В настоящем нет больше прошлого?

Анонс к циклу новелл

Перед вами начало цикла философских новелл на основе созданного мною сценария «Тепло холодного разума», с которым знаком только небольшой круг близких людей. Новеллы о мире, который, на мой взгляд, уже наступает. В нём соседствуют реальная история Швеции и вымышленная корпорация Neuro Force Global (NFG), сканер «Интеграл», программа «Гедонистический рай», «Пантеон бессмертных», персонажи и их судьбы — плод воображения автора.

Реальные факты:
- Программа принудительной стерилизации «неполноценных» действовала в Швеции с 1934 по 1976 год.
- Закон, требующий стерилизации для смены юридического пола, действовал в ней же с 1972 по 2013 год.
- Эти программы затронули десятки тысяч людей и были официально осуждены государством.

На мой взгляд, проблемы, которые поднимают эти новеллы, реальны. Мы уже проходили через это: идея «исправления» людей, «оптимизации» их судьбы, «освобождения от страданий» всегда оборачивалась одним и тем же — отбором, сортировкой, контролем. Только инструменты менялись: сначала расстрелы, пробирки и скальпели, потом законы и суды, теперь — алгоритмы и «добровольное согласие».

Среди героев моих новелл нет злодеев и героев. Есть люди, которые искренне верят, что следуют своим принципам, спасая свой внутренний и окружающий мир. При этом есть вопрос, который они боятся задать себе:
«Прошлого больше нет в настоящем? Или оно здесь, просто мы не умеем его слушать? А быть может оно уже замещает настоящее?»


Вот теперь и текст новеллы "В настоящем нет больше прошлого?"

 Загородный дом Магнуса Стремберга где-то под Стокгольмом. Осенний вечер.
Дом стоял на холме, окружённый старыми дубами, которые помнили ещё те времена, когда люди верили, что будущее можно построить своими руками. Дорогу к нему охраняли кованые ворота с монограммой «M.S.», которую Магнус заказал в семидесятые, когда его состояние только начинало расти. Тогда он ещё верил, что если поставить высокий забор, можно защитить себя от хаоса и неустроенности внешнего мира. Теперь он знал: заборы не защищают, время пронизывает их, не замечая. А оно несёт с собою всё, его не интересует наш выбор.

Обстановка внутри дома была такой же, как двадцать лет назад: дубовые панели, камин, на стенах — фотографии горных восхождений и дипломы, которые никто уже не рассматривал. В гостиной пахло дорогим деревом, старым табаком и ещё чем-то — чем-то, что Йонас, войдя, узнал сразу: запахом книг. Не тех, что стоят на полках для красоты, а тех, что читают, перечитывают и снова перелистывают, оставляя на полях заметки карандашом.

Йонас остановился у порога, опираясь на палку. На вид он был самым старшим из троих, хотя был ровесником Магнуса и Гуннара. Но болезнь сделала своё дело: плечи ссутулились, глаза подслеповато щурились.

— Ты опоздал, — произнёс Магнус, не оборачиваясь. Он стоял у камина, глядя на огонь, и в его голосе не было упрёка — только констатация.
— Дороги, — выдохнул Йонас, снимая пальто. — И возраст.
— Возраст — это не оправдание, Йонас, — Магнус наконец повернулся к нему. — Мы всегда знали, что время не ждёт. Мы просто не думали, что оно будет бежать так быстро.

Гуннар сидел в кресле, в том самом, которое он занял ещё до прихода Йонаса. Он не стал вставать, только кивнул с поклоном, встречая друга улыбкой. На нём был тот же твидовый пиджак с кожаными заплатками, что и двадцать лет назад, — только теперь локти были совсем потёрты, а на рукаве виднелось пятно от чернил. Но глаза его были живы — слишком живы для человека, который знает, что его время на исходе. Он не просто сидел. Он ждал. Он знал, что этот разговор будет не о прошлом, а о том, что они оставят после себя.

