке танкеток, предполагая, что там должен был быть маршал Тимошенко. Юрию удалось одной из розданных бутылок с «коктейлем Молотова» поджечь вражескую машину. Спасаясь от десанта, он затем буквально перелетел через восьмиметровый противотанковый ров, вырвавшись из ловушки, которая казалась неминуемой гибелью. Тогда он впервые ощутил невероятные резервы своего организма и понял, на что способен человек, загнанный на край.
5 августа 1943 года Орёл был освобождён. На следующий день, 6 августа, в свой день рождения, Юрий Николаевич ушёл добровольцем на фронт. В рассказе «Убийца, или Чистосердечное признание» он описал годы оккупации и службу в отдельной дивизионной разведроте.
Боевой путь прошёл на Западном (Центральном), Брянском, 1-м и 2-м Белорусских фронтах, от стрелка до командира взвода отдельной разведроты. За время войны получил пять боевых ранений, два из них - тяжёлые. В красноармейской книжке, в записи от 11.09.1944 г. указаны боевые награды: «Орден Красной Звезды», «Орден Славы III степени», медали «За отвагу» и «За боевые заслуги».
Но подлинное значение войны раскрылось для Юрия Николаевича в её напряжённой внутренней, духовной работе, которую он вёл даже на фронте. Он оставался верен своему юношескому правилу не терять ни минуты для внутреннего роста: в вещевом мешке неизменно лежали книги. В самых невероятных условиях носил и штудировал учебники по медицине, психологии, лингвистике, которые находил в разрушенных библиотеках. Через всю войну он пронёс книгу «Уроки гипноза», помогавшую справляться с естественным на войне страхом, невыдержанностью и паническим беспокойством, а также книгу о йогах, методы которых позже спасли ему жизнь.Однажды, получив тяжёлое осколочное ранение в лёгкое, Юрий Николаевич оказался перед жестоким врачебным выбором: с осколком он проживёт совсем недолго, операция же по его извлечению давала шанс продлить жизнь примерно на десять лет. Поначалу, обрадовавшись, что жить будет аж целых десять лет, он дал согласие на операцию. Но, пока он находился в госпитале, домой пришла похоронка - известие о его гибели. Мать Юрия Николаевича, Мария Владимировна, получив эту весть, от потрясения потеряла дар речи. Узнав о случившемся с матерью, он отказался от операции и срочно уехал домой. Дома он целенаправленно, с помощью дыхательных упражнений и йогических практик, помог организму запустить внутренний процесс - и осколок покрылся плотной защитной оболочкой. Он прожил с ним всю жизнь, вопреки всем медицинским прогнозам.
Свой военный опыт Юрий Николаевич превратил в инструмент глубокого нравственно-философского исследования. Его рассказы - «Несостоявшееся убийство», «Гибель Ермака», «О силе духа», «Убийца, или Чистосердечное признание» - выросли из подлинных, почти физиологически точных деталей, но каждая такая деталь поднимается у него до метафоры, до психологического портрета на фоне абсурда войны. Это исповедальное полотно, где человеческая природа проверяется на её пределе.
В «Несостоявшемся убийстве» рукопашная схватка с немецким боксёром ставит мучительный вопрос: можно ли, будучи обученным убивать, не потерять человечность? Фраза «Я, хоть и не убил его, но всё равно был его убийцей» обнажает трагический разрыв между физическим выживанием и этическим выбором. Не менее страшным предстаёт и образ капитана Ермакова из рассказа «Гибель Ермака», который символизирует трагедию власти и морального разложения: его честолюбие, жестокость и почти страстно выпестованное человеконенавистничество воплощают тип карьериста, для которого война - лишь средство самоутверждения. Его гибель от вражеского огня прочитывается как неотвратимая аллегория: слепые амбиции сами выстилают путь к самоуничтожению. Даже врождённая страсть Ермака к шахматам - страсть к контролю, к иллюзии управляемого мира - оборачивается метафорой, рушащейся под ударами реальности. Ещё более обнажённо и требовательно говорит с читателем «Убийца, или Чистосердечное признание». Здесь точка перелома - та минута, когда он впервые нарушил данный себе внутренний зарок: «ни врагов, ни своих не убивать»: «Я — убийца… обученный в разведшколе… Я дал себе зарок не убивать, но война требует иного». И вместе с тем сквозь весь рассказ пробивается свет иного утверждения: «Человеческое в человеке самой природой прочно заложено и стойко охраняется. И никакие школы расчеловечивания не способны превратить в зверя-садиста, если человек внутренне сопротивляется тому, чему его учат».
Рассказ «О силе духа» - он, к слову сказать, был написан в простой ученической тетради и адресован одному из его учеников. В нём сталкиваются два человека: сильный, ловкий разведчик и хилый паренёк-сержант с землистым лицом и печальными глазами. Во время отступления через Пинские болота под перекрёстным огнём физически крепкий боец пал духом, а слабый телом сержант, напротив, вдруг обрёл какой-то внутренний огонь: его прежде печальные глаза «будто зажглись каким-то неведомым внутренним огнём». Сержант дважды спас командира и при этом улыбался, а потом, прошитый автоматной очередью, «умер на моих коленях… без стонов, без гримас, молчаливо и мужественно, как и жил». Из самой сердцевины этой гибели рассказчик выносит мысль: «Сильными они начинали становиться с того момента, когда запрещали себе строго-настрого ныть, жаловаться, когда находили в себе мужество улыбнуться в минуту самого большого испытания». Эту способность улыбаться, сохраняя человеческое достоинство, Юрий Николаевич позже приводил в пример своим ученикам.
И всё же самым мощным, всё перевернувшим светом стала для него история спасения белорусской девушкой Олесей - она превращается в смысловую кульминацию всей его внутренней битвы за человечность.
