http://proza.ru/2026/07/16/619
"Помню, как впервые оказался на студии. Это был не пафосный зал с зеркалами и софитами, а тесная комнатка, где пахло нагретым железом, пылью и плёнкой. Я сидел рядом с оператором, смотрел, как бегают стрелки на магнитофоне, и думал: «Вот оно, место, где слова становятся звуком». Тогда я и сам попробовал поработать оператором звукозаписи — и понял, что мне важно быть внутри процесса: слышать, как рождается песня, как голос ложится на музыку, как меняется интонация от дубля к дублю.
С Игорем Матвиенко мы встретились как будто случайно, а оказалось — на годы. Помню, как мы с ним и Николаем Расторгуевым сидели в какой то комнате, перебирали наброски, спорили, смеялись, снова спорили… И из этих разговоров, из этих споров и рождались песни для «Любэ». Для меня в них всегда было главное — не пафос, а правда. Чтобы человек, услышав строчку, мог сказать: «Да, это про меня». Чтобы в «Коне» звучала не просто красивая мелодия, а тоска по дому, а в «Комбате» — гордость и боль одновременно.
Иногда меня спрашивают: «Как вы пишете? У вас есть какой то ритуал?» А я улыбаюсь и говорю: ритуала нет. Бывает, строчка приходит в метро, бывает — среди ночи, когда все спят, а ты сидишь и записываешь, чтобы не забыть. А бывает, сидишь днями, и ни одной живой фразы. И это тоже часть работы. Я не верю в вдохновение без труда. Для меня труд — это когда ты берёшь упрямую, неподатливую строчку и уговариваешь её стать песней.
Были и моменты, когда хотелось всё бросить. Когда казалось, что слова стали пустыми, что ты повторяешься, что ничего нового уже не скажешь. В такие дни я шёл гулять по московским улицам — по тем самым, где рос: по Кузьминкам, по Текстильщикам, по Рязанскому проспекту. Смотрел на старые дома, на людей, на то, как город живёт своей обычной жизнью, и вдруг ловил какой то разговор, чью то интонацию, случайное слово — и оно становилось началом новой истории. Так родилась, например, песня «Улочки московские»: в ней я хотел собрать не просто названия улиц, а память о них, запах, шум, ощущение дома.
А потом пришло время делиться этим опытом. Я начал вести творческие мастерские, встречаться с молодыми авторами. И знаете, что меня каждый раз поражает? То, как у них горят глаза. Они приходят с тетрадками, с телефонами, где записаны строчки, с желанием сказать, что-то своё. И я стараюсь не гасить этот огонь, а помочь ему разгореться. Учу их не бояться черновиков, не бояться первых неудачных строк, потому что, именно из них потом вырастают настоящие песни.
Ещё одно моё тихое увлечение — экскурсии по Таганке. Да, звучит неожиданно, но мне нравится показывать город не как набор достопримечательностей, а как живую историю. Рассказывать, где когда-то шумел рынок, где стояли старые дома, где люди жили, любили, мечтали. Для меня город — это тоже своего рода текст, который хочется прочитать и понять.
В последние годы я открыл для себя ещё одну грань творчества — живопись. Не ради выставок и наград, а ради того, чтобы по другому видеть мир. Когда берёшь кисть, слова отступают, и остаётся цвет, свет, тень. Иногда я пишу картину, а потом вдруг понимаю, что в ней уже живёт какая то строчка, или, наоборот, из строки рождается пейзаж. Это как два языка, на которых можно говорить об одном и том же.
И если спросить меня сейчас, что для меня самое важное в жизни, я отвечу: чтобы мои слова находили отклик. Чтобы кто-то, услышав песню, вспомнил что-то своё, улыбнулся или даже всплакнул. Чтобы строчка стала для кого-то своим личным воспоминанием.
Это я — Александр Шаганов. Всё ещё ищу нужные слова, всё ещё учусь слышать город, людей, тишину между строк. И надеюсь, что впереди ещё много историй, которые стоит рассказать.
Ну я никогда не забываю, что я крестьянский внук. Суздаль, владимирские места — это мои родовые, я их никогда не забывал, и моя первая песня называлась «Владимирская область». И, может быть, как момент соревнования, посоревноваться во вдохновении — это Питер. Москва и Петербург — два огромных полюса нашей страны, каждый по-своему интересен. Питер с ощущением империи, с ощущением истории. Он впечатляет. С ужасным климатом, правда, но тем не менее я там провожу сейчас достаточное количество времени
Первым слушателем Александра Шаганова часто была его семья — близкие люди, которым он доверял первые, ещё сырые строчки. В юности он читал свои стихи брату и сестре, прислушивался к их простым, но честным реакциям: «Понятно или нет?», «Зацепило или мимо?». Для молодого автора это было важнее любой профессиональной рецензии: если родные узнавали в строках что то своё, значит, получалось говорить по человечески.
Позже, когда Шаганов начал писать для эстрады, первыми слушателями становились соавторы и музыканты. Например, Игорь Матвиенко нередко был тем самым человеком, кто первым слышал новые тексты для «Любэ» — и вместе с поэтом докручивал интонацию, убирал лишнее или, наоборот, добавлял нужную деталь."