— Присаживайся, — пригласил Гуннар. — Чай ещё горячий. Тот твой любимый, с мятой.
Йонас сел в кресло напротив камина и взял чашку. Посуда была простой, белой, без рисунка, — Гуннар приобрёл её ещё в молодости, когда они все трое думали, что мир можно изменить, если просто говорить друг с другом достаточно честно.
Они молчали, глядя в огонь, словно собираясь с мыслями. Дождь за окном усилился. Вода стекала по стеклу, размывая очертания старого ухоженного сада.

— Мы не виделись два года, — сказал Йонас, не глядя на друзей. — Не думал я, что ты захочешь меня видеть, Магнус.
— Я и не хотел, — честно признался Магнус. — Я думал, что после твоего отказа от «Пантеона бессмертных» мы больше не сможем говорить. Но Гуннар сказал, что это наш последний шанс.
— Последний шанс? — Йонас поднял глаза. — На что?
— Понять друг друга, — тихо произнёс Гуннар. — Прежде чем...
Он не договорил. Все трое знали, что это значит.

Магнус подошёл к столу и сел напротив Йонаса. Только теперь Йонас заметил, что руки Магнуса слегка дрожат — тот самый тремор, который он пытался скрыть, сжимая трость с серебряным набалдашником.
— Ты отказался от «Пантеона», — начал Магнус. — Почему? Я предлагал тебе бессмертие. Да, пусть цифровое, но не иллюзию, а реальную возможность остаться в этом мире. Твои саги, твои переводы, твой голос, даже образ в голограмме — всё могло быть сохранено навсегда.
— Навсегда — это слишком долго, Магнус, — усмехнулся Йонас устало. — Ты предлагал мне не бессмертие. Ты предлагал мне цифровую мумификацию. Ты хотел, чтобы я стал действующим экспонатом. Чтобы мои слова жили вечно, но никогда не смогли бы измениться. Чтобы я говорил, но не мог бы сказать ничего нового. Это не жизнь, мумия есть мумия, из чего бы она ни состояла.
— А что ты предлагаешь? — Магнус подался вперёд, и его глаза загорелись той страстью, которая когда-то вела их на горные вершины. — Ты предлагаешь обычную смерть, Йонас? Ты предлагаешь людям умирать в муках, терять память, терять себя. Я даю им шанс жить и умереть счастливо. Ты же даёшь им только право умирать с их мнимым человеческим достоинством, преодолевая муки страха и физические страдания.
— Достоинство — это не когда ты отключаешь боль, — возразил Йонас. — Достоинство — это когда ты принимаешь боль, потому что она часть того, что делает тебя человеком. Ты хочешь избавить людей от страданий, но страдания — это цена жизни. Если ты убираешь её, ты убираешь и саму жизнь.
— Ты говоришь как заядлый филолог прошлого, — в голосе Магнуса появилась горечь. — Ты веришь, что слова могут всё. Но слова умирают, Йонас. Языки исчезают. Твои саги, которые ты так любишь, — их уже почти никто не читает, а потом вообще забудут. Ты сохраняешь мёртвые голоса прошлого. А я предлагаю сохранять живых.

Гуннар, молчавший до сих пор, поставил чашку на стол и посмотрел на Магнуса с упрёком. Его голос был ровным, как поверхность старого ледника, по которому они когда-то шли вместе.
— Ты говоришь о сохранении, Магнус. Но ты не просто говоришь. Ты финансируешь эту систему. Сканер интегрального потенциала жизни, программы корпорации Neuro Force Global — это всё на твои деньги. Твой страх превратился в технологию, которую можно купить и продать. Ты не просто хочешь помочь другим, ты хочешь сохранить себя, своё влияние даже после смерти. Ты хочешь контролировать, как будут жить другие. Через своих инженеров, через свои протоколы, через свой «гедонистический рай». Это не спасение. Это даже не власть, это тотальная манипуляция! Ради чего?!