«От большой потери крови и ошибочной дозы наркоза во время операции я - девятнадцатилетний разведчик - умирал в полевом госпитале, разбросавшем свои палатки на месте сожженного отступающими фашистами белорусского села. Мой истощенный и отравленный организм ничего не принимал: ни лекарств, ни пищи. Даже от ложки воды начинало трясти и выворачивало наизнанку. Душу мою захватила полная апатия, чуждое моему разуму и характеру примирение с неизбежностью конца…
На десятый день вынужденного голодания мне уже хотелось только одного: чтобы меня не тревожили. Как позже объяснили медики, у меня началась предсмертная летаргия: полное безразличие к жизни и упоительные многосерийные сны о самых счастливых мгновениях детства. Я чувствовал, когда меня трясли и делали уколы, слышал, когда окликали, но мозг мой, прочно настроенный на волну прошлого, приказывал не шевелиться, не отзываться, никак не реагировать на настоящее…
Казалось, уже не вырваться мне из цепких рук смерти, но вдруг в мир моих грез из еще не покинутого, но все удаляющегося реального мира ворвался взволнованный, требовательный и просящий девичий голос:
- Хлопчик, не умирай! Не умирай, даражэнькый!
Сила эмоций! Неизученный и неиспользованный, но, бесспорно, величайший резерв человечества! Ведь не содержание слов незнакомки, нет, а её неподдельная тревога пробилась через мою летаргию и вернула мне самое первостепенное для жизни - НЕПОКОЙ.
Не знаю, как внешне выглядело мое возвращение из мертвых, предполагаю, что-то жуткое, потому что моя спасительница глухо застонала, а лицо мое обожгли её горячие слезы. Я открыл, сделав для этого, помню, громадное усилие, глаза, увидел над собой голубые очи с выкатывающимися и падающими на меня бриллиантинками-слезинками и, еще находясь во власти сказочных снов детства, наивно, на полном серьезе спросил:
- Вы - фея?
- Я - Алеся, Алеся! Хлопчик, даражэнькый, прачнувся! - засветилась радостью девушка.
- Вы - слепой дождик, - почему-то пришло мне в голову, и я снова попытался закрыть глаза и перейти из временного непокоя в покой, но не тут-то было. Олеся ни на минуту не оставляла меня.
- Не трэба спать, даражэнькый! Трэба пить, есть. Иначе хваробу не побьешь. Вспомни, даражэнькый, чего тебе очень хочется? Я усе знайшлу!
И я действительно вспомнил родной дом в Орле, наш тенистый сад и янтарный мед в сотах, которым отец ранним летним утром угощал меня и сестру прямо в постели…
Задание найти мед в сожженных белорусских селах осенью было равносильно требованию снять с неба звезду, но Олеся сделала невозможное…
До сих пор не знаю: ложка ли меда, улыбка голубоглазой белорусски, с которой она смазывала медом мои потрескавшиеся губы и распухший неповоротливый язык, или все-таки возвращенный мне Олесей живительный непокой стали моей путевкой в жизнь, но я начал принимать пищу, крепнуть и вскоре вернулся в свою родную часть…
Этот неопределенный вывод сделан мною давно, в юношеском дневнике, откуда переписана эта страничка воспоминаний, а мой сегодняшний педагогический опыт дает однозначный ответ: из когтей неминуемой смерти меня вырвало Большое Сердце незнакомки Олеси (в вихре войны след её затерялся, хотя робкие попытки что-то узнать о своей спасительнице я предпринимал) - самое могучее средство благотворного воздействия людей друг на друга, подлинно живая вода, способная воскрешать…
Так вот случилось, что главный педагогический урок, мудрый совет, как преподавать и воспитывать, получил я на смертном одре от почти сказочной белорусски-феи, будто врубившей в мое сердце (даже её трепетный голос навсегда врезался в мою память!) огненные слова, ставшие моим бессменным педагогическим девизом, - «НЕ УМИРАЙ, ДАРАЖЭНЬКЫЙ!» ...»
Так «Прекрасный непокой» стал для Юрия Николаевича универсальным законом пробуждения души - вторым, духовным рождением человека. Вся его последующая педагогика вырастает из этого откровения и станет её онтологическим фундаментом: душа пробуждается только живым, сострадающим присутствием другого. И Учитель для него - тот, кто своим искренним участием способен пробить броню душевной спячки, равнодушия и эгоцентризма, вернуть душу к живому, неравнодушному бодрствованию. Пройдёт почти полвека, и другой женский голос - голос его дочери - с той же требовательной любовью бросит ему новый вызов, не дав духу угаснуть раньше, чем он выскажет себя до конца. И из этого же опыта родилось новое понимание того, что значит «найти себя среди других».
Военный опыт придал его размышлениям новое измерение, позволив осмысленно преодолеть третью ступень «Лестницы счастья» - «найти себя среди других» через «сознательный поиск, самоконтроль и саморуководство»: «На своём веку я встречал и встречаю немало трудолюбивых, настойчивых, творчески работающих людей, но не очень-то счастливых, а то и просто несчастных из-за того, что им не удалось найти себя среди других. Ошибка всех не преодолевших третью ступень лестницы счастья чаще всего в том, что они не занимаются сознательно поисками себя среди других, предоставляя судьбе и стихии царствовать там, где совершенно необходимы самоконтроль и саморуководство… В мирное время люди часто живут под одной крышей, спят в одной постели и все-таки очень далеки друг от друга…».
