1. Человек
Сначала я заметил её голос.
Он был не звуковым — не карканьем, не шорохом крыльев, — а чем-то вроде внутреннего нажима в воздухе, как если бы пространство вокруг вдруг стало чуть гуще.
Я сидел на крыше старого дома и рисовал привычный вечерний город: трубы, антенны, светящиеся окна, цепочку фар вдали.
На краю крыши, на бетонном бортике, сидела ворона и смотрела на меня так, словно я залез на её рабочее место.
Я попробовал её нарисовать — легко, условно: чёрный силуэт, блеск глаза, угол клюва.
Но в этот момент ветер резко шевельнул перья у неё на шее, и всё изображение рассыпалось в голове: линии уже не складывались в птицу.
Я увидел не «ворону», а сочетание векторов, напряжений, поверхностей, которые вообще не поддавались моему человеческому названию.
Она чуть наклонила голову, как будто прицеливаясь.
«Опять он рисует плоскую ночь», — сказал её взгляд.
Я, конечно, ничего не услышал.
Но рука сама собой остановилась.
2. Ворона
Этот человек был неправильным.
Обычно люди наверху задерживаются ненадолго: бросают крошки, курят, говорят громко, пахнут страхом высоты и сладким дымом, потом исчезают.
Этот сидел долго, тихо, не ел, не бросал ничего вкусного и даже не шевелился толком.
Перед ним лежала белая плоская вещь, и он водил по ней палкой, словно пытался оставить на ней запахи.
Я присела ближе.
Мне было интересно: что он хочет поймать?
Запах ветра? Скрип антенны? Вкус железа на краю крыши?
Но от его палки по-прежнему не тянуло ничем, кроме слабого, неестественного химического следа.
«Глупый, — подумала я. — Хочет унести с собой кусок неба, а уносит только след от червя, которого нет».
Я наклонила голову, чтобы лучше разглядеть его глаз.
В человеческом глазу удобно смотреться, если привыкнуть к тому, что он всегда смотрит не туда.
3. Человек
Меня давно занимала мысль: вороньему миру, наверное, всё равно, как мы называем улицу. Площадь, проспект, переулок — для нее всё это сеть высот, траекторий, столбов, выступов, потоков воздуха и запахов.
Наши прямоугольные фасады, линии перспективы, тщательно выверенные мною на холсте, в её восприятии растворялись, как туман.
Я решил попробовать написать цикл картин «город глазами вороны».
Сначала это звучало как художественный трюк, потом — как исследование.
Я даже нашёл этолога, который консультировал меня по особенностям поведения, но всё это оставалось текстом, набором теорий, не превращённых в опыт.
С той вороны на крыше всё изменилось.
Я поймал себя на том, что смотрю не на фасаданую линию домов вдали, а на воздушный коридор между мачтой антенны и телевизионной башней. Не на горизонт, который так важно выдержать по правилам композиции, а на то, что нависает, торчит, выдаётся вперёд, может служить опорой для лап.
Город раскрылся третьей координатой — не математической высотой, а высотой как событием.
И воронья тень, прыгнувшая с бортика на воздух, разделила для меня мир на «до» и «после».
4. Ворона
Люди — странные существа.
Они живут в коробках, которые зовут «гнёздами», но эти гнёзда замкнуты, без ветра, без перспективы.
У них есть свои маршруты, но они одинаковы каждый день, как если бы они летали по одному и тому же кругу вокруг одной ветки, не замечая леса.
Этот человек был хуже и лучше остальных.
Хуже — потому что от него не было толка: никакого хлеба, никакого мяса, даже пакет с мусором не принёс.
Лучше — потому что он сидел тихо и смотрел вокруг так, как мы смотрим перед полётом: оценивая расстояния, ветки, лопасти, провода.
Я перелетела ближе, на антенну.
Отсюда было видно, как светятся места, где можно найти еду: возле круглых металлических ящиков, возле рыночных рядов, возле того угла, где люди вечером всегда оставляют пакеты.
