Мать сперва говорила: ты и медицина — вещи несовместимые. Слишком, мол, живая, непоседа, — куда тебе в белом ходить. Потом я поступила на бюджет и сказала, что пойду вскрывать. Она только выдохнула: ну, столько денег мне сэкономила — иди учись. С тех пор смирилась, а теперь ещё и шутит: помрём — хоть вскрытие у нас будет "качественное". Сестра гордится — с детства хвасталась во дворе, что старшая у неё «в паталагаапатомы», хотя слово это выговорить не могла.
Свои-то привыкли, шутят. А чужие — нет. За столом в гостях всегда одна и та же беда: спросят — а вы кем работаете? Скажу — и будто кто форточку открыл, потянуло холодком. Один отодвинет тарелку, другой засмеётся невпопад, третий покосится на мои руки — этими, что ли.
А хуже всего на свиданиях. Сидит человек, нравится, всё хорошо — до той самой минуты. Один, помню, весь вечер держал меня за руку, а как услышал, где я работаю, — руку убрал и незаметно вытер о штанину. Доведёт до дому, попрощается вежливо — и больше не позвонит. Я и руки перед свиданием тру дважды, с мылом, да всё без толку. Наверное, чуют они не запах, а что-то другое, чего не смыть. Ну и пускай. Значит, не мой. А может и ни при чём всё это. Может, рожей не вышла - да так и написано на роду одинокой ходить до старости, а на профессию свою стрелки перевожу, чтобы с тоски не сдохнуть. Ну и ладно. Вон пусть младшая отдувается за двоих.
Но вот что забавно: отшатнутся — а сами всё выспрашивают. А правда, что волосы у мёртвых растут? А не страшно? А знаменитого кого привозили? Смерти боятся, а тянет к ней всех — вот и лезут ко мне, будто я замочная скважина: подсмотреть охота, да обжечься страшно.
Не пойму я, чего они. Я в шестнадцать в морг зашла и поняла: интересно. Не мёртвые интересны — интересно, как человек устроен, до последней жилочки. Красивее машины никто не придумал. Я, наверное, из всех знакомых меньше всех про смерть думаю — некогда, работы много. Это они про неё думают, оттого и морщатся. А мне просто интересно.
Может, потому свои и шутят про «качественное вскрытие», что рядом со мной смерть для них обмякла, стала домашней, своей. Кто про покойника может пошутить — тот его уже не боится. Чужие не шутят: им ещё страшно. А мать шутит. Значит, отпустило.