Война же радикально ускорила этот поиск. «На войне… сами обстоятельства помогали каждому человеку сразу или по крайней мере быстро найти себя среди других». Новобранцы были вынуждены «не на словах, а на деле спешить показать, что они могут, на что способны», а товарищи помогали «раскрыть, обнаружить их самые лучшие, сильные качества». Реальность диктовала: «один в поле не воин, сильный, боевой коллектив — самое главное твое прикрытие, твоя надежда и опора». Не было времени на раскачку - нужно было немедленно находить свое истинное место и доказывать надёжность. «Чувство боевой обстановки, готовность в любую минуту мобилизовать все свои духовные силы на выполнение ответственной задачи осталось у меня на всю жизнь и помогает прочно стоять на третьей ступеньке лестницы счастья».
Война навсегда связала его узами особого братства - тем, что рождается только перед лицом смерти. Одним из тех, кто остался жив, был разведчик Михаил Васильевич Дюкарев. Позже, в мирной жизни, оба друга, не сговариваясь, назвали сыновей именами друг друга - Юрием и Михаилом. А на подаренном томике «Евгения Онегина» Юрий Николаевич оставил четверостишие, звучащее как клятва верности:
«Друг мой, судьбу разделивший мою,
Трижды проверенный в жарком бою,
В спорах со мною искавший свой путь,
Помни, люби, не забудь.»
И когда сын Михаила Дюкарева, Юрий Михайлович, спустя десятилетия, вспоминая своё детство, написал рассказ «Мое имя», он отметил, что само его имя с малых лет было для него не просто словом, а живой нитью, связующей с человеком-легендой - другом отца.
Своему другу Юрий Николаевич посвятил стихи «Туман… туман…»:
Из фронтовой тетради, другу разведчику Михаилу Дюкареву
Туман… туман, как дым голубоватый…
Иду-бреду бесцельно, наугад,
И время вспять:
вокруг друзья-солдаты
И городов погибших горький чад…
Туман…туман…
Ты помнишь, как в разведке
Он помогал нам подползать к врагу…
Хорош туман,
когда он крепкий-крепкий!
О нём я память свято берегу.
Был жуткий бой, мы многих потеряли,
И на живых не счесть смертельных ран…
- Иван! Здавайтэс! -
нам враги кричали,
Всю ночь кричали…
А к утру - туман.
И мы пошли, плечом плеча касаясь,
Чтоб не отстали слабые в пути,
Пошли вперёд,
в тумане превращаясь
В поток, способный зло с земли смести.
И дрогнул враг, не рассмотрел в тумане,
Что наступала горстка чуть живых...
Ты помнишь, почерневшими губами
Мы целовали павших там, своих…
Туман…туман…, как дым голубоватый,
Росинки на глазах…
Пойми: воды ли, слёз?!
И мы их вытирали виновато,
Пока не видно ни земли, ни звёзд…
Туман…туман…
Страшней войны те годы,
Когда туман
застлал
глаза людей.
Диктатор Сталин
Горло сжал свободы
И уничтожил
Подлинных
Вождей.
И полз туман
По городам и сёлам,
Скрывая правду
От людей труда…
Я по глазам навеки невесёлым
Их узнаю,
Обманутых тогда…
Туман… туман...
И всё, что открылось ему на войне - безграничные резервы духа, воскрешающая сила участия, спасительность искреннего тепла, подлинность совместного поиска - стало фундаментом его жизни. Из этого опыта он вынес непоколебимую веру в человека и его скрытые духовные силы. А сердцевиной навсегда остались «непокой» и поиск «себя среди других».
СТАНОВЛЕНИЕ
После демобилизации, осенью 1945 года, Юрий Николаевич возвратился к глубокому изучению литературы, поэзии и музыки. Мирная жизнь стала для него новым, не менее напряжённым, но более энергичным этапом восхождения по его «Лестнице счастья». Его осознанность и целеустремленность не позволяли жить как все - только работать, отдыхать и встречаться с людьми. Ещё не затянулись тяжёлые ранения, а он уже бросился навёрстывать упущенное: одновременно учился на двух отделениях музыкального училища (вокальном и дирижёрско-хоровом), работал художественным руководителем в ГПТУ, руководил детским хором, преподавал пение и за один год экстерном окончил литературный факультет Орловского педагогического института. Он играл на фортепиано и обладал красивым баритональным тембром; преподаватели прочили ему карьеру на сцене Большого театра. Оставался заядлым шахматистом, писал стихи, музыку, песни, создавал вокальные ансамбли и хоры.
Орловский период I
Педагогический путь начался во второй половине 1940-х годов в орловской школе №;4. С этого момента его жизнь перестала быть только жизнью — она стала непрерывным педагогическим поиском. В 1949 году его имя появляется в воспоминании бывшей ученицы, а в 1951 «Пионерская правда» упоминала о его сводном хоре из 250 девочек и его авторском марше пионерской дружины. Он преподавал в базовой школе при Орловском пединституте, девять лет читал лекции по методике литературы в Орловском институте усовершенствования учителей и шесть лет руководил городским методическим объединением словесников. Его методические статьи публиковались в «Учительской газете» и журнале «Литература в школе».
Однако подлинный поворот — от интуитивных поисков к системной методике — произошёл в Орле под влиянием двух встреч: с наследием Аркадия Гайдара и с «диким волчонком» Славой П. Юрий Николаевич впервые по-настоящему увидел в Гайдаре не только детского писателя, сколько педагога-новатора, человека, который сознательно «отлучил» взрослых от участия в делах тимуровцев, доверив подросткам решение сложных воспитательных задач. Гайдар напоминал: дети всегда занимались и будут заниматься взаимовоспитанием, а детская среда — главный полигон. Где нет места деспотическому вмешательству взрослых. Из этого выросло убеждение, лёгшее в основу всей последующей системы: каждый ребёнок — не только воспитанник, но уже и воспитатель. И задача учителя — не становиться плотиной на пути лавины юнцов, рвущихся к самоутверждению, а встать во главе потока и вести. Он назвал это «педагогическим воспитанием» (воспитание в учениках способности быть воспитателями). «Постоянно убеждаюсь: это надёжные и выносливые плечи, — писал он позже. — Из всех способностей, которыми природа щедро награждает детей, ближе всего к поверхности и легче всего поддаются «разработке» именно педагогические». Гайдаровское доверие стало для него онтологическим принципом.