Было видно, где опасно: пустая площадка, где вдруг появляется бесшумная смерть на четырёх колёсах, или место, где часто бегают собаки.
Было видно, где ветер подхватит, а где прижмёт к крыше.
Человек же пытался уместить всё это в плоскую белую кожу.
Мне стало жалко его.
«Ты не сможешь унести собой весь полёт, — подумала я. — Лучше унеси память крыльев».
5. Человек
Я начал возвращаться на эту крышу каждый день.
Сначала ради панорамы: оттуда открывался вид на реку, на мост, на купол церкви вдали.
Потом — ради неё.
Конечно, мне казалось, что это та же ворона, хотя я понимал, что различить одну птицу среди многих — почти фантазия.
Но у этой были особенные движения: она не суетилась, не бросалась на всё блестящее подряд, а словно вымеряла расстояния.
Она садилась так, как садятся старые мастера за стол: точно, без лишних жестов.
Я сидел с блокнотом и пытался записать то, чего раньше никогда не записывал.
Не: «дом, шесть этажей, голубой фасад, старые подтеки под подоконниками».
А: «серый выступ, на который удобно садиться, близко к краю; отсюда видно три мусорных контейнера и один отдушник, из которого пахнет жареным».
Не: «площадь, фонтан, люди, гуляющие с собаками».
А: «широкое враждебное пространство без деревьев, без укрытий; там часто громко, и воздух тяжёлый».
Я перечитывал эти записи и понимал: мой язык отчаянно сопротивляется. Он привык описывать мир как набор форм и смыслов, а не как набор возможностей для полёта и еды.
Тем не менее, я продолжал.
Кисть стала двигаться иначе: линии стали ломаться, перспективы — подниматься вверх, как будто точка зрения взлетела на несколько метров.
6. Ворона
Он начал меняться.
Сначала сменился его запах: в нём стало больше холода и железа, меньше домашнего тепла и книжной пыли.
Потом — движения. Он стал чаще смотреть вверх, чем вниз, и реже смотреть в свои блестящие предметы.
Однажды он даже попытался пройти по краю крыши так, как мы ходим: быстро, решительно, не глядя под ноги.
Я сидела на трубе и наблюдала.
«Осторожнее, — подумала я. — У тебя нет крыльев».
Люди смешны, когда хотят летать. Они строят железных птиц, садятся в них, закрывают люки и летят куда-то, не понимая, что дело не в скорости и не в расстоянии, а в моменте, когда воздух подхватывает тебя не потому, что должен, а потому что может.
Но этот человек был упорен.
Он начал приносить на крышу куски стекла и металлические рамки, ставил их под углом, смотрел, как в них отражается воздух.
Он рисовал не фасады, а что-то близкое нам: границы, по которым удобно скользить взглядом, линии, за которые нельзя цепляться.
Иногда мне казалось, что он пытается не нарисовать город, а выучить язык ветра.
7. Человек
Соседи начали замечать, что я странно хожу.
Я ловил себя на том, что выбираю маршрут не по асфальту, а по крышам и балконам, мысленно подключая невидимую линию от трубы к трубе, от карниза к фонарю.
Я подолгу стоял перед домами, вглядываясь не в их фасады, а в то, как над ними пересекаются воздушные траектории. Деревянные балки, детские качели, провода, растянутые между домами, — всё это вдруг стало более важным, чем витрины.
На улице я стал замечать людей иначе.
Не как фигуры в композиции, а как движущиеся источники еды, шума, опасности или, наоборот, потенциальных подарков. Я ловил, как двигаются их руки, как блестят в пакете крошки, как легко можно подлететь сзади и схватить что-то.
Однажды я поймал себя на том, что оцениваю расстояние до урны не глазами художника, а глазами вороны. Сколько нужно взмахов, чтобы долететь, и есть ли по пути места для короткого отдыха?
Я не стал делать этих взмахов — мои плечи не умеют. Но в голове уже витали, пересекались, отталкивались друг от друга чужие маршруты.
Мир начал делиться на две карты: привычную, человеческую — и новую, воронью, сверкающую невидимыми линиями.
