Глава 1: http://proza.ru/2026/06/19/853
Глава 2. Рецепт разобщённого бессильного общества и избирателя
В первой главе мы расстались на том, что то, что нам преподносят как демократия, — это медиадиктатура, в которой настоящие решения принимаются не на участке, а тремя контурами — деньги, медиа, спецслужбы. И что политики там — обслуживающий персонал.
Но за всем этим стоит ещё один уровень. И он — про тебя.
Дело в том, что выбор не делается в вакууме. Его делает живой человек, со своей головой, своими страхами, своим восприятием мира. И если эта голова уже искажена ещё до прихода на участок — никакая «правильная» процедура голосования это не починит. На участке ты выбираешь не из людей. Ты выбираешь из того, что у тебя в голове по поводу этих людей.
А то, что у тебя в голове, кто-то очень последовательно туда положил. Не тебе лично, не злодейским заговором. Но в твою голову — и в голову миллионов вокруг тебя — двадцать четыре часа в сутки кладут одно и то же. Эта глава про то, кто в этом виноват и как устроен сам механизм.
И спойлер: виноваты не злодеи. Виновата среда. И именно среду — а не тех, кто в ней барахтается — мы потом будем менять.
Никто не сидит в тёмной комнате
Сначала важный шаг, без которого вся глава прочитается неправильно.
То, что я сейчас опишу, не является заговором. Никакая тайная комната с злодеями не планирует, как тебе испортить восприятие мира. Большинство людей, которые в этом участвуют — журналисты, редакторы, владельцы платформ, маркетологи, рекламодатели, политтехнологи — нормальные люди. Многие из них считают, что делают хорошую работу. Кто-то даже её действительно делает.
То, что получается на выходе — общество в постоянной тревоге, разорванное на враждующие племена, не способное к общему разговору — это эмерджентное явление. Эмерджентное — значит возникающее само, из взаимодействия частей, без чьего-либо плана. Так пробка на дороге возникает без злого диспетчера. Так толпа на стадионе сама становится опасной без чьей-то команды. Так и здесь: каждый из участников играет по своим разумным правилам, а в сумме получается то, что получается.
Это важно по двум причинам. Во-первых, ты потом не будешь искать «кого-то наказать, посадить». Сажать некого — точнее, можно посадить любого, и ничего не изменится, потому что система воспроизведёт себе новых. Во-вторых, это объясняет, почему всё так трудно сломать. Бороться с заговором можно — выявил, разоблачил, посадил. С эмерджентным явлением так нельзя. Его лечат на уровне самих правил игры, не на уровне игроков.
Запомни это слово — эмерджентное. Оно ещё пригодится. А сейчас пойдём по слоям.
На чём это паразитирует
У человека в голове сидят три древних механизма — назовём их универсальные крючки захвата внимания. Они очень старые. Куда старше, чем кажется. Мы привыкли объяснять их жизнью в племени охотников-собирателей — стаями по сто-двести человек в саванне. Но на самом деле они тянутся гораздо глубже: их получили в наследство ещё наши предки, что лазали по веткам, а те — от своих, и так вглубь на сотни миллионов лет. Реакция на угрозу, деление на своих и чужих, сравнение с соседом — это не «человеческое». Это слои, надстроенные эволюцией один на другой задолго до того, как появился человек.
Первый крючок — первобытный страх. Тысячи поколений наши предки жили в среде, где новость «там, в соседней долине, на наших напали» означала жизнь или смерть. Тот, кто услышал и среагировал, выжил. Тот, кто не среагировал, погиб. Лучше выживал тот, кто вовремя замечал, что рядом ходит тигр, и понимал, что значит шорох в кустах. Эволюционно это оказалось выгоднее беспечности — и закрепилось. Поэтому в нас встроена сильнейшая преференция к информации об угрозах. Плохие новости запоминаются ярче хороших, удерживают внимание дольше, вызывают физическую реакцию — пульс, потливость, напряжение мышц. Это не «нервы». Это базовая настройка нервной системы, которая шлифовалась миллионами лет.
Второй крючок — социальное сравнение. В племени из ста человек ты должен был всё время понимать, где ты находишься в иерархии: кто выше тебя по статусу, кто ниже, кто доступен как партнёр, кто опасен как конкурент. От этого зависело, будешь ли ты есть, размножаться, выживать. Поэтому в нас встроен постоянный фоновый процесс автоматического сравнения — с любым человеком, попавшим в поле зрения.
Третий крючок — свой-чужой. Племя выживало, если умело быстро отличать своих от чужих. Чужой — потенциальный носитель болезни, потенциальный нападающий, потенциальный конкурент за ресурсы. Поэтому в нас встроена автоматическая группировка по любому признаку, который попадает в поле зрения: язык, внешность, обычаи, верования. Свой — безопасно. Чужой — настороженность.
Все три крючка были адаптивными для маленькой группы в саванне. Все три катастрофически дезадаптивны для миллиардной взаимосвязанной цивилизации с алгоритмическими лентами в кармане и телевизором в каждой квартире. И именно на них построена целая отрасль, которая называется индустрия внимания.