Решающей проверкой этого принципа стала история 12-летнего Славы П. — «дикого волчонка». Озлобленный, одинокий мальчишка. Класс отверг его ещё в младших классах, в пионеры не приняли, поручений не давали. Он дрался, грубил. Все привычные приёмы разбивались о его «непробиваемость». Мать плакала, школа только усиливала наказания. Честных присмотрелся и увидел другое: во дворе Слава постоянно играл с малышами, верховодил, заступался. Родители нередко просили его присмотреть за детьми. «На Славе тогда и решил я проверить такое педагогическое лекарство, как доверие», — вспоминал он.
Он попросил мальчика помочь заболевшей отличнице Люде Д., настроив и её, и её родителей на роль послушных учеников. Результат превзошёл ожидания. Слава подтянулся, преобразился: его приняли в пионеры, выбрали звеньевым, а потом он стал лучшим пионервожатым школы. «Его не смущало, что из всех «мужчин» школы в вожатые пошёл он один и что смотреть на него (на этого «ненормального») приходили даже из других школ…».
Но не менее важным оказалось перерождение Люды. Из избалованной, капризной, эгоистичной единственной дочери она превратилась в «совесть класса» — строгую, принципиальную, отзывчивую. Она выбрала профессию учителя и уже на школьной скамье готовила себя к профессии учителя. Это было открытие, перевернувшее все прежние представления о воспитании. Доверие — мощнейший инструмент, работающий в обе стороны: оно возвышает и того, кому доверяют, и того, кто доверяет.
Но был в орловские годы и другой урок — более болезненный, который сам Честных назовёт «педагогическим стыдом». Благодаря ему в дальнейшем он полностью перестроит свою методику, сделав сочинения исповедальными, личностными, адресованными «самому себе».
В начале пятидесятых, работая в базовой школе при Орловском пединституте, он искренне верил: если ученик пересказывает чужие мысли своими словами — это и есть творчество. Он даже гордился своими «хитрыми» компиляциями — сочинениями, где ловко, без дословного списывания, но чужим умом говорили о классиках. Коллеги хвалили. Родители просили почитать. Так Честных собрал лучшие работы в сборник «образцовых сочинений». Красиво оформил, снабдил фотографиями авторов. Успех был полный. А потом случилось то, что перевернуло всё. На вступительных экзаменах в Орловский пединститут (учителей базовой школы привлекали к приёму) он вдруг обнаружил три сочинения на одну тему… из своего же сборника. Слово в слово. Абитуриенты добросовестно выучили наизусть «образцовые» работы его выпускников. Он похолодел. Понял: он не учил мыслить — он учил изощрённо пересказывать. Как он вспоминал позже: «До сих пор стыдно за тот вред, который я наносил… особенно самым добросовестно-старательным из них, тем, кто под моим влиянием и нажимом отказывался от открытого списывания и под моим руководством осваивал страшное искусство „хитрых“ компиляций. Да-да, стопроцентные компиляции… куда безвреднее этих самых „хитрых“, т. е. таких, когда своими словами ловко пересказываются чужие мысли статей учебников, журналов и газет, лекций учителя. Именно такие компиляции, если они к тому же одобряются-поощряются, опаснее всего, потому что неверно ориентируют детей в отношении творчества, учат жить по готовым рецептам (по сути, духовному иждивенчеству и лицемерию!)…». «Страшно вспомнить, — вспоминал он, — как долго я принимал черное за белое». Этот стыд — за свой сборник, за экзаменационные работы, списанные с него, — стал его вторым рождением как учителя литературы.
Уроки литературы осмыслялись им как «предмет личного мышления», где главное — пробуждение собственного мнения. «Если преподавание любого предмета нельзя строить по формуле "заучи — повтори — перескажи", — рассуждал он, — то такой подход к литературе тем более абсурден: литература в школе — это единственный предмет личного мышления». Учитель не глашатай бесспорных истин, а трижды посредник: между писателем и читателями, между спорящими критиками, между полемизирующими учениками. Он не должен навязывать, а будить — мысль, спор, живой нерв. Он ценил «прекрасный непокой» — спонтанные всплески чувств, нарушение поурочного плана, живую ошибку мнений.
В своём педагогическом дневнике, который он называл «надёжным компасом в педагогическом океане», Честных фиксировал и другое явление. Внешнее послушание учеников часто оборачивается внутренним сопротивлением. Они надевают маску согласия, чтобы избежать наказания, но в душе остаются глухи к воспитанию. Эту форму приспособленчества он назвал «психологической мимикрией»: «маска двуликого Януса, пользоваться которой мы, воспитатели, сами толкаем школьников, смягчает удар по личности, но это не безобидная карнавальная маскировка. Если к тому же ещё и в семье, и в детских уличных компаниях двуликость — норма жизни, эта коварная маска может прирасти навечно». Всё это подводило его к мысли о необходимости открытого диалога.
