*На картинке не сабж, а (предположительно) Гамилькар Барка, в образе бога Мелькарта. Изображение на двойном шекеле из карфагенской Испании.
Начало здесь: http://proza.ru/2026/07/08/1896
Было ясно, что наступил не столько мир, сколько перемирие: такие «недовоёванные» войны, прекращённые из-за тупика, всегда требуют продолжения. Идейных пацифистов в те времена не существовало, потому все это понимали. По крайней мере, в Риме. В Карфагене же, скорее, мнения разделились где-то 50 на 50. На текущий момент даже и не до того было, ибо надо было как-то переварить убытки, и карфагенская адира (аристократия) всерьёз думала, на чём бы сэкономить.
Тем временем из Сицилии прибывали наёмники Гамилькара. Комендант Лилибея Гискон (то есть Герсаккон) благоразумно отправлял их частями, чтобы они получали своё жалование и отправлялись на все четыре стороны. Но кто-то сильно умный в карфагенском совете (уж не Ганнон ли) подал идею как раз на солдатском жаловании и сэкономить. В результате в городе скопилось большое количество (20 тысяч) отбитых вояк, что ожидаемо отразилось на общественном порядке, и тогда кого-то осенила идея ещё более гениальная – отправить их всех в город Сикку ждать. Там братва пинала балду, выпивала и фантазировала, сколько может получить, нафантазировав себе сумму во много раз большую, чем полагалось. И с такими настроениями вояки должны были встретить Ганнона, приехавшего сообщить им, что денег пока не будет.
Ганнон распинался о тяжёлом положении государства и призывал отнестись с пониманием, что само по себе уже звучало не очень хорошо. Усугублялось же тем, что не все его хорошо понимали, а галёрка и не слышала («матюгальников» в те времена не было, разве что в мультике «Коля, Оля и Архимед»), из-за чего быстро возник шум и эффект брехучего телефона. В результате вся речь Ганнона в восприятии толпы уложилась в «денег нет, но вы держитесь».
Вишенкой на торте можно счесть то, что авторитет Ганнона у всей отбитой компании был даже не на нуле, а в минусе. Никто из этих людей не воевал под его началом, зато ливийцы, которых было больше всего, знали его как чинушу - наместника Ливии, обдирающего с них налоги вдвое больше обычных. Скажи он что умное, – и то могли бы встретить без восторга, а уж при таких обстоятельствах… Кончилось тем, что наёмники возмутились и двинулись в сторону Карфагена, став лагерем у Тунета.
В Карфагене здорово перепугались и поняли, что были немного неправы. Наёмникам отправили множество всякой продукции и других «сенаторов» для переговоров. Наёмники пока торговались; карфагеняне соглашались на все уступки, но в ответ получали всё новые и новые требования. Когда из Сицилии прибыл Гискон, до сих пор пользовавшийся уважением в армии, и стал распределять жалование (деньги, заметим, всё же нашлись), всё зашло уже слишком далеко. В рядах наёмников появились вожаки, призывавшие идти на Карфаген и то воодушевлявшие всех лёгкой добычей, то пугавшие страшной расправой со стороны карфагенян, если конфликт будет улажен. Возбуждение разрослось до того, что всех возражавших стали бить и убивать. «Толпа понимала одно только слово: «бей!», потому что наёмники били не переставая, особенно когда сбежались на сборище опьяненные за обедом». (Полибий)
Гискон, видя такую ситуацию, старался сохранять хладнокровие и продолжать свою работу, и ему это долго удавалось. Его постоянно провоцировали, и наконец одной его раздражённой фразы хватило, чтобы этот котёл взорвался. Гискон и его спутники были схвачены, избиты и закованы в цепи, деньги тут же разобраны, и вся братва двинулась в сторону Карфагена, осадив два города и взяв под контроль узкий перешеек, соединявшим Карфаген с материком. К мятежникам присоединились ливийские общины, так что их силы серьёзно выросли.
И кто отправился разруливать ситуацию? Опять Ганнон. Кто ж ещё был настолько велик? Но тут внезапно выяснилось, что одно дело туземцев по пескам гонять, что у Ганнона вполне получалось, и совсем другое – воевать с опытной армией, закалённой в боях под началом Гамилькара Барки. Одержав одну лёгкую победу, Ганнон решил, что этого достаточно, и отправился отдыхать в Утику. На свой военный стан он махнул рукой, и воины тоже расслабились и разбрелись кто куда. Мятежники же пересобрались и атаковали лагерь, поубивав кучу народу и захватив обоз с тяжёлым вооружением.