Эта отрасль не злая. Она просто оптимизируется. Алгоритм соцсети не получает задание «посеять рознь». Алгоритм ТВ-канала не получает задание «напугать пенсионеров». Они получают задание «максимизировать вовлечение» и «максимизировать рейтинг». А поскольку максимально удерживают внимание именно три древних крючка, алгоритм сам учится показывать то, что эти крючки задевает. Никто этого не программировал. Это эмерджентно. Это просто работает.
И вот что важно понять про эти три крючка: они не про людей.
Страх перед сигналом опасности, деление на своих и чужих, постоянное сравнение с другими — это не человеческое изобретение и даже не особенность приматов. Это базовые механизмы выживания любой жизни, которая живёт группой. Стадо срывается с места по одному сигналу тревоги. Муравьи убивают чужого по запаху. Белую ворону заклёвывают — буквально. Иерархию в курятнике учёные так и назвали: порядок клевания. Везде, где жизнь сбилась в группу, миллионы лет отбор награждал тех, кто реагирует на угрозу, держится своих и знает своё место. Кто не реагировал — не оставил потомства.
Поэтому это сидит так глубоко: это не привычка, это фундамент.
А поверх биологии надстраивается экономика — и она тоже универсальна. Где есть внимание и есть обмен, там работает одно правило: что сильнее притягивает внимание — забирает больше времени, а время — это деньги. Поэтому любой, кто живёт с внимания аудитории, рано или поздно нащупает те же три крючка и начнёт на них играть. Не потому что злодей — потому что иначе проиграет тому, кто уже начал. Это не выбор отдельного человека. Это направление, в которое сползает любая экономика внимания.
То, о чём эта книга, — возможно, касается не только человеческого общества. Биология одна, экономика одна. Если разумная социальная жизнь возникла где-то ещё — почти наверняка она прошла через те же крючки и ту же экономику внимания. Потому что это не про людей. Это про то, как вообще устроено выживание в группе и как устроен обмен. В последней главе книги мы вернёмся к мысли, что некоторые ловушки поджидают, возможно, не только нас.
Страх из телевизора
Если медиа двадцать лет рассказывают тебе про преступность, терроризм и насилие — у тебя в голове складывается картина мира, в которой всего этого столько же, сколько тебе показывают. Здравый смысл подсказывает: значит, и в реальности этого становится больше.
Реальность — обратная. И здесь я приведу несколько цифр медленно, потому что от того, поверишь ты им или нет, зависит многое дальше.
Глобальный уровень убийств в 1990 году был 6,4 на 100 000 человек. В 2023 — 5,2. Снижение почти на пятую часть за тридцать лет. В Северной Америке и Западной Европе уровень убийств снизился на 46% между 1990 и 2015 годами. В средневековой Италии уровень убийств был 70-150 на 100 000 — то есть в сто раз выше, чем сейчас (по данным криминолога Мануэля Айснера, Кембридж). Глобальный уровень самоубийств с 1990-х снизился примерно на 40%. А если отступить совсем глубоко: по ряду археологических оценок, на доисторических стоянках доля смертей со следами насилия в среднем около 15% (разброс по раскопкам — от почти нуля до 60%). Сегодня насильственные смерти — порядка 1–3% от всех. Тренд через десятки тысяч лет один: насилия становится меньше.
Смертность от терактов за последние тридцать лет сократилась примерно вдвое. От войн между государствами — за последние семьдесят лет резко снизилась. От голода — за последние сорок лет упала примерно вчетверо. Доля людей, живущих в крайней бедности, упала с почти 40% в 1990 году до менее 10% сегодня.
Если открыть статистику и посмотреть на любое крупное измерение того, насколько мир опасен — за последние 30, 50, 100 лет он стал в разы безопаснее. По любому показателю, кроме одного: ощущения людей. Ощущения людей — наоборот, чем дальше, тем хуже. Чем безопаснее мир, тем страшнее в нём кажется жить.
Это парадокс. И этот парадокс — не теория. Он измерен.
Ряд исследований фиксирует: страх перед преступностью в городах растёт даже там, где сама преступность падает. Гарвардский профессор Касс Санстейн уже двадцать лет публикует работы про probability neglect — феномен, при котором люди систематически переоценивают вероятность редких эффектных событий (теракт, нападение акулы, убийство ребёнка) и недооценивают вероятность массовых рутинных причин смерти (диабет, гипертония, ДТП). Корреляция простая: чем больше человек потребляет новостных медиа, тем хуже у него калибровка реальных вероятностей.
И теперь самое главное.
Подумай, как чувствует себя человек, у которого в голове такая картина. Он чувствует себя маленьким и слабым. Вокруг угрозы — а он один, без оружия, без опыта, без знакомых в полиции. Что ему делать?
Просить защиты. Кого? Того, кто сильнее. Государства. Политика, который пообещает «навести порядок». Сильной руки, которая всех «утихомирит».