В 1959 году Честных выпустил свой первый класс — X «Б», с которым вёл «Исповедальную летопись» — дневник совместного роста. Толчком стал эмоциональный взрыв на уроке литературы, вызванный его собственным признанием в ненависти к «оскорблению недоверием» — так он называл систему тотальной проверки дневников, еженедельных отчётов перед родителями и учителями, когда ребёнку с первых дней внушали, что ему нельзя верить, когда школа часто учит детей ловко «плавать в атмосфере страха» и спокойно «тонуть в приспособленчестве, взаимном недоверии, узаконенной школьной игре с учителями в сыщиков-жуликов». Против этого унизительного принципа Честных строил педагогику, построенную на уважении и опережающем доверии. Ученики публиковали в общем альбоме ответы учителю, и летопись быстро стала центром духовной жизни. Однако эта попытка сделать дневник коллективным инструментом — своего рода «антиучительским кондуитом» — натолкнулась на ожесточённое сопротивление коллег и администрации. Дневник изымали. Ученик Саша, прозванный «Робин Гудом», даже пробирался в кабинет директора через форточку, чтобы выкрасть его. Вспоминая первый опыт ведения Летописи, Честных объяснил: «Защитить себя, доказать педагогическую значимость своего новаторства я тогда не смог, не хватило знаний и опыта, и эксперимент затрещал по швам».
Спустя десятилетия, на встрече выпускников — уже в 1984 году, когда Честных работал в Навле, — выяснилось, что орловская летопись давно сгорела при пожаре. Но её содержание сохранилось в живой памяти. Александр П., тот самый «Робин Гуд», через четверть века помнил многие отрывки наизусть и без запинок читал их перед изумлёнными одноклассниками.
Орловский период остался временем плодотворного поиска пути. Честных ещё не владел системной технологией, но уже сформулировал ядро: ученик — субъект нравственного выбора, а не объект административного контроля. Самым убедительным подтверждением жизнеспособности ставки на доверие стала встреча через двадцать пять лет: выпускники орловского X «Б» 1959 года собрались все до одного, и главным итогом прозвучало: «Среди нас не было, нет и никогда не будет ни одного торгаша совестью». Орловские уроки - фундамент, на котором позже выстроилась вся его педагогика.
Сибирский период II (1963–1978)
Этот период стал временем педагогического становления и расцвета его организаторского дарования. Уже в 1963 году в газете «Ленинское знамя» вышла статья «Учитель-новатор» о его необычных уроках литературы. Руководил Домами пионеров в Слюдянке и Иркутске, клубом «Строитель» в Шелехове, повсюду создавая хоры, радиостудии, кружки. В Слюдянке — хор из 180 детей, в Шелехове — хор мальчиков из 90 человек, а в Усолье-Сибирском, в школе №3, в каждом классе были свои вокальные ансамбли с именами: «Ивушка», «Алые паруса», «Улыбка», «Родничок», плюс хор преподавателей.
Тогда же он всерьёз увлёкся фотографией: сам снимал школьную жизнь — учеников, учителей, события, часами просиживал за проявкой плёнок и печатью, а почти все снимки раздаривал. Эта привычка сохранится и в брянский период, когда фотографии станут неотъемлемой частью Летописи.
Строчки из его песни «Так в Слюдянке день начинается: барабаны с утра гремят», исполненной в те далёкие времена на конкурсе хоровых коллективов, облетели почти весь Советский Союз. А писатель Сергей Кретов-Ольхонский сохранил строки из другой его песни, об Иркутске:
От вокзала вдоль причалов
Разбежались огоньки.
Древний город величаво
Смотрит в зеркало реки...
От вокзала вдоль причалов
Весь в огнях Иркутск ночной.
Я тебя побеспокою
Тихой песней, город мой.
Позже планировались даже гастроли в Японию, но из-за инцидента с самолётом их отменили. Уроки вокала он превратил в школу раскрепощения души: учил «петь сердцем», выдыхая самое сокровенное. Как вокальный педагог он подготовил учеников к поступлению в консерватории Москвы, Ленинграда и Новосибирска. В те же годы, в 60-е, его разыскали в Сибири с предложением службы во внешней разведке. Он ответил отказом, выбрав педагогический путь.
В сибирский период его жизни родились «контрольные для себя» - сочинения-исповеди под музыку Чайковского, Бетховена, Грига в полумраке, с закрытыми глазами. Их можно было не сдавать, оценка ставилась только за искренность. Этот простой приём разрушал скованность, порождая искренность принципиально иного уровня. Юрий Николаевич всё более активно использовал музыку как инструмент раскрепощения эмоциональной памяти, позволяя ученикам заглянуть в себя несравненно глубже. «Сочинения-исповеди, - запишет он позже, - помогают фиксировать тончайшую гармонию ума и чувств». Музыка служила своего рода терапевтическим ключом - помогала снять внутренние зажимы, преодолеть психологическую защиту, которая обычно мешает подростку быть откровенным даже с самим собой. Это и внешний стимул для воображения, и целенаправленная подготовка к рефлексии, к честному разговору с собственной душой.
Также рождалась и оттачивалась техника «эмоциональных вступлений» — поиск мостика «от сердца к сердцу» через личное откровение, интонацию, музыкальную фразу. Он начинал урок не с программы, а с вопроса, который волновал его самого, или с короткого рассказа о своём сомнении, или с нескольких тактов бетховенской сонаты. «Первый аккорд одного, а то и ряда уроков! От его чистоты, точного соответствия учительскому воспитательскому замыслу и духовной тональности зависит так много, что, право, не стоит жалеть времени и сил на его поиски и выстраивание», — запишет он позже.
Он постепенно переходил от «дневника событий» к «дневнику состояний», фиксируя уже не столько факты, сколько внутренний мир ученика. Литература окончательно утвердилась в его сознании как «предмет личного мышления». Он сформулировал новую цель уроков — помогать человеку понимать себя, поднимать веру в себя, развивать стремление к истине. Занятия строились на споре и пробуждении собственного мнения.