8. Ворона
Иногда люди сходят с привычных троп.
Кто-то начинает кормить нас в необычном месте, кто-то перестаёт бояться, кто-то, наоборот, вдруг начинает махать руками, когда видит тень крыла.
Этот человек сходил с тропы иначе.
Он стал медленнее. Он перестал смотреть на яркие места внизу и начал смотреть на нас, на стайку, на одиночек, на наши пути.
Однажды он даже повторил наш выкрик — неудачно, глупо, но с правильной интонацией: короткое предупреждение, что снизу идёт человек с длинной палкой.
Я оглянулась на него.
Он сидел на краю крыши и смотрел в ту же сторону, что и мы. Его глаза не были хорошими — слишком медленные, слишком привязанные к линиям горизонта. Но в них появилось то, что редко увидишь у людей: понимание того, что он видит не всё.
Мы живём среди слоёв запахов и ветров, они — среди линий и слов.
Иногда один из них заглядывает в наш слой, и мир чуточку меняется.
Мне стало интересно: вижу ли я часть их мира так же плохо, как они — наш?
9. Человек
Первую «воронью» картину я написал неосознанно.
Там не было ни людей, ни домов, ни привычного горизонта.
Только кусок неба, разрезанный линиями проводов, труб, краёв крыш, и несколько тёмных пятен — потенциальные точки приземления.
Всё это было устроено так, что глазу некуда было «удобно» упасть, как в классической перспективе: он скользил, подпрыгивал, цеплялся и снова срывался в пустоту.
Когда я поставил картину к стене и отошёл, меня накрыло странное чувство: я создал пространство, в котором мне самому неудобно находиться. Слишком много воздуха, слишком мало опоры.
Я отнёс её своему другу - куратору.
Он смотрел долго, хмурясь, потом сказал:
— Здесь… как будто нет земли. И… нет человека. Совсем.
— Есть взгляд, — ответил я. — Просто не наш.
— Чей?
— Вороний.
Он смеялся сначала — считал это концептуальной игрой.
Но в какой-то момент перестал.
— Знаешь, — признался он, — у меня кружится голова, когда я на это смотрю.
Словно меня заставляют видеть мир во всех направлениях сразу, а не по привычной линейке.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю, — сказал он. — Но это точно не похоже ни на что из привычного.
10. Ворона
Они принесли его картину в большое яркое гнездо, куда люди приходят смотреть на такие вещи.
Я сидела на подоконнике снаружи и видела только обрезок: кусок белого, кусок тёмного, немного линий.
Люди подходили, останавливались, смотрели.
Некоторые долго, некоторые быстро.
У многих лицо становилось странным: они поднимали подбородок, меняли положение головы, словно пытались поймать точку, с которой рисунок «встанет на место», но место не наступало.
Их тело не знало, как расположиться в этом мире.
Я не понимала, что именно они хотят увидеть.
Для меня это был просто кусок знакомого неба, но без ветра и запаха.
Без того, что делает небо живым.
Но я замечала другое: когда они отворачивались, чтобы пройти дальше, их шаг на секунду становился неуверенным. Они чуть не туда ставили ногу, чуть не туда переносили вес. Словно их внутренний пол на мгновение перестраивался.
«Хорошо, — подумала я. — Теперь вы знаете, каково это — жить без стабильного края».
11. Человек
Критики приняли цикл холодно.
Одни говорили, что это «ещё одна попытка лишить зрителя опоры», другие — что «отсутствие человеческой фигуры делает мир бесчеловечным».
Некоторые, наоборот, восторгались: «радикальное смещение точки зрения», «децентрация антропоцентризма».
Все эти слова были как дождь по крыше: шумно, но не по делу.
Настоящий отзыв я услышал однажды на лестничной площадке.
Женщина средних лет, которую я видел только как одну из многих посетительниц выставки, догнала меня, когда я выходил из зала.
— Простите, — сказала она. — Вот там, где провода и… эти тёмные пятна.
У меня… ощущение, что я как будто… могу шагнуть вниз и не упасть. Или упасть, но не до конца.