В этом и есть ключ. Искажённая картина мира не просто делает тебя несчастным — она делает тебя управляемым. Ты сам, добровольно, идёшь искать того, кто пообещает тебя защитить. И голосуешь за него. Готов потерять в деньгах, в правах.
В обществе, где у миллионов в голове такая искажённая картина, нельзя сделать осмысленный политический выбор. Голосуют не за того, кто решает реальные проблемы. Голосуют за того, кто громче обещает справиться с воображаемыми. А воображаемая проблема не имеет реального решения — значит, после выборов недовольство не уходит, значит, на следующих выборах люди голосуют за следующего, кто ещё громче. Колесо боли.
И это и есть состояние общества, в котором тебе предлагают «свободно выбрать своего представителя».
Новость и старость
Раз уж мы об этом заговорили — короткий инструмент, который ты сможешь унести с собой из этой главы.
Большая часть того, что подаётся как «новости», новостями не является. Это старости — пересказ событий, которые с человечеством происходят веками. И каждая «старость» точно вписывается в один из трёх древних механизмов.
«Самолёт упал». Это работает на первобытный страх. Мозгу кажется, что нужно срочно узнать про опасность. Хотя самолёты падают с тех пор, как изобрели самолёты, и каждый отдельный случай для тебя статистически почти нулевая вероятность. Истинная новость про авиацию — это «за десять лет смертность на авиаперелётах снизилась в N раз». Этого ты в ленте не увидишь — потому что это не задевает крючок.
«Знаменитость развелась». Это социальное сравнение. Мозг хочет посмотреть, как живёт тот, кто наверху иерархии. Знаменитости разводятся столько же лет, сколько существуют знаменитости. Никакой новости тут нет.
«Иммигрант совершил преступление». Это свой-чужой. Эмоциональный укол по третьему крючку, чистый. Каждый день в мире миллионы иммигрантов не совершают преступлений, и каждый день в мире какие-то иммигранты их совершают. И ровно так же каждый день преступления совершают местные — просто тебе их не покажут, если ты охотнее кликаешь на сюжеты про приезжих. Лента подстраивается под тебя. Поэтому честная проверка одна — не отдельный случай, а статистика. Подача конкретного случая — это не информирование, это активация крючка.
«Политик солгал». Глубокая старость. Политики лгут как профессиональная деятельность. Это не новость, это константа.
«Где-то прошёл митинг». Митинги в этом городе уже происходили в этом году семнадцать раз.
Истинно новое — это статистика, сравнительные данные, тренды. «Смертность от ДТП в стране за десять лет упала на N процентов». «Стоимость солнечной энергии за последние пятнадцать лет упала в M раз». Это и есть настоящие новости — потому что это изменения в больших процессах, а не очередной случай из миллиона повторяющихся.
Но истинное новое редко цепляет три эволюционных крючка. Поэтому оно дорого в производстве и плохо продаётся. Поэтому его в ленте почти нет.
Различение «новость / старость» — это первый практический инструмент, который у тебя теперь есть. С этой минуты ты можешь его применять. Открыл ленту — спроси себя: то, что мне показывают, на какой из трёх крючков работает? Если просто на крючок, и за этим не стоит реальное изменение в мире — у тебя есть полное право это пролистать, не считая себя «неинформированным гражданином». Ты будешь информирован гораздо лучше большинства, если научишься этому различению.
Из ленты вырастает не настроение, а фильтр
Самое неприятное в этом всём — что лента работает не как «настроение», которое можно стряхнуть утром.
Лента работает как сенсорный фильтр.
Объясняю, что это.
У тебя в день 16 часов бодрствования. Из них значительная часть проходит в ленте или перед ТВ — потоком в голову идут заголовки, видео, чужие посты, реклама, новостные сюжеты. По отдельности — пустяки. В сумме — миллионы эмоционально окрашенных микрособытий.
И вот шесть шагов, через которые из этого вырастает сенсорный фильтр.
Шаг 1. Ты кликаешь на эмоционально окрашенный заголовок чаще, чем на нейтральный. Заголовок «В соседнем районе нашли тело» цепляет; заголовок «Стоимость литра бензина выросла на 0,3%» — нет. Это не твоя слабость. Это первый крючок работает так, как ему положено.
Шаг 2. Алгоритм запоминает, на что ты кликаешь, и подсовывает больше такого. Сначала немного, чтобы проверить. Если ты снова кликнул на «нашли тело» — то на следующий день тебе покажут «нашли тело» в другом городе, потом «полиция расследует серию убийств», потом «эксперт: волна преступности накрывает регионы». Каждый отдельный материал — реальный, не выдуманный. Но из всего, что произошло в мире за день, тебе показали именно эти.
Шаг 3. Через две-три недели лента подталкивает тебя в небольшую субкультуру — людей с похожими страхами, похожим набором тем, похожими ключевыми словами. У этой субкультуры свой словарь («волна»), свои герои (тот, кто «говорит как есть»), свои антигерои (те, кто «всё замалчивает»). Назовём это точно: субкультура страха. Дальше в книге это слово встретится не раз — поэтому ниже я остановлюсь на нём отдельно. Алгоритм поощряет тебя там оставаться, потому что там ты вовлечён.