В конце 70-х он отказался от предложенной работы на центральном телевидении, предпочтя живое общение с учениками. Вместо Московской квартиры на Калининском проспекте, с семьей переехал в Навлю, Брянскую область. В эту же пору завязалась интенсивная переписка с педагогами-новаторами, проходили встречи с министром просвещения. Особенно жаркие споры у него были с Евгением Николаевичем Ильиным. Ильин предлагал переложить проверку тетрадей на учеников, чтобы высвободить время учителя. Юрий Николаевич возражал: это не экономия времени, а «духовное самообслуживание», которое разрушает доверие. Учитель потому и учитель, что он читает каждое сочинение, вглядывается в каждую строчку – иначе зачем он? Этот спор так и остался незавершённым, но для Юрия Николаевича он стал лишним подтверждением того, что никакие методические хитрости не заменят живого, ответственного присутствия взрослого рядом с ребёнком.
Так, на подъёме, начался брянский период (1978–1996), в котором его жизненная философия обрела наиболее полное выражение в повседневной школьной практике.
Брянский период III (1978–1980)
В Навле, взяв самый, пожалуй, трудный класс за всю свою карьеру - сборный 9-й «А», куда собрали проблемных подростков со всего района, а учителя отказывались вести уроки без дежурства родителей. В этот период педагогика доверия обрела свою полную силу. Перелом произошёл на первых же сельхозработах, когда класс встретил нового руководителя забастовкой. Вместо привычной «административной палки» Честных поступил иначе: он прочитал воспитанникам страницы своего личного педагогического дневника, обнажив сомнения, наблюдения и надежды. Это произвело настоящий нравственный переворот. Класс сам предложил соревнование, выбрал бригадиров и без всякого надсмотрщика доказал, что способен на ударный труд.
Так формула «опека через доверие» - принцип, который Честных интуитивно нащупывал ещё в Орле (в истории со Славой П., когда доверие вместо наказания дало нравственный поворот), получила в Навле системное оформление и стала стержнем всей педагогики. По жребию появился первый летописец - Сергей О., чья запись открыла Летопись жизни класса. В отличие от орловского опыта 1950-х, когда открытый дневник был запрещён, здесь Летопись получила легальный статус и неожиданную поддержку родителей.
Честных создал в классе фотокружок и сам много снимал. Он обладал редким умением фиксировать неповторимые, естественные выражения лиц. Те, что рождаются в живом разговоре, в споре, в минуту задумчивости. Он часто снимал «скрытой камерой», чтобы поймать мгновение, когда ученик забывает о фотографе и остаётся самим собой. Эти снимки потом иллюстрировали Летопись, становясь зримым подтверждением «духовных портретов» учеников. Умение видеть кадр, ловить неповторимое выражение, а затем дарить снимки — всё это шло из сибирской привычки, где он почти каждую свободную минуту проводил в импровизированной тёмной комнате, проявляя плёнки повседневной жизни школы, походов, лиц учеников. Из гонимого прежде документа Летопись превратилась в легальную, ежедневную, коллективную площадку, отражающую не только успехи, но и духовные состояния, конфликты, промахи.
Юрий Николаевич сделал открытыми свои педагогические характеристики на каждого ученика, предлагая классу «дорисовать портрет» - характеристика стала нравственным компасом. Он публиковал в Летописи и свои «педагогические этюды», где анализировал и собственные ошибки и ошибки коллег. Один из самых ярких — этюд «Обнажаются корни зла», написанный после конфликта с учительницей биологии, которую ученики считали «злой» и уроки которой называли «каторгой». Честных описал урок под иным углом: «А. Д. пришла на урок как на праздник. Праздник любви к своему предмету и к вам. Сомневаетесь? Давайте разберёмся». Он сумел показать, что за внешней суровостью учительницы скрывалась требовательная, но по-своему материнская забота. Этюд читали вслух, обсуждали. Класс постепенно изменил своё отношение. Так Честных превратил конфликт в урок любви, наглядно доказав, что открытая педагогика возможна не только в отношениях с учениками, но и в анализе работы самого учителя.
Там же, в Навле, произошёл ещё один примечательный эпизод, связанный с экраном успеваемости. В школе существовала практика вывешивать в зале «экраны» с оценками каждого ученика — к родительским собраниям, к отчётным сборам. Девочки из VI «Б» (того самого, который Честных вёл с 1980 по 1985 год) наотрез отказались рисовать такие экраны. «Это оскорбиловка и несправедлиловка», — заявили они. Их вызвали «на ковёр» к завучу, угрожали двойками по поведению, исключением из пионеров. Но они не сдались. Они говорили, что оценки часто необъективны, что учителя ставят их «под горячую руку», что унизительно выставлять напоказ чужие неудачи.
Администрация отступила, и Честных назвал этот бунт «уроком действенной любви». В дневнике он записал: «Руководимые душевным порывом бунтовщицы как бы вручили мне готовый педагогический вывод: назначение уроков любви — сначала разбудить сердца воспитанников, а затем, всячески препятствуя их желанию "понежиться", всеми силами добиваться, чтобы они захотели стать деятельными, умно-зрячими». Эпизод с экраном стал для него символом перехода от словесного воспитания к поступку, от контроля к доверию.
Появились и «Вечера открытой души» (ВОДы) - внеурочные беседы. Поначалу они могли показаться хаотичными: ни чёткой темы, ни цели, разговор перескакивал с пятого на десятое. Однако эта непредсказуемость и возможность высказать любую, даже смутную мысль оказались для подростков жизненно необходимы. Со временем выработались неписаные, но строго соблюдавшиеся правила: отвечая - смотреть в глаза, спрашивая - демонстрировать дружелюбие, говорящего не перебивать, помогать ему высказаться и - главное - никогда, ни при каких обстоятельствах не оскорблять недоверием.