Он замолчал, затем добавил, уже тише, и в голосе его появилась странная, почти исповедальная нота:
— Но я не могу осуждать тебя, Магнус. Потому что я — тот, кто дал тебе это оружие. Я учил этих инженеров. Йоргена, Свена, Айрин — всех, кто теперь строит твою систему. Я вложил в них идеи, которые ты теперь воплощаешь. Я думал, что учу их спасать мир. А они строят цифровую тюрьму. И я не знаю, кто из нас больше виноват — ты, который платит, или я, который научил их, как это делать.
Магнус резко повернулся к нему. В его глазах блеснула холодная искра, но голос остался ровным.
— Да, я финансирую. Потому что я могу себе это позволить. Потому что я не хочу, чтобы мир оставался в хаосе. Ты знаешь, сколько людей страдают от болезней, от одиночества, от страха? Я даю им выход. Я даю им шанс на их персональное счастье, по их доброй воле.
— Ты даёшь им наркоз, а то и наркотик, — тихо возразил Йонас. — Ты покупаешь им мнимое счастье, чтобы они не задавали себе вопросов. Ты финансируешь систему, которая делает людей потребителями самих себя, самоуничтожающимися гедонистами. И ты называешь это свободой?
— Я называю это милосердием, — ответил Магнус. — Ты что, не видел, Йонас, как люди умирают от болезней, которые можно предотвратить? Ты не видел, как матери теряют детей? Ты сидишь в своей библиотеке и переводишь саги, которые никто не читает. Ты не знаешь реального мира.
— А ты, Магнус, сидишь в этой башне, — обводя рукой комнату, заметил Йонас, — и думаешь, что можешь построить мир, в котором никто не будет страдать. Но это не мир. Это тюрьма с золотыми решётками.
Они замолчали. Дождь за окном стихал.

Гуннар подошёл к каминной полке и взял старую фотографию в деревянной рамке. Он протянул её Йонасу.
— Помнишь этот день? — спросил он.
Йонас взял фотографию. Трое молодых мужчин на горной вершине, смеющихся, обнимающихся. Снег под ногами, ветер в волосах, бескрайнее небо над головой.
— Это было в 1968-м, — промолвил Йонас. — Мы тогда думали, что будущее — это то, что мы построим.
— Мы думали, — подхватил Гуннар, садясь в кресло, — что мы можем изменить мир. И мы изменили его. Но не так, как планировали.
— Я думал, что я сохраню культуру, — продолжил Йонас, глядя на фотографию. — И я стал её хранителем. Я перевожу саги, которые пусть почти никто сегодня не читает. Я учу студентов, которые не понимают, зачем им это нужно. Но я спасаю важное прошлое. Пусть это и похоже на то, что несу в своем рюкзаке тяжёлый старый камень с рунами.
— Ты носишь его с достоинством, — заметил Гуннар. — Это больше, чем многие из нас могут сказать.