Шаг 4. В реальном мире продолжают происходить события, которые соответствуют картине, накопленной в твоей субкультуре. Это не потому, что в реальности всё так. Это потому, что в реальности всё разное, и из этого «всего» твоя субкультура выбирает только подтверждающие фрагменты. Каждый случай реальный. В сумме они дают картину, не соответствующую статистическому распределению.
Шаг 5. Мозг работает экономно: он не различает воспоминания «я это видел в ленте» и «я этому был свидетелем». Через несколько месяцев тысячи микроэпизодов из ленты и ТВ записаны в долговременной памяти как личный опыт. Ты уверен, что «в моём городе теперь нельзя выходить вечером», хотя в реальности с твоей улицы за два года ничего не случилось. Ты опираешься не на свою улицу — ты опираешься на накопленную в голове базу.
Шаг 6. Confirmation bias делает дело окончательным. Когда ты выходишь в реальный мир, ты замечаешь только то, что подтверждает картину. Один странно одетый человек на улице — подтверждение. Один резкий разговор в магазине — подтверждение. Один заголовок в газете — подтверждение. Тысячи спокойных людей вокруг тебя — невидимы, мозг их не отмечает, потому что они не соответствуют запрошенной картине.
Через год-два жизни в таком режиме реальный мир тебе уже недоступен напрямую. Между тобой и реальностью стоит фильтр — пропускающий одни сигналы и блокирующий другие.
Это уже не убеждение. Убеждение можно изменить за разговор. Это физическое изменение в том, как твоя нервная система обрабатывает поступающую информацию. Это не лечится спором. Это не лечится статистикой. Это даже не лечится приездом в спокойный город — ты увидишь спокойный город и расценишь его как «исключение».
И всё же выход есть. Лечит не отдельная цифра — крючок сильнее любого единичного аргумента. Лечит привычка: если изо дня в день не подкармливать эти паттерны и приучать себя оценивать мир по статистике, а не по ярким случаям, нервная система постепенно перенастраивается обратно. Не сразу. Но тем же механизмом, которым её и сбили.
И вот именно с этим фильтром в голове миллионы людей приходят на выборы.
Они даже не злые
Здесь надо отдельно сказать про журналистов и блогеров — потому что любой разговор про «искажение информационной среды» обычно сводится к «давайте уволим плохих журналистов». А разговор про эмерджентность — он другой.
Журналист в современной развитой стране зарабатывает мало. По данным Bureau of Labor Statistics США за 2024 год, медианная зарплата журналиста — около 60 тысяч долларов в год. В Вашингтоне или Нью-Йорке, где сосредоточено большинство больших изданий, стартовая зарплата начинающего журналиста — около 42 тысяч долларов, при официальном прожиточном минимуме для одного взрослого в этих городах в 60+ тысяч долларов. То есть начинающий журналист в столице США структурно беднее, чем человек на минимальной зарплате в провинции.
Издания, в которых он работает, ведут жестокую борьбу за выживание. С 2000 года в США закрылось около трети газет. Число журналистских мест сократилось примерно на 33%. На то, что осталось, давит алгоритм социальных сетей и рейтинги ТВ: материал, который не цепляет крючки, никто не прочтёт; материал, который цепляет, прочтут миллионы. Поэтому редактор каждый день стоит перед выбором: точная и нудная заметка, которую посмотрят триста человек, или эмоционально окрашенный пересказ конкретного случая, который посмотрят триста тысяч.
Угадай, что он выбирает. И угадай, что выберет его конкурент.
Но есть в этом ещё один поворот, который особенно неприятен. Представь спокойного, ответственного журналиста. Он несколько лет публикует тщательно подготовленные материалы про долгосрочные тренды. Просмотры — нулевые. Никому не интересно. И вот однажды он, плюнув на принципы, делает резкий эмоциональный материал — про какого-то иммигранта, про какого-то политика, про что-то страшное в соседнем районе. И поперло. Миллион просмотров. Лайки. Комментарии. Сообщения от редактора: «отлично, давай ещё».
Что подумает этот человек? Он подумает: «значит, тема важная. Значит, людям это нужно знать. Значит, я делаю важную журналистику». Он не подумает: «значит, у людей сработал крючок свой-чужой». Он не подумает: «значит, я разогрел страх». Он искренне поверит, что нашёл свою тему.
И будет дальше копать в этом направлении. Не из злого умысла. По доказательству от просмотров.
Так среда в индустрии внимания переучивает даже честных людей. Через год такой обратной связи он будет считать себя журналистом, который «не боится говорить правду». И будет считать тех, кто его критикует, — врагами этой правды. Хотя на самом деле он стал инструментом, который разогревает крючки.
Никто из этих журналистов не злодей. Большинство — нормальные люди, многие искренне думают, что делают важную работу. Просто среда устроена так, что выживание издания и личное чувство значимости журналиста требуют играть по правилам индустрии внимания. А правила — три крючка.