После этого Ганнон умудрился ещё дважды хлопнуть ушами, хотя ситуация, казалось, ему благоприятствовала, но… величие не пропьёшь. Тогда адира, подумав, решила - нет, не сменить Ганнона. А разделить командование между ним и Гамилькаром Баркой, недавно снявшим с себя полномочия командующего.
Гамилькар взял инициативу в свои руки, нанёс мятежникам несколько поражений, используя военные хитрости (всё же он был действительно полководец, а не просто генеральская харя), и снял осаду с города. Он взял большое число пленных, которым предложил сражаться на его стороне. Учитывая, что в недавнем прошлом это были его воины, предложение было разумное, но и те, кто не желал, получили от него амнистию и были отпущены. Этот широкий жест напугал вожаков восставших; опасаясь, что и другие соблазнятся милостью Гамилькара и всё их предприятие само собой рассосётся, они решили исключить всякую возможность примирения. В плену у них было около 700 карфагенян, включая Гискона; всем им отрубили руки, отрезали носы и уши, перебили голени и ещё живых бросили умирать в яму. Тех, кто возражал и хотел защитить хотя бы Гискона, от которого войско видело только хорошее, забили камнями. Когда карфагеняне обратились с просьбой выдать тела для погребения, мятежники отказались и объявили, что с любым послом из Карфагена сделают то же самое. Это было уже за гранью, а то, что Флобер описывает эту братву с симпатией - один из ранних симптомов европейской любви к дикарям и отморозкам. Древний автор воспринимал это иначе: «И в душе часто образуются чёрные гнилостные болячки, и тогда человек обращается в нечестивейшую кровожаднейшую тварь». (Полибий)
Теперь и Гамилькар снял белые перчатки и стал давить мятежников безо всякой жалости (давить, в том числе, буквально - слонами). В то же время положение Карфагена ухудшилось отпадением двух городов, которые вначале решительно отказались присоединяться к бунту, а теперь почему-то переобулись; это затянуло войну. При этом наличие двух военачальников делу явно не помогало. Гамилькар и Ганнон едва выносили друг друга и ни о чём не могли договориться. В другое время карфагенская элита могла бы это приветствовать – назначение враждующих военачальников было традиционной практикой, чтобы они не давали друг другу усилиться. Но теперь, когда сам Карфаген был под угрозой, вред от такой вражды слишком бросался в глаза. Было решено оставить одного из них, а другого отозвать, а кто именно останется командовать – пусть армия сама выберет. Глас народа однозначно предпочёл Гамилькара. Ганнон обиделся пуще прежнего и остался обиженным на всю жизнь (не свою, а Гамилькара, ибо его Ганнон надолго пережил).
Когда Гамилькар переломил ситуацию (загнал основные силы мятежников в ущелье, осадой довёл до людоедства, принудил их вождей сдаться и казнил их; остальные бросились в битву, но были в итоге перебиты), ливийские общины стали стремительно переобуваться и переходить на его сторону. Поняв, что осталось немного, и Гамилькар вот-вот окажется в роли единственного победителя и спасителя отечества, адира отправила к нему 30 человек «сенаторов», а те привели к нему Ганнона, велев помириться с ним и побеждать вместе. Уговаривать пришлось долго, но в конце концов их хотя бы внешне помирили.
К счастью, оставалось действительно немного, так что они смогли потерпеть и довести дело до конца. Основную работу, кончено, проделал Гамилькар. Но победили-то, получается, оба! И неизвестно, кто больше, потому что, когда всё закончилось, Гамилькара привлекли к суду. Его обвиняли в том, что это он виноват в восстании наёмников – якобы слишком много им обещал, и им не понравилось, что им чего-то недодали. У Гамилькара нашлась защита в лице Гасдрубала Красивого, лидера местных «популистов», и вообще он стал очень популярен среди населения, так что его в конце концов отпустили с миром. А Ганнон… что Ганнон… То, что он лично загнал Карфаген в такую... пятую точку, похоже, никак к нему не прилипло. Тефлоновый, не иначе!
Дальше здесь: http://proza.ru/2026/07/13/1720