Глава 3
По вагону шла проводница и спрашивала:
- Кто здесь до Бельского? Остановка всего минуту.
Я вышел в тамбур и принялся ждать. Проводница, подкидывая уголь в топку, сказала, что за месяц я первый пассажир, сходящий здесь. Соскочив на насыпь и дождавшись, пока поезд тронется, я старался прогнать остатки вагонной дремоты.
Поезд, свистнув, скрылся за поворотом, и я по полотну пошёл к видневшейся в тумане деревне. На мосту через речку остановился, глядя на спящую родину. Вспомнил, как в шестидесятых строилась эта железнодорожная ветка, соединяя Енисейск с большим миром, а мы, уже старшеклассники, ходили прогуливаться по мосту и полотну дороги.
Какое-то мистическое чувство испытал я, глядя на деревню. За прошедшую жизнь здесь изменилось всё, она стала чужой, я не ощущал к ней чувства родственности. Родиной для меня стало другое место, где я осознал себя и своё место в этой жизни.
Глядя на Бельское с моста, как с какой-то нейтральной точки, я видел всю его историю, так тесно связанную с историей большой страны.
Почти через сто лет после смерти Петрашевского, первого революционера России, сюда был сослан второй поляк – Дзержинский Ф. Э. Этот прожил в селе всего три дня и сбежал из ссылки, успев только поставить на могиле своего земляка столб с надписью «Первый революционер, замученный самодержавием».
Бабуля, у которой он квартировал, рассказывая о нём, очень сетовала:
-Ушёл идол и прихватил с собой шерстяные носки с варежками, я их для сына вязала.
А потом революция семнадцатого, гражданская, новые понятия о духовности. Однажды, приехавшая из Енисейска комсомолка в красной косынке собрала всех комсомольцев и повела рушить церковь.
В церкви тогда уже служба не велась, попа не было, и посещавшие её старушки рассказывали, что парни отказались от разборки и потихоньку смылись, а вот девушки (все в красных косынках) свалили купол, привязав к лошадям, и обрушили стену, примыкавшую к алтарю.
Новый закон разрешил жить гражданским браком, не венчаясь в церкви перед Богом, а значит, можно было разводиться, если не сошлись характерами. Коллективизация и сталинские репрессии не обошли Бельское. А лето 53-го, когда были амнистированы уголовники, уже помню я сам: выпущенные из лагерей кучки этих шакалов, руководимые отъявленными отбросами, грабили и насиловали людей в небольших деревнях и сёлах, попадавшихся им на пути. Зло в душах людей брало верх и порождало новое зло.
Все справедливые и добрые намерения, идеи и понятия зло поворачивало против человека, калеча его душу и приводя в тупик, из которого не было выхода.
........................ …………………… …………….
Лето кончалось, подходила самая невыносимая для Петрашевского пора осени. Осень приносила с собой дожди, непролазную грязь, полное бездорожье и тоску. Ещё неделю назад батюшка с Настей рекомендовали Михаила Васильевича «обчеству» учителем в школу, в которой работали сами.
Теперь у него была возможность занять свой измученный ум, статьи в журналы он больше не писал.
Последний обыск у него оставил тягостные воспоминания: жандармы перерыли всё в доме и на улице, все бумаги были изъяты. Они сваливали всё в кучу без разбора: письма от друзей, от матери, научные размышления и работы (которые потом кто-то использует как свои), переписку с редакторами газет.
Петрашевский молча смотрел на разгром в его доме, он давно смирился с этим произволом. Когда-то он сказал жандармскому ротмистру:
- Господа, неужели вы думаете, что я буду держать что-то компрометирующее меня при себе?
Щеголеватый ротмистр ответил:
- Разумеется, нет, но так положено.
Михаил Васильевич тогда понял, что в этом русском «так положено» таится великий смысл психологического воздействия – сломать, унизить, заставить человека почувствовать себя ничем, ведь и инсценировка казни была этим «так положено».
После обыска, когда уехали жандармы, прибежала Настя. Она, молча начала прибирать в доме, и эта её неназойливая жалость и участие родили в его душе спокойствие и давно утерянную жалость к себе. Ему захотелось спрятать своё лицо у неё на груди и выплакать всё, что накопилось за годы после расстрела, став куском не разбиваемого зла и ненависти ко всему человечеству.
Захотелось почувствовать себя маленьким, как в детстве, и он вспомнил, что никогда не получал от матери достаточного внимания и ласки – она была женщиной властной и жёсткой. Не зная любви в детстве, он не понимал, что это такое, и прожил жизнь без неё. Проявление любви в других людях считал признаком слабости.
А вот теперь ему захотелось быть слабым и чувствовать, что он любим. Доброта Насти разбудила в нём что-то давно заснувшее.