Есть, кстати, отдельный механизм, о котором не любят говорить. Press junket — это формализованная практика, когда корпорации, рекламодатели, политические партии и государства организуют для журналистов поездки, мероприятия, еду и дешёвые подарки. Не миллионы. Бутылка вина к Новому году. Бесплатный обед на пресс-конференции. Доступ на закрытое мероприятие. Через год-два у журналиста в голове появляется неосознаваемая склонность не писать про этих людей слишком жёстко. Не потому что его «купили». Потому что человеку трудно бить по тем, с кем он только что обедал. И дело тут не столько в поездках — показательнее еда. Во многих странах, и тем более не в богатых США, а в тех, что победнее, журналисты идут на такие мероприятия буквально за бесплатный обед. Не потому что продажны — а потому что зарабатывают так мало, что обед уже аргумент. Это больше говорит об их нищете, чем об их совести.
В New York Times press junket формально запрещён внутренней редакционной политикой. В большинстве мировых изданий — это нормальная практика.
С блогерами всё ещё прямее. У блогера нет редактора, нет редакционной политики, нет фиксированной зарплаты. У него один источник дохода — вовлечённость аудитории. И с ним работает ровно та же логика «попёрло»: первый эмоциональный материал, который выстрелил, делает блогера. Дальше он будет копать в этом направлении, искренне веря, что нашёл «свою тему».
Поэтому подавляющее большинство популярных политических блогеров структурно едут на одном и том же топливе — на третьем крючке, свой-чужой. Они выбирают себе племя и работают на это племя. «Вот эти — наши, вот эти — враги». Один блогер служит одной субкультуре, другой — другой. Каждый из них рассказывает своей субкультуре истории, которые её разогревают. Сумма — общество, в котором две (или десять) субкультур не разговаривают друг с другом ни о чём.
Это снова не злодейство. Это естественный отбор в среде, где экономика устроена через вовлечённость. Хороший спокойный блогер, рассказывающий со статистикой про долгосрочные тренды, разоряется. Эмоционально вовлекающий блогер, играющий на своих-чужих, зарабатывает. Через несколько лет первый уходит в другую профессию, второй покупает себе дом.
И через все эти каналы — соцсети, ТВ, блогеров — в твою голову поступает картина мира. Та самая картина, с которой ты потом идёшь голосовать.
Субкультуры страха
Я обещал вернуться к этому слову — потому что оно центральное, и его важно не прочитать, а увидеть. Давай на пальцах.
Субкультура страха — это группа людей, которых лента собрала вокруг одной общей тревоги. У каждой свой враг, свой словарь, свои герои. И главное: каждая уверена, что права, а злятся все — на других таких же обычных людей, как они сами.
Смотри, как это работает.
Привитые и непривитые. Во время эпидемии один человек открывает ленту — и видит поток про опасную болезнь и про безответственных, которые отказываются защищать других. Враг — тот, кто не привился. Другой открывает свою ленту — и видит поток про то, как у него отнимают выбор, про побочки, про давление. Враг — тот, кто заставляет колоться. Оба напуганы. Оба уверены, что защищают своих. Оба видят врага в соседе по подъезду. Их не свёл разговор — их развела лента, каждого в свою субкультуру страха.
Местные и приезжие. Один видит в ленте только сюжеты про преступления приезжих — и живёт в мире, где город захватывают чужаки. Другой видит только сюжеты про травлю и нападения на приезжих — и живёт в мире, где кругом озверевшие местные. Обоим страшно. И оба по-своему правы: в каждой ленте каждый отдельный случай реальный. Но мир у них получился разный, и в каждом — свой враг.
Мужчины и женщины. Молодой парень листает ленту, где женщины обвиняют, отбирают, унижают. Девушка листает ленту, где мужчины опасны, токсичны, угрожают. Через год они не могут поговорить друг с другом на свидании — между ними уже стоят две разные субкультуры страха, и каждый видит в другом не человека, а представителя враждебного лагеря.
И апофеоз — сосед, который проголосовал не так. Высшая точка этой машины — когда враг уже не «группа», а конкретный человек. Петя с пятого этажа, с которым ты семь лет здоровался у подъезда. Он проголосовал не за того — и всё, теперь он для тебя не Петя, а «вот из-за таких всё и происходит». Лента довела дробление до предела: ты боишься и злишься уже не на далёкого чужака, а на живого человека через стенку. Который, открыв свою ленту, ровно так же боится и злится на тебя.
И вот что закрепляет каждую субкультуру намертво. У неё всегда есть свои говорящие головы — политики, блогеры, лидеры мнений, — и все они повторяют одно: «Во всём виноваты ОНИ. Не будь их — мы бы жили в раю». Они — это другая субкультура. Мигранты. Власть. Оппозиция. Запад. Традиционалисты. Список меняется, припев один. И тут самое смешное — а точнее, самое горькое: тот «ад», на который показывают пальцем, в большой части создан как раз теми, кто показывает. Те же люди, что обещают увести тебя из ада в рай, и есть один из главных производителей этого ада — потому что живут они ровно с того, что ты боишься и злишься. Перестанешь бояться — они останутся без работы.