Воспитывался и «биархат» – не просто равноправие, а полноправие мужского и женского начал, полное раскрытие лучших сторон мужской и женской природы, борьба с ложным стыдом, воспитание рыцарства и женственности как двух взаимодополняющих качеств.
Когда отрывки Летописи были опубликованы в «Брянском рабочем» (1979/80 учебный год), реакция коллег оказалась бурной: «Да кто вам разрешил такие эксперименты! Как вы смеете подрывать авторитет учителей!» Но газетные публикации неожиданно получили мощную поддержку родителей. Там же, в Навле, в 1980 году он проявил и другую свою черту: готовность биться за каждого ученика. Когда его выпускницу захотели лишить золотой медали из-за надуманных претензий, он в разгар Олимпийских игр уехал в Москву, добился справедливости и вернулся с твёрдым решением - медаль вручить. Для него защита прав воспитанника была так же естественна, как дыхание.
Брянский период IV (1980–1985)
В 1980 году он взял самый младший класс — VI «Б» — и не выпускал его из рук пять лет, до 1985-го. Этот период он называл своим «звёздным педагогическим часом». Прежние приёмы и открытия наконец сплелись в единую ткань — всё заработало само собой, дополняя друг друга. Педагог перешёл к самому главному: стал программировать и проектировать личность каждого ученика. Шесть направлений — развитие речи, мотивация, успеваемость, литература, музыка, русский язык — слились в одну технологию духовного раскрепощения. Урок превратился в «беспрерывное духовное общение».
Осмысливая психологию своих шестиклассников, Честных пришёл к умозаключению, ставшему его педагогическим компасом: «у них, л ю д е й ч у в с т в а, «ХОЧЕТСЯ» даже не конфликтует с «НАДО» — оно его полностью подавляет». Это умозаключение привело его к подсказанному Гайдаром пути «ступеньки увлечённости» — от «интересно» к «хочется», затем к «очень хочется», «страстно хочется» и, наконец, к «жить не могу». Педагог находил в каждом ученике его стержень — главное качество — и создавал условия, чтобы оно росло. Этому служило «нравственное опережение»: в открытых характеристиках и стихотворных посвящениях он видел ученика не таким, какой он есть, а каким может стать, и обращался к нему как к уже растущему человеку.
Ежегодные стихотворные посвящения в день рождения стали уникальным инструментом. Честных дарил каждому ученику книгу со стихами, которые были его нравственным портретом, где намечалось будущее и ставилась конкретная духовная задача. Позже он ввёл «поэтические пятиминутки»: читал стих с пропусками, а класс досочинял - тренировка эмпатии и чувства языка.
Системное применение «контрольных для себя» - сочинений-исповедей, которые можно было не сдавать учителю, - стало обязательным элементом раскрепощения. Под воздействием классической музыки даже самый, казалось бы, «серенький» класс вдруг превращался в коллектив поэтов и художников, готовых от потребления красоты перейти к её созданию. Вокальные ансамбли «Родничок», «Смешинка», «Мушкетеры» исполняли песни, сочинённые Честных вместе с классом. Так родились, например, «Дорога в юность», вальс выпускников «Друзей не забудь» - кульминационный синтез поэзии, музыки, коллективного творчества и нравственного компаса.
Честных целенаправленно превращал класс в семью. Он приглашал родителей на собрания, где читали Летопись, обсуждали характеристики, выступали школьные ансамбли; дни рождения родителей тоже отмечали в классе. Всё это разрушало привычный барьер между школой и семьёй. Родители писали в Летопись рецензии и постепенно становились соавторами воспитательного процесса.
Духовная связь не прерывалась и после выпуска. Выпускники продолжали вести коллективный дневник, задавать друг другу вопросы, делиться прозрениями. Так сформировалась фигура «вечного комсорга» – Игоря Ч., который, по словам Честных, остался на своём посту и после школы, считая само собой разумеющейся ответственность за судьбу каждого бывшего одноклассника. Центральной метафорой их переписки стали «нравственные пули» – прямые, жёсткие, исповедальные письма-предупреждения, требующие от адресата честного нравственного выбора.
Брянский период V (1985–1996)
В Кокино (Академгородок), уже на пенсии, Юрий Николаевич работал внештатным корреспондентом газеты «Брянский рабочий», вёл факультатив журналистики в БСХА, а главное - осмысливал пережитое. Итогом стали две книги, изданные «Просвещением»: «Путь к сердцу ученика» (1989) и «Открыть человека» (1991). Третью – «Поделись неповторимостью» - он закончить не успел. Но он оставил стихи, прозу и музыку. Поэма «Живые мертвецы» — о людях, утративших способность любить и сомневаться. Роман в стихах «Письма современного Дон Кихота» — о том, как оставаться собой, когда все вокруг приспосабливаются, и о правде как жизненной позиции в мире, где ложь стала нормой. Сборники «Горячая красота», «Завидный жребий». Комедия-пародия на «Горе от ума», «Педагогические песни», романсы и фортепианные пьесы. И сказка «Хрусталина».
Конец 80-х – начало 90-х стали временем, когда его философская система обрела окончательную глубину и нашла своё наиболее полное выражение в поэзии. Это был и период активной общественной деятельности: в те годы он знакомился и общался с видными деятелями, среди которых были Юрий Власов и Андрей Сахаров. В начале 90-х, после встречи с Роланом Быковым, они задумали фильм о трагической судьбе затравленного в школе брянского подростка; закончить сценарий помешали болезнь и смерть Юрия Николаевича. Мечтал он и о «Школе будущего» в Подмосковье. Многое осталось невоплощённым, но он без остатка посвятил свою жизнь людям.