Снег в том году выпал рано, он устлал толстым слоем все колдобины на дорогах, замёрзшие лужи, скрыл от глаз всю неряшливость осени. Эта белизна свежего снега, обновившего всё вокруг, радовала и волновала. Михаил Васильевич смотрел, как котёнок, выпрыгнувший за порог, сунулся мордочкой в снег, не понимая, что это такое. Потом, отфыркиваясь, переступал озябшими лапками и, наконец, недовольно мяукнув, прыгнул снова в дом.
Петрашевский направился по снежному нетронутому покрывалу к школе. Вот впереди из соседнего дома – тоже цепочка свежих детских следов, и из дома напротив. Эти детские следы, как ручейки, сливались в одну общую тропу и уже утоптанной дорожкой упирались в дверь школы. Он открыл дверь, весёлый гомон детворы оглушил его.
Школа имела три класса: в одном самые маленькие, в других – постарше. Учителей было четверо: батюшка преподавал Закон Божий, Евдоким Иванович – арифметику, Настя – словесность, а Михаил Васильевич – историю древнейших времён. Дети любили его рассказы о Древней Греции, о Риме, о славянах и древней Руси.
Как-то, заинтересовавшийся рассказами своего сына о татаро-монгольском иге, в школу пришёл сельский мельник, который попросил не выгонять его и дать послушать о проклятых татарах. К этому времени в селе уже свыклись с ссыльным, и многие уважали его за образованность, хотя побаивались и не понимали, почему он смутьян.
Однажды у Михаила Васильевича снова произошёл большой разговор с батюшкой.
- Не понимаю я, батюшка, что может дать практически детям ваш предмет, Закон Божий?
- Вам, образованному человеку, стыдно говорить так, ведь любое знание полезно, а знание Библии вдвойне, ведь сказано в ней: «Не хлебом единым жив человек».
- Хорошо, будут знать дети законы, которые им даёт Бог, но ведь в жизни они не имеют силы.
Ведь в жизни совсем всё иначе: сильный обижает слабого, хитрый обманывает простака.
- Вы атеист, Михаил Васильевич (заметьте, я не говорю «безбожник», потому как считаю, что частичка Бога есть в каждом человеке). Ведь в Библии написано, что Бог есть Любовь! А скажите, часто вам попадался человек, который вообще никого и ничего не любит?
Одни любят своих детей, другие родителей, жену, невесту, даже Божью тварь – собачку или кошку. Кто-то любуется Божьим творением – цветком. И это всё в человеке - Бог. Поверьте, всё хорошее, что в нас есть, это от Бога. Вот вы учите детей любить историю нашей страны – и это в вас от Бога.
Всё, что идёт на созидание, это от Бога. Так вот мы научим детей этому созиданию, а не разрушению.
- Как вы, батюшка, ловко подвели, даже меня записали в ангелы. Если ваш Бог – любовь, то почему он сам никого не любит? Вспомните время крепостного права, когда самодур - помещик заставлял дворовых баб вскармливать грудью его борзых щенков, а жизнь крепостного ничего не стоила?
- Вы сами назвали его самодуром, таким людям не нужны Божьи заповеди, у них другой господин. Вот, по - вашему мнению, такого человека нужно лишить жизни, а чем вы будете лучше его, если поступите так же, как и он?
- Не могу я никак понять: вот мы с вами оба желаем добра нашему народу, но, как и мы разные, то и пути наши различны.
- Да, Михаил Васильевич, различны, так как мы Добро понимаем по-разному и разными путями идём к нему.
Не только работа притягивала Петрашевского к школе, он начинал понимать, что влюблён в Настю и не может представить свою жизнь без неё. Улыбаясь, утром он иногда произносил слова Пушкина: «Я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я...»
Почти каждый день после школы он провожал Настю до дома, они медленно шли улицей и разговаривали, а иногда просто молчали, и это молчание было продолжением разговора. Никогда и ни с кем он не чувствовал так себя свободно и непринуждённо, и никто его так не понимал, как Настя.
В селе привыкли видеть их вместе и воспринимали это уже как должное, бабы у колодца говорили:
- Ишь, как образованные-то влюбляются: всё на глазах ходят! А мы-то молодыми всё старались спрятаться куда-нибудь…
Ему не хотелось задумываться о том, что будет у них с Настей в будущем, о том, что он старше её и его нынешнее положение не даст ей достойной совместной жизни, а тем более его будущим детям. Он понимал, что никогда не сможет сделать Насте предложения выйти за него замуж – обрекать её на такую жизнь в ссылке он не мог. Он просто не имел права любить её.
- У меня отобраны все права, даже на любовь, - с горечью думал он. А Настя мечтала, как всякая девушка, о семье, представляла, как они с Михаилом Васильевичем будут жить вместе, будут учить чужих детей, воспитывать своих – и любовь будет царить в их доме.
продолжение http://proza.ru/2026/06/18/156