Это и есть субкультуры страха в действии. Не «плохие люди». Хорошие, напуганные люди, которых развели по разные стороны и убедили, что спасение — в победе над соседом.
И таких линий не одна. Мужчины против женщин. Левые против правых. Привитые против непривитых. Местные против приезжих. Городские против сельских. Старые против молодых. Образованные против необразованных. Сторонники одной партии против сторонников другой — где «они» уже не оппоненты, а враги. Все эти расколы есть почти во всех развитых странах. И все они выросли в разы за последние пятнадцать-двадцать лет — ровно за тот период, когда лента и агрессивный ТВ стали главным источником картины мира. Это не совпадение.
Алгоритм — повторю ещё раз — не получал задания сеять рознь. Он получал задание удерживать внимание. А внимание лучше всего держит противостояние с враждебным племенем. Алгоритм сам это нащупал, оптимизируясь. И теперь это работает каждый день, в каждой стране, без чьего-либо плана.
И это и есть общество, которое потом приходит на выборы. Не злое — отравленное средой. Не глупое — работающее на устаревшей биологии. Не апатичное — интенсивно занятое внутренней войной по линиям, придуманным не им.
Но я же могу выйти из этого
Можешь.
И вот тут я должен сказать одну важную вещь, прежде чем кто-то начнёт ждать от этой книги советов про цифровой детокс.
Ты можешь лично выйти из ленты. Можешь удалить приложения. Поставить лимиты. Подписаться только на спокойные каналы. Читать книги. Гулять без телефона. Заниматься спортом. Жить в моменте. Это всё работает. Многие так делают, и им становится лучше.
Эта книга — не про это.
Эта книга про то, что личная гигиена внимания не складывается в общественное здоровье.
Даже если ты лично завтра удалишь все приложения и выкинешь смартфон — твой сосед останется в ленте. Твоя мама останется в ленте. Твои дети будут расти в ленте. Десятки миллионов людей в твоей стране останутся в ленте и перед ТВ. И когда наступят следующие выборы, ты — со своей очищенной головой — придёшь на участок и будешь голосовать в обществе, где у девяноста процентов взрослых на головах уже надет сенсорный фильтр.
Твоя личная очистка ничего не меняет в этом голосовании. Систему лечат на уровне системы. На уровне правил игры. На уровне того, как устроены платформы, как устроены медиа, как устроены стимулы.
И есть один ещё более неудобный момент.
С твоей стороны на этой войне — твоя воля, твоё время, твоё внимание. С другой стороны — миллиарды долларов, тысячи лучших инженеров и психологов планеты, целые корпорации, чья выручка зависит от того, насколько они смогут удержать тебя в ленте. Самые умные люди современности работают не над лекарством от рака. Они работают над тем, чтобы ты в следующую минуту нажал ещё на одну кнопку, посмотрел ещё одно видео, разозлился на ещё один заголовок.
Это не борьба голой воли против слабости. Это борьба голой воли против индустрии. И в этой войне, в одиночку, ты, скорее всего, проиграешь. Не потому что ты слабый. Потому что соотношение сил — в миллион против одного.
Этим уже пользуются
Когда у тебя в голове сидит искажённая картина мира, в которой угрозы повсюду, а вокруг враги — ты становишься выгодной целью для тех, кто хочет тебя направить.
Этим уже пользуются. Без чьего-либо общего плана — потому что у каждого свой интерес.
В медиадиктатуре политик использует это для кампании. Разогреть первобытный страх у своих сторонников — и направить его на оппонента. Чем сильнее ты боишься, тем громче будут твои аплодисменты тому, кто обещает защитить.
В автократиях — для контроля. Разобщённое общество, которое боится своих соседей, легко удержать. Если 99% твоих сил уходит на войну со своими же соседями по двору — у тебя не остаётся сил задавать вопросы тому, кто наверху.
И это новое явление. Лет 40 назад его в этом масштабе не было.
Возьми среднего человека 1985 года в развитой стране. Вечером он включал телевизор и смотрел, ориентировочно, около трёх часов. Газету просматривал пару раз в неделю, минут пятнадцать. Радио играло фоном на кухне. Активного контакта с медиа — около трёх часов в день. Остальное время мозг работал с реальным миром: люди, дорога, работа, разговоры за обедом, дети.
2024 год. Глобальное среднее — 6 часов 54 минуты в день в экране (DataReportal). В США — 7 часов 4 минуты. У подростков 13-18 лет — 8 часов 39 минут только развлечений, не считая школы (Common Sense Media). У 41% американских подростков — больше 8 часов в день. Рост за 40 лет — более чем вдвое. И раньше это были «вечера у телевизора», а сегодня смартфон в кармане ловит каждую минуту: на работе, в туалете, в магазине, в постели до сна, утром перед вставанием.
