Меня доставили в помещение — точнее, в целый изолированный кластер, словно вырванный из иной реальности. Это был небольшой городок примерно из пятидесяти домов, не выше двух этажей, но каждый — в своём архитектурном почерке: где-то угадывались мотивы имперской России, где-то — лёгкий модерн, а кое;где проступали футуристические детали, будто здания осторожно примеряли будущее. Один из двухэтажных особняков, стилизованный под старинную усадьбу с резными наличниками и коваными решётками, был закреплён за мной. Я даже залюбовалась: казалось, время здесь не столько остановилось, сколько договорилось с прогрессом о перемирии.
Вокруг всё дышало покоем. Фонтаны тихо шептали, выбрасывая струи воды, которые в солнечных лучах рассыпались радужной пылью. Памятники, не громоздкие, а изящные, будто созданные для того, чтобы на них задерживался взгляд, стояли в зелёных нишах. Классическая музыка лилась из скрытых акустических панелей — не навязчиво, а как естественный фон этого места, словно сам воздух здесь умел звучать. В небольшом ресторанчике с вынесенными на улочку столиками пахло свежей выпечкой и пряными травами; официанты-дроиды скользили между столиками почти бесшумно, их движения были отточены до изящества.
На крышах домов раскинулись настоящие сады — буйство зелени, цветов и тонких ароматов. Кое;где были видны дроиды на антигравитационных платформах: они ухаживали за растениями, подрезая ветви и распыляя питательные туманы. Дроиды были словно из красивого пластика, обтекаемых форм; их окраска плавно перетекала от ярко;синего до серого цвета, будто они впитали в себя оттенки неба в разное время суток.
Подняв глаза, я увидела над прозрачным куполом, накрывавшим городок, парящие островки. Они висели в воздухе без видимой опоры, удерживаемые, вероятно, сложной системой гравитационных якорей. На островках росли диковинные деревья и кусты: ветви свисали ниже самих островков, а на них одновременно красовались и цветы, и фрукты — будто природа здесь решила нарушить все привычные законы сезонности. Между островками плавно скользили большие красивые птицы с переливающимся оперением; их полёт был нетороплив, почти медитативен. Края купола терялись в дымке — я не могла разглядеть, где он заканчивается.
На возвышенности виднелся красивый, не очень большой храм. Над ним свисали ветви огромных деревьев, а вокруг раскинулась небольшая роща, словно оберегавшая это место. Площадку у входа украшал памятник для новобрачных: два лебедя, склонившие головы друг к другу, изогнутыми шеями создавали единое сердце. Они казались стоящими на настоящей воде — на самом деле это была голографическая проекция, обрамлённая круглым бордюром. Рядом стояли скамейки с изогнутыми спинками и ножками, кусты и деревья, а между ними мерцали изящные уличные светильники, свет которых был тёплым и мягким, будто от свечей.
И тут неожиданно из храма вышел батюшка в старенькой рясе. Его глаза были добрыми, а улыбка — такой искренней, что на душе сразу стало теплее. Он поклонился мне, и я, привстав на подставку для ног, поклонилась в ответ. В этом жесте было что;то очень простое и настоящее — словно здесь, среди всех этих чудес, по;прежнему ценили человеческое тепло.
Наконец, я добралась до своего нового дома. Широкие двери сами распахнулись, приглашая войти. Я хотела было соскочить с кресла, но услышала спокойный голос из невидимых динамиков: «Пока не стоит этого делать».
И вот я влетела в дом — и он потряс меня ещё больше, чем городок снаружи. В нём не было прямых углов: стены изгибались плавными волнами, перетекая одна в другую, словно здание было вылеплено из света и воздуха. Не везде стены доходили до потолка — это создавало ощущение бесконечного пространства, наполненного светом и свежим воздухом, похожим на тот, что бывает на морском пляже. Внутри дом казался гораздо просторнее, чем можно было предположить, глядя на него снаружи.
«Свёрнутое пространство?» — подумала я.
Кресло неспешно перемещало меня из одного помещения в другое, а голос из динамиков мягко комментировал увиденное: «Это гостиная-атриум с адаптивной акустикой… Здесь зона отдыха с регулируемым микроклиматом… А это — переходная галерея с эффектом естественного освещения…» Я старалась запомнить всё, но понимала, что многое ускользает: слишком много впечатлений, слишком много чудес. «Постепенно, потом, надеюсь», — мысленно повторила я.