Это… страшно и… почему-то освобождающе.
Я молча кивнул.
Она ещё что-то говорила — о страхе высоты, о детских снах, в которых она летала над городом.
Я слушал и думал, что, может быть, мне удалось хотя бы немного дать человеческому телу почувствовать то, что для вороны — обычное состояние: постоянный диалог с падением.
Я вернулся на крышу.
Ворона сидела на той же антенне, где я видел её в первый день.
— Что они сказали? — спросил её наклон головы.
— Они почувствовали, что их земля не единственная, — ответил я вслух, хотя знал, что она не поймёт слов.
Но, может, поймёт тон.
12. Ворона
Он вернулся с запахом чужих глаз.
Когда люди долго смотрят на что-то, их кожа потом пахнет иначе — напряжением, невыспанностью, непроговоренными вопросами.
У него сейчас был именно такой запах.
Я перелетела ближе.
Он сел у края, свесив ноги, посмотрел вниз, потом на меня.
В его взгляде было смешное: гордость, усталость и страх.
— Ты показал им кусочек нашего воздуха, — подумала я. — Может быть, они хоть на миг перестанут считать, что весь мир устроен по их линиям.
Они буравят землю, прокладывают свои пути, рисуют свои карты, счётно называют всё вокруг.
Мы летаем по своим тропам, помечаем мир криком и помётом, помним не названия, а места, где можно жить и есть.
И всё же это один и тот же город, просто разделённый не на районы, а на миры.
Я взлетела, сделала круг над ним, над крышей, над странным куском белого, который он принёс когда-то, и к которому теперь приходят другие. С высоты он был ничтожен.
Но я знала: иногда достаточно одного ничтожного пятна на земле, чтобы поменять траектории многих.
13. Человек
В какой-то момент я понял, что больше не хочу «рисовать мир глазами вороны».
Не потому, что это невозможно, а потому что сама постановка задачи — чужая.
Я не могу стать вороной.
Не чувствую запахи так, как она; не вижу свет так; не зависаю в воздухе.
Но могу стать человеком, который знает, что его видение — не единственное.
Человеком, в картине мира которого есть место другим картинам мира, несводимым к его собственной.
Я продолжал писать.
Новые полотна были странной смесью: где-то ещё держалась привычная перспектива, где-то она ломалась, уступая место «вороним» линиям.
Иногда на них появлялась человеческая фигура — маленькая, стоящая неправильно, не по правилам композиции, где-нибудь ближе к краю.
На одной картине человек стоял в месте, откуда, как я знал, можно было бы удобно взлететь.
Он не летел — у него не было крыльев.
Но то, как он стоял, уже учитывало возможность полёта.
Я подумал: возможно, это и есть максимум, на который я способен.
Не переложить чужой мир на свой язык, а сделать свой язык пористым, проницаемым для других миров.
14. Ворона
Мы живём недолго.
За свою жизнь я видела много людей, много гнёзд, много детей людей и много их железных птиц в небе.
Этот человек был одной маленькой точкой в шумном потоке.
Я не знала, сколько ещё сезонов мне осталось: три, четыре?
Но я знала, что где-то внизу, в их светящихся коробках, теперь висит несколько кусков плоского мира, в которых заблудился наш воздух.
Люди будут приходить, смотреть, бессмысленно толковать, спорить.
Некоторые уйдут, ничего не почувствовав.
Некоторые на секунду оступятся внутренней ногой.
Этого достаточно.
Мы не требуем от них, чтобы они стали птицами.
Мы лишь иногда кричим так, что их кровля дрожит.
Иногда этого крика им хватает, чтобы услышать: кроме их ровных линий и устойчивых полов, есть ещё и другое — пространствo падения и взлёта, где каждая ветка — выбор, а каждый ветер — вопрос.
Я взлетела ещё раз, прочертила в воздухе привычную дугу и посмотрела вниз.
Человек сидел на крыше, держа в руках пустой холст.
Он смотрел не на меня и не на город.
Он смотрел туда, где еще не было ни одной линии.
Это было правильное место для начала.