И тут простая арифметика. У взрослого человека в сутках: 8 часов сна, 8-9 часов работы и дороги, 2-3 часа на еду и быт. Остаётся 4-5 часов «своих». И в эти 4-5 часов сегодня впихнуты 7 часов экранов. Это уже не «дополнение к жизни». Это замещение жизни — экран съел часть сна, часть работы, часть быта. Он не помещается в свободное время. Его больше, чем свободного времени.
Параллельно растут цифры психических расстройств. У американских подростков доля тех, кто сообщает о «постоянных чувствах грусти и безнадёжности», выросла с 30% в 2013 году до 40% в 2023 — за десять лет (CDC Youth Risk Behavior Survey). У девочек — 53%. Самоубийства среди молодёжи 10-24 лет — +56% за 2014-2024 (CDC). Депрессия у взрослых США — с 18,5% в 2019 до 21,4% в 2022. Тревожные расстройства — с 15,6% до 18,2% за тот же период. 32,2% американцев 18-25 лет имели психическое заболевание в 2024 году (NAMI). Назначения антидепрессантов выросли в США на 400% с начала 1990-х до середины 2000-х (NCHS), и продолжают расти. 82% работников в риске выгорания на начало 2025 года.
Это связано. Не «коррелирует на бумаге» — связано напрямую через биологию.
Помнишь те три древних крючка из начала главы? Они были настроены под среду, где ты живёшь в стае из ста человек и сталкиваешься с реальной угрозой примерно раз в месяц. Мозг устроен так, что то, что он видит часто, он считает окружающей реальностью. Это не «думает». Это биологически реагирует так. Стресс, кортизол, бессонница, тревога — твоя нервная система готовится к опасностям, которые она «видит».
Сегодня мозг среднего человека видит угрозы, врагов и катастрофы не раз в месяц, а каждые две минуты — потому что лента и ТВ так устроены. И мозг, реагируя так, как он умеет, считает, что ты живёшь в логове зверей. Семь часов в день. Каждый день. Годами.
А когда ты выходишь в реальный мир — ты получаешь этому подтверждения. Не потому что мир такой. А потому что у тебя в голове уже установлен фильтр, который ищет угрозы, и он их находит. Один странно одетый человек на улице. Один резкий разговор в магазине. Один заголовок в газете. Тысячи спокойных людей вокруг — невидимы, мозг их не отмечает. Картина замыкается сама на себя.
Поэтому ты тревожен, не высыпаешься, не доверяешь соседу, чувствуешь, что мир разваливается. Это не «у тебя характер такой». Это нормальная биологическая реакция нервной системы на ту медийную среду, в которой она находится.
И есть ещё одно следствие, которое редко связывают с этой картиной — а связано оно напрямую.
Свободы слова за последние двадцать лет стало в разы меньше. И это не только в автократиях, где её душат прямо. В медиадиктатуре — тоже. По данным опроса CATO Institute / YouGov, 62% американцев в 2020 году боялись высказывать свои политические взгляды (в 2017 было 58%). И страх этот межпартийный: 52% демократов, 59% независимых, 77% республиканцев. Около трети американцев всех политических взглядов боятся, что их мнение может стоить им работы или карьеры. По данным исследования 2022 года, в 3-4 раза больше американцев сегодня говорят, что не чувствуют свободы высказываться, чем во времена маккартизма 1950-х. Аналогичные тренды зафиксированы в Германии, Швеции и других странах.
Это не результат «новой этики», «либеральной диктатуры» или «правого реванша», как любят представлять разные стороны. Это прямое следствие медийной среды, которую мы только что описали. В обществе, где миллионы людей биологически считают, что живут в логове зверей, любое неосторожное слово прочитывается как нападение. Племя на тебя обижается — племя тебя атакует. Все знают, что лучше не рисковать. Свобода молчания всем дороже свободы говорить.
Это не победа какой-то идеологии. Это усадка человеческого пространства — везде, во всех режимах, по одной и той же причине.
И именно в таком состоянии — тревожный, недоспавший, замолчавший, ощущающий, что вокруг враги — ты приходишь на выборы. И там тебе показывают двух политиков. И один из них обещает тебя защитить.
Что мы показали в этой главе
Соберём. Значительная часть того, почему люди сегодня несчастны, фрустрированы и злы друг на друга, — это не их личный изъян и не «такой народ». Это работа системы очень высокого уровня. Системы, которой раньше попросту не было в таком масштабе — она стала возможной и мощной только с развитием техники, соцсетей, международной торговли и глобального капитализма. Древние крючки были всегда. Но машины, которая круглосуточно бьёт по ним в кармане каждого человека ради внимания и денег, — раньше не существовало.
Это важно, потому что меняет адрес претензии. Бессмысленно злиться на себя за то, что ты тревожен. Бессмысленно злиться на соседа, который «повёлся». Вы оба внутри одной машины.
И есть последствие глубже прочих. В первой главе мы говорили: люди голосуют против будущего не на выборах, а отсутствием детей — рождаемость обвалилась по всему развитому миру. Теперь, разобрав эту машину, можно назвать одну из вероятных причин прямо.