Окраска стен была необычной: в каждой комнате один цвет градиентом перетекал в другой, создавая мягкие, гармоничные сочетания. Где;то преобладали тёплые песочные оттенки, где;то — прохладный бирюзовый, а в одной из комнат стены словно мерцали едва уловимыми переливами, будто в них была замешана тончайшая пыльца самоцветов.
В доме были стёкла до пола — прозрачные, но с умной фильтрацией: они могли менять степень прозрачности, приглушая яркий свет или, наоборот, пропуская его максимально. В одной из комнат за стеклом открывался вид на море и обычную хижину, к которой вела дорожка из гладких камней, утопленных в земле. Естественной оградой служили кусты с большими соцветиями, покрытыми нежными цветами. Этот пейзаж выглядел настолько настоящим, что я на мгновение забыла, что он может быть всего лишь искусно созданной иллюзией.
Наконец, кресло остановилось. Голос мягко сообщил: «Теперь вы можете привести себя в порядок. Ванна уже наполнена водой с натуральными полезными добавками, а одежда приготовлена».
Я так и сделала. В ванной комнате меня встретили зеркальные стены. На мгновение я растерялась от обилия отражений, а потом тихо спросила: «Можно ли их убрать?» И комната на глазах изменилась: зеркала словно растворились, превратившись в матовые панели тёплого оттенка. «Нанотехнологии», — мелькнула мысль.
Ванна была большой и изогнутой, словно созданная специально под очертания человеческого тела. Вода в ней напоминала морскую — с лёгкой солоноватостью и едва уловимым ароматом водорослей и цветов. В неё были добавлены какие;то натуральные компоненты: они мягко обволакивали кожу, даря ощущение обновления.
Долго не разлеживалась — слишком много хотелось увидеть. Быстро привела себя в порядок и надела бирюзовое платье, которое будто ждало именно меня. Ткань была лёгкой, струящейся, и в то же время удивительно приятной к телу — вероятно, с какой;то умной пропиткой, регулирующей температуру.
Когда я вышла, кресло уже ждало меня. Оно плавно понесло меня в трапезную и остановилось возле большой комнаты, которая чем-то напоминала ту, куда меня в начале этого приключения доставил дроид-медбрат Электроник. Но теперь всё воспринималось иначе: не как нечто чуждое и пугающее, а как часть моего нового мира, в который я только начинала входить.
Долго не разлеживалась — быстро привела себя в порядок и оделась в платье бирюзовое, ткань которого будто ловила и преломляла свет, словно в ней застыли отблески далёких морей. Когда вышла, кресло меня уже понесло в трапезную — оно мягко скользило по невидимым направляющим, едва слышно гудя встроенными сервоприводами, и я чувствовала, как тонкие датчики кресла считывают малейшие изменения моего тонуса, подстраивая плавность хода.
Оно остановилось возле большой комнаты, которая была чем-то похожа на ту, куда меня в начале этого приключения принесло это кресло с помощью дроида-медбрата Электроника. Там тоже были и много кустов, и цветов, и музыкальный небольшой фонтан, и тут тоже. Но комната;трапезная была больше, просторнее, с высокими сводами, где в переплетениях балок прятались миниатюрные сенсоры климатического контроля — они бесшумно регулировали влажность и температуру, чтобы цветы не вяли, а воздух оставался свежим, напоённым тонкими нотами лаванды и цитруса.
На одной оранжевой стене я увидела настоящий иконостас с иконами: Святой Троицы, Божией Матери в образе «Умягчение злых сердец», Архистратига Михаила с красным развивающимся плащом и мечом, в доспехах, а также святого Ангела-Хранителя. Иконы были словно древние, но при этом — словно недавно написанные: краски сияли, будто ещё не успели высохнуть, а в глубине ликов таилась едва уловимая пульсация, как от слабого тока. Киоты были украшены драгоценными камнями, как мне показалось, но, приглядевшись, я заметила тончайшие голографические вставки — они создавали иллюзию самоцветов, играя светом при малейшем движении воздуха.