Магнус подошёл к окну и посмотрел на город, где зажигались огни.
— Я не хочу, чтобы мои внуки носили камни, — произнес он, не оборачиваясь. — Я хочу, чтобы они жили. Чтобы они не боялись будущего и не тяготились прошлым. Чтобы они знали, что они не одни, так как я останусь с ними даже после физической смерти.
— А ты не думал, что им нужна не твоя тень, а твой живой голос? — спросил Йонас. — Не твой код, а твоё реальное присутствие? Они хотят слышать тебя, а не видеть твою цифровую копию, которая будет говорить их слова.
— Но голос умирает, Йонас! — воскликнул Магнус, поворачиваясь к нему. — Всё умирает! Я не хочу, чтобы мои внуки проходили через то, через что прошёл я. Я хочу дать им шанс.
— Шанс на что? — уточнил Йонас. — На вечную жизнь в виртуальном мире, где нет риска, нет боли, нет ошибок? Это не жизнь, Магнус. Это анестезия.
— Ты говоришь это потому, что у тебя есть сын, — возразил Магнус. — Ты можешь передать хотя бы ему свои саги. А у меня — только бизнес-технологии. Я не могу передать своему внуку любовь к прошлому, потому что он не знает его. Но я могу дать ему гарантированное будущее.
— Будущее, которое ты построил на своем страхе, — вставил Гуннар. — Ты боишься смерти, Магнус. Ты боишься, что без тебя мир станет хуже. Что твой внук не справится. Что твоя империя развалится. Но ты не можешь контролировать будущее. Ты можешь только передать то, что ты знаешь. И довериться тем, кто придёт следом.
— А что ты знаешь, Гуннар? — спросил Магнус. — Ты, который всю жизнь учил студентов, что наука может всё. Ты, который создал поколение инженеров, которые теперь строят мою систему. Ты — мой главный союзник. Ты — мой идеолог. И ты говоришь мне, что я ошибаюсь?
Гуннар скованно молчал несколько секунд. Затем поднял глаза на Магнуса. В его взгляде была не только боль, но и странная решимость.
— Я не говорю, что ты ошибаешься, — произнёс он. — Я говорю, что я, возможно, ошибся. Я учил их, что человек — это проект, который можно улучшить. Что наука может избавить нас от страданий. Что мы можем построить мир, где каждый будет на своём месте. Я верил в это. Я верил, что мы сможем создать систему, которая будет справедливой. Но я не думал, что эта система будет решать, кому жить, а кому уйти в «Гедонистический рай». Я не думал, что мои ученики станут палачами в белых халатах.
— Ты преувеличиваешь, — усмехнулся Магнус. — Мы не убиваем. Мы даём выбор.
— Ты даёшь выбор, от которого нельзя отказаться, — возразил Гуннар. — Ты даёшь выбор, который уже предопределён алгоритмом. Ты даёшь людям иллюзию свободы, которая не оставляет им пространства для ошибки. И это — то, чему я учил их? Я учил их мыслить, а они научились сортировать. Я учил их понимать, а они научились классифицировать. Я учил их сострадать, а они научились маркировать «неперспективных». Моя вина не меньше твоей, Магнус. Может быть, даже больше.
Он замолчал. В комнате было тихо. Магнус смотрел на огонь, Йонас — на старую фотографию.

Гуннар подошёл к столу, где лежал лист бумаги, на котором было что-то написано крупно неровным почерком.
— Я нашёл это в своих бумагах, Йонас, — сказал Гуннар, протягивая лист Йонасу. — Ты оставил это у меня двадцать лет назад.
Йонас взял лист и прочитал:
«Мы думаем, что уходим. Но мы остаёмся в тех, кто нас слушает. Мы думаем, что прошлое уходит. Но оно остаётся в каждом настоящем мгновении, если мы умеем его слышать. Прошлое не исчезает — оно воплощается заново в каждом из тех, кто решает его помнить».
— Я написал это, когда мне было тридцать, — с горечью произнёс Йонас. — Я тогда ещё верил, что всё можно исправить.
— А теперь? — спросил Гуннар.
— Теперь я знаю, что ничего нельзя исправить, — ответил Йонас. — Но можно передать. Вопрос в том, кто готов слушать.
Он поднял глаза на Магнуса.
— Ты готов слушать, Магнус? Или ты уже решил, что знаешь ответ?
Магнус молчал. В комнате было слышно только тиканье старинных часов и потрескивание дров в камине.
— Я не знаю, — признался он наконец. — Я уже столько лет иду по этому пути, что не знаю, как остановиться. Но я знаю одно: я хочу оставить после себя что-то живое. Не просто код. Не просто данные. А что-то, что будет продолжать меня.
— Тогда послушай меня, — проговорил Йонас. — Ты не можешь сохранить себя в цифре. Ты можешь только оставить след в тех, кто придёт после тебя. Твой внук не будет знать тебя по данным. Он будет знать тебя по тому, как ты говорил, как ты смеялся, как ты молчал. И если ты передашь ему это — он сохранит тебя лучше любого алгоритма.