Начнём с биологии — тут связь измеримая. У самок снежного зайца, когда кортизол падал от первого помёта ко второму на 52%, размер помёта вырастал на 122%, а вес потомства — на 130% (полевое исследование Sheriff, Krebs & Boonstra, 2009): меньше стресса — больше и крепче потомство, и наоборот. У крыс хронический стресс — в том числе скученность и социальная нестабильность — сбивает половой цикл, снижает овариальный резерв и уменьшает число беременностей и детёнышей (Retana-M;rquez и соавторы, 2020). Механизм древний и общий: гормон стресса кортизол подавляет половые гормоны, и организм откладывает размножение до лучших времён.
Логично, что и у человека постоянный фоновый стресс — тот самый, что весь день качают лента и медиа, — работает в ту же сторону. Прямого эксперимента на людях нет. Но есть подсказка в географии: глубже всего рождаемость провалилась там, где общество максимально «в экране» — Южная Корея (0,72 — минимум в мире), Япония, Тайвань. А самая высокая рождаемость — там, где интернета и соцсетей меньше всего: Нигер, Чад, Сомали (около 6). Оговорюсь честно: это во многом совпадает с уровнем развития в целом — доход, образование, урбанизация, — так что сам по себе это не доказательство, а намёк. Но намёк, который ложится ровно туда же, куда и биология.
И тут возникает естественный вопрос: ну хорошо, а почему это не чинят? Есть же политики, государства, выборы — почему никто не выключит эту машину? Потому что чинить её они не заинтересованы. Почему — мы подробно разберём дальше.
Больше того. В следующей главе я покажу, что современную политику на этом и строят. Это не сбой системы — это её фишка. Расколотое, напуганное, разобщённое общество — не побочный эффект. Это идеальный материал для управления. Старому как мир принципу даже есть имя: разделяй и властвуй. Как именно тебе на этом фоне продают политиков — следующая глава.
Глава 3: http://proza.ru/2026/06/19/877
Источники к главе 2
Убийства. Глобальный уровень — 6,4 на 100 000 (1990) ; около 5,2 (последние оценки); снижение почти на пятую часть за тридцать лет. В Северной Америке и Западной Европе снижение порядка 40–46% за период. IHME, Global Burden of Disease (обработка Our World in Data): https://ourworldindata.org/grapher/homicide-rate ; UNODC, Global Study on Homicide 2023:
Доисторическое насилие. Доля смертей со следами насилия на доисторических стоянках — в среднем около 15% (оценка дискуссионная, разброс по раскопкам велик); сегодня — порядка 1–3%. Our World in Data (по Keeley 1996, Pinker 2011, Walker & Bailey 2013):
Снижение насилия в целом. Теракты, межгосударственные войны, смертность от голода — долгосрочное снижение за десятилетия. Our World in Data (Terrorism; War & Peace; Famines); UCDP/PRIO Armed Conflict.
Страх при падающей преступности. Страх перед преступностью растёт даже там, где сама преступность снижается. Prieto Curiel и соавторы, 2017–2018.
Зарплата журналиста. Медианная — около 60 тыс. долларов в год (США). U.S. Bureau of Labor Statistics, OEWS (News Analysts, Reporters, and Journalists): https://www.bls.gov/oes/current/oes273023.htm
Закрытие газет. С 2000 года в США закрылась примерно треть газет; занятость в редакциях сократилась порядка 30%+. Northwestern Medill, State of Local News: ; Pew Research Center, newsroom employment.
Экранное время. 2024: глобальное среднее ~6 ч 54 мин/день; США ~7 ч 4 мин; подростки 13–18 — 8 ч 39 мин развлекательного экрана. Оценка для середины 1980-х (~3 ч) — ориентировочная, методики тех лет несопоставимы напрямую. DataReportal, Digital 2024 Global Overview: ; Common Sense Media, 2023 Census.
Психическое здоровье подростков. Доля подростков США с «постоянным чувством грусти и безнадёжности» — 30% (2013) ; 40% (2023). CDC, Youth Risk Behavior Survey, Data Summary & Trends Report 2013–2023:
Свобода слова / самоцензура. 62% американцев (2020) опасаются высказывать политические взгляды. Cato Institute / YouGov, 2020:
Стресс и размножение у животных. Механизм: гормон стресса кортизол подавляет репродуктивные гормоны (GnRH). UC Berkeley / Kirby et al., PNAS, 2009: https://www.sciencedaily.com/releases/2009/06/090615171618.htm Снежный заяц (поле): кортизол ;52% ; размер помёта +122%, вес потомства +130%. Sheriff, Krebs & Boonstra, Journal of Animal Ecology, 2009: Крысы: хронический стресс ; сбой полового цикла, меньше беременностей и потомства. Retana-M;rquez et al., 2020: https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/32807716/
Рождаемость и развитие. Минимум — Южная Корея 0,72; максимум — Нигер/Чад/Сомали ~6; рождаемость обратно связана с уровнем развития. UN World Population Prospects 2024; Our World in Data: https://ourworldindata.org/fertility-rate