«Как бы и мне хочется овладеть таким искусством», — со вздохом подумала я. И перед лицом всплыла память о сидящей бабушке — с такой любовью и так искусно она украшала киот с иконой Божией Матери, а я рядом сидела, маленькая, и пыталась внимательно вникнуть в рассказы моей любимой бабушки. И вдруг она красным лаком мазнула по моему мизинчику. Мы обе засмеялись. И я, столь много десятилетий прожив после этого, тоже по;детски засмеялась. Так хорошо стало, словно в реальности увидела свою любимую бабушку.
Я прочитала молитву и села за стол. Попросила также и наставления, как мне правильно поступать в этом положении, в каком оказалась. И сердце моё показало, что меня услышали. И я успокоилась, вспомнив слова убиенного о. Павла Флоренского, что веру можно назвать художницей спасения и что она может водворить мир в душе, который умиротворяет трещины души и общество вокруг.
Присела в мягкий стул;кресло, который внутри был словно стёганное одеяло и ортопедический матрас — его обивка подстраивалась под контуры тела, мягко обнимая, но не сковывая. Под ноги выдвинулась подножка — бесшумно, на пневматических амортизаторах. Само кресло сверху было бордового цвета, а по боковинам волнистым шли 3D лилии бежево-золотистого цвета — не просто рельеф, а микроскульптуры с тончайшей гравировкой, в которой при определённом угле света проступали едва заметные узоры, похожие на морозные рисунки на стекле. Подножка — светло;зелёная, как молодая зелень, с матовым покрытием, которое не скользило и приятно холодило кожу.
Лилии росли и около водопада: на кустах, росших между камнями, их бутоны раскрывались и закрывались в такт тихому журчанию воды, будто подчиняясь скрытому ритму. В воздухе витал лёгкий аромат — не только цветов, но и чего;то едва уловимого, металлического, как от нагретого механизма, спрятанного где;то за стеной.
И тут свет ярче излился — не просто ярче, а с изменением спектра: он стал теплее, золотистее, словно комната готовилась к особому моменту. В большей степени он излился на стол, и из невидимого до этой поры входа появились робо;дроиды, как решила их называть. Они не имели «ног», а плыли в воздухе на антигравитационных платформах, едва слышно шелестя ионизированным воздухом. Были они столь грациозны, как вышколенные фудранеры-официанты, и двигались с той безупречной синхронностью, которая бывает только у машин, обученных искусству служения. Окрашенные в красно;бордовый цвет с добавлением золотистого, они казались почти живыми — в их движениях чувствовалась не просто программа, а некая почтительная забота.
Я чуть не прыснула, вспомнив сцену из фильма про собаку Баскервилей: «Овсянка, сэр…» Но тут были другие блюда. Первый поставил мне борщ куриный со сметаной — от него шёл парящий запах чеснока и укропа, и пар над тарелкой закручивался в едва заметные спирали, будто его формировали микропотоки воздуха. Второй — жареную крупную рыбу с кольцами лука, мелких помидоров, чеснока; рыба была полита каким;то незнакомым соусом, который переливался на свету, как жидкое янтарное стекло. Третий, глядя на меня большими глазами (в них мерцали тонкие голографические зрачки), сказал:
— А это, Анастасия Николаевна, чай из целебных трав, как вам привычно.
— Очень благодарю, вам и такие мелочи известны, — ответила я.
— Конечно. Нам это важно знать, чтобы знать то, что вам важно и необходимо. Только для вашей пользы, а не для вреда. Этот чай обладает компонентами, важными для вашего иммунитета, придающими укрепление и бодрость, а также для улучшения работы важных органов и систем.
— Тут какая-то кислинка, — сказала я, попробовав чай.
— Вкусно как!
— Эта ягода не растёт на земле… Но это потом узнаете.
Я мысленно прочитала молитву, чтоб Господь благословил пищу и питие. Хотя ещё несколько рободроидов доставили ещё несколько блюд — с салатами и сладким. И так как блюда не были большими, я с благодарностью к Господу недолго потратила времени на них. Наелась, не до объядения, ведь собиралась в храм.