Магнус подошёл к окну и посмотрел на верхушки деревьев в саду.
— А если я уже не могу говорить? — спросил он тихо. — Если мой голос умирает раньше, чем я?
— Тогда он останется в других голосах, — сказал Йонас. — В голосах тех, кто тебя слышал. В голосах тех, кто будет помнить.
Они снова замолчали. Дождь за окном полностью стих. В сером небе показался едва различимый просвет голубого неба.
Гуннар подошёл к камину и положил новое полено.
— Мы не договорились, — сказал он. — Мы никогда не договоримся. Но наши голоса останутся. Это и есть настоящее. Не прошлое. И не будущее. А момент, когда мы решаем, кем мы хотим быть.
Он посмотрел на фотографию на каминной полке — трое молодых мужчин на вершине. Затем перевёл взгляд на Йонаса.
— Ты оставишь своему сыну вопрос. Я оставлю своим ученикам сомнение. Может быть, это будет лучшим подарком.
Йонас взял свою палку и медленно направился к двери. У порога он остановился и обернулся.
— Ты передашь свой голос ученикам, Гуннар, — произнёс он. — Ты уже передал им то, во что веришь. А ты, Магнус, свой, пусть и в цифре, внуку. У каждого из нас свой путь. И мы никогда не узнаем, кто из нас был прав.
— Может быть, правы оба, — заметил Гуннар. — Или никто. Это не важно. Важно, что мы поговорили.
— Прощай, Гуннар, — сказал Йонас. — Прощай, Магнус.
Он вышел. Дверь закрылась. В комнате остались двое.
Гуннар сидел у камина, глядя на огонь. Магнус стоял у окна, глядя на удаляющиеся габаритные огни машины.
— Ты думаешь, он понял? — спросил Магнус.
— Он понял, что не знает ответа, — ответил Гуннар. — Это больше, чем у него было раньше.

Гуннар подошёл к столу, где лежал лист с записями Йонаса, и протянул его Магнусу.
— Он сказал это двадцать лет назад, — с чувством произнёс Гуннар. — Он сказал это, когда мы ещё могли изменить мир. Ты думаешь, это всё ещё правда?
Магнус взял лист и прочитал выведенные на нём слова. Затем медленно, с трудом, но твёрдо, дописал внизу свою фразу:
«Прошлого больше нет в настоящем? Или оно здесь, просто мы не умеем его различать и услышать?»

Он положил лист на стол и посмотрел на Гуннара.
— Это вопрос, — сказал он. — И я оставлю его сыну Йонаса. Вместо саг. Вместо ответов. Вместо всего, что он пытался сохранить. Я оставлю ему вопрос.
— Тогда мы сделали всё, что могли, — подытожил он. — Остальное — за теми, кто придёт следом.
Гуннар долго смотрел на огонь, затем повернулся к Магнусу.
— Хотя ты ведь не сказал ему главного, — тихо произнёс он.
— Чего? — приподнял бровь Магнус.
— Что проплаченный тобою сканер — это не просто «измеритель потенциала». Это инструмент, который решает, кому жить полноценно, а кому отправляться в «Гедонистический рай». Ты не просто финансируешь технологию. Ты создаёшь систему, которая будет сортировать людей с рождения и до смерти. Как Лундборг в Швеции в тридцатые годы — только без пробирок и принудительной стерилизации. Ты делаешь это тихо, добровольно, через «заботу».

Магнус молчал, глядя на догорающий камин, и на его лице появилась саркастическая ухмылка.
— Ты знаешь, — продолжил Гуннар, — что мы, шведы, осудили программу расовой гигиены. Но она действовала с 1934 по 1976 год.
— Но это было не всё, — добавил он. — Знаешь, что они делали с теми, кто