В эти же годы возник и итоговый диалог, ставший его духовным завещанием. Ключевой поворот совершился благодаря письму дочери Оксаны. Узнав о тяжести его заболевания, она потребовала: «Ты должен доказать, что дух сильнее тела… Если ты не напишешь главную книгу своей жизни, Я СЕБЕ ЭТОГО НИКОГДА НЕ ПРОЩУ». С этого момента их прежние отношения — наставник и ученица, отец и дочь — сменились равным диалогом, в котором оба росли. Дочь стала вдохновительницей и соавтором. И сам Юрий Николаевич признавал: «эта книга пишется под твоим руководством». Так возник цикл исповедальных писем «Огонь Прометея, или Письма дочери», ставший – вместе с философской поэзией тех лет – его подлинным духовным завещанием.
В этом диалоге он сформулировал свои главные поэтические и философские прозрения: о «духовном излучении», о «зрячем сердце», о неповторимости как даре, о «прекрасном непокое» как пульсе души, о «каплях дождя» (ценность незаметного вклада), о прогнозе перехода к психологии как науке-лидере, о космической антропологии («Мы – дети звёзд»), о вегетарианстве и экологии духа. Педагогика Честных превратилась в жизненную стратегию «открытия человека». Учитель стал хранителем нравственного стержня эпохи, а его метод – непрерывным диалогом поколений. «Открытость до донышка» стала его жизненной позицией.
Он ясно видел, что его метод готовит к «Веку Человека», где искренность и чистота излучения станут условием выживания. Критика современников за «эзотерику» и «вегетарианство» отражала непонимание глубинной экологии духа, которую он интуитивно прозревал. Наследие воспринималось им как необходимость сохранения человеческого в человеке перед лицом духовной энтропии.
Этот диалог замкнул круг его судьбы: та же сила любящего, требовательного участия, которая когда-то голосом белорусской девушки Олеси — «Не умирай, даражэнькый!» — вырвала его из предсмертной летаргии, теперь, голосом дочери, побудила к предельному акту самореализации. Дочь стала той самой живой нитью, которая не дала духу угаснуть раньше, чем он успел высказать себя до конца.
В том разговоре с дочерью Честных пережил ту зрелую любовь, которую прежде он дарил другим, а теперь получил от дочери — как равный от равной. Любовь, где двое не сливаются в одно целое, теряя себя, а настраиваются друг на друга, как два отдельных, чистых звука, образующих созвучие. Где нет желания мягко направлять или властвовать — есть только готовность встречаться на равных.
И такое превращение – когда отцовская нежность вызревает в дружеское событие – он считал высшей формой близости.
«Не предавал, не пресмыкался, прожил достойно, без круть-верть.
Как и должно быть, надорвался, теперь достойно б умереть...»
Ты, милая, почувствовала, что это не шутка, и в душу твою ворвалась поэзия:
«Не предавал, не пресмыкался, живу достойно, без круть-верть!
И надрываясь, не сдавался, и так же жить я буду впредь!»
+++
В следующих частях работы будут последовательно развёрнуты темы, каждая из которых могла бы стать отдельным исследованием.
Материалы будут написаны в жанре полифонического эссе-фуги. Это означает, что в каждом эссе могут звучать несколько независимых голосов — аналитический (объясняющий), лирический (цитирующий стихи и дневники Честных), документальный (приводящий свидетельства), полемический (спорящий с оппонентами). Кроме того, некоторые эссе содержат факультативные слои — углубления, которые можно пропустить при первом чтении, но которые открывают дополнительные измерения темы. Такая форма позволяет говорить о сложном, не упрощая, и одновременно даёт читателю свободу выбирать глубину погружения.
Что такое любовь как диалогический огонь и почему влюблённость без дружбы остаётся лишь инфантильной фазой. Чем неповторимость отличается от индивидуальности и почему «поход в глубь себя» ведёт не от людей, а к ним. Как «прекрасный непокой» — пульс живой души — отличать от невротической тревоги и почему летаргия опаснее любой войны.
В чём заключается принцип взаимодополнения, который отвергает как подавление, так и слияние, и как он работает в отношениях мужчины и женщины, учителя и ученика, души и разума. Почему, уязвимость главный инструмент, и каковы её антагонисты: маска, полуправда, броня, бункер, «живой мертвец», самолжа, имитация жизни. Как нравственность становится откликом на лицо Другого, а не следованием отвлечённым правилам, и что означает императив «сила — на себя вину взваливать, слабость — на других её сваливать».
Что такое «зрячее сердце». Как дыхание, взгляд, пауза становятся участниками встречи. Каковы уникальные инструменты, созданные Честных: «капитуляция учителя», поэтические посвящения, летопись класса, вечера открытой души, игра «Взаимопонимание», комиссия любви, вставные листы в дневники, нравственные пули, послешкольная летопись и многие другие микро-приёмы, которые можно применять в любой заинтересованной группе.
Отдельное место займут эмпирические свидетельства: встречи выпускников через двадцать пять лет, письма учеников, газетные вырезки, которые подтверждают долгосрочный эффект этой практики. А затем — философский резонанс: как идеи Честных перекликаются с русской философией сердца, диалогической философией Бубера, Бахтина, Левинаса, с античной практической философией. Сравнение с мировыми педагогическими системами — от Монтессори и Вальдорфа до Френе, Нилла, кибуцев, квакеров, Макаренко, Корчака, Сухомлинского. Полемика с Кантом, Ницше, буддизмом. И наконец — честный разговор о границах системы Честных, о его ошибках и поражениях.
Всё это составит содержание последующих частей работы.
Книга не даёт никаких гарантий. Применимость описанных инструментов зависит от конкретной ситуации, личности того, кто их использует, и атмосферы в группе.
Александр ЧЖАН