Поблагодарила Бога и, резво встав, пошла в другие комнаты. Там переоделась, чтобы прогуляться по городку и зайти в храм, где увидела того батюшку. Оделась в бежево;золотистый костюм: отдельно майка, пиджак и широкая юбка. На голову — платок;капюшон из двойной ткани. Внутри — серо;голубая ткань, которая была больше, чем верхняя часть, и мягко облегала шею, защищая от прохладного ветра, который, как я знала, мог внезапно подняться даже в самом тихом уголке городка.
На улице теперь увидела людей — они шли неторопливо, будто никуда не спешили, и в их движениях была та же гармония, что и в работе дроидов, словно весь этот городок жил по единому, едва уловимому ритму, в котором находилось место и человеку, и машине, и тишине.
Они останавливались и кивками со мной здоровались. Я им тем же отвечала, а в груди всё сильнее шевелилось странное чувство — будто я попала в живую мозаику времён: в толпе мелькали и строгие костюмы начала XX века, и плащи, напоминавшие моду семидесятых, и даже кто;то в одеянии, похожем на древнерусское. У меня создалось впечатление, что они из разных лет, а то и столетий, собранных здесь, словно экспонаты из разорванного календаря.
— Удивляться будем потом, — подумала я, бодро шагая в сторону храма, стараясь не выдать дрожи в коленях.
Храм высился впереди — не из привычного кирпича, а будто из тёплого, чуть светящегося камня: в стыках плит мерцали тонкие прожилки, похожие на застывшие нити света. И тут снова из дверей вышел тот батюшка — почему-то в старом подряснике, ткань которого казалась одновременно поношенной и странно новой, будто время над ней не властно. Увидев меня, он остановился и замер с этим своим привычным, чуть усталым ожиданием. А рука его невольно полезла в скрытый карман — привычка, въевшаяся в плоть и кровь.
Когда я подошла под его благословение, он положил тёплую ладонь, слегка дотронувшись до головы. В воздухе рядом с ним едва уловимо пахло ладаном и чем;то ещё — металлическим, как будто электричество смешивалось с древними благовониями.
— Ну и кто это такая, что я не знаю? — проговорил он не строго, а скорее с любопытством, в котором слышалась усталость веков.
Я расплылась в улыбке:
— Анастасия, батюшка.
— Батюшка Иоанн, — он чуть склонил голову, будто пробуя имя на вкус, будто ему нужно было заново привыкнуть к тому, что он снова его носит. — А вот возьми благословение: просфору. Знаешь, как правильно употреблять?
Я кивнула, стараясь не смотреть слишком пристально на то, как краешек просфоры будто слабо мерцает в его пальцах — совсем чуть-чуть, на долю секунды, как если бы в ней хранился крошечный заряд энергии.
— Но только воды святой нет…
— Есть, есть. Ты посмотри на иконостасе, там ниже икон полочка со дверцами. Там и святая вода, и освящённые масла.
— Да вы что? Вот спасибо, то есть спаси Бог! Кто так придумал?
— Это русский, российский учёный, который находится в земном измерении в середине 21 столетия. Он потомок убиенного о. Павла Флоренского. У него была идея соединить сакральное и научное: создать систему хранения святынь с поддержанием нужной температуры, влажности и… ещё кое-каких параметров.
— Вот как?! Значит, я не ошиблась в ощущении, что здесь люди из разных времён.
— Нет, и даже я из 19 столетия, как и этот храм. На Земле я уже считаюсь отошедшим.
— А это не обман, батюшка?
— Нет, ведь мы тут вне времени и пространства. То есть на Земле я реально отошёл. Сюда я попал в то время, пока был жив. Это своего рода квантовая фиксация личности: не копия, не симуляция, а именно тот самый момент, когда я ещё дышал, думал, служил. Ты будешь обучаться, потом тебе станет более понятным. А теперь приглашаю войти в этот храм. Надеюсь, тебе понравится.
— Конечно, батюшка.
Мы вошли в двери, украшенные искусной резьбой: образы святых архангелов переплетались с виноградными лозами, а между ними, почти незаметно, вились тонкие линии, похожие на схемы — словно древние мастера зашифровали в узорах принципы работы какой;то сложной системы. Когда створки закрылись за нами, воздух внутри стал гуще, насыщеннее, и я вдруг поняла, что слышу не только шорох собственных шагов, но и тихий, ровный гул — будто под каменным полом пульсировала скрытая энергия, поддерживая этот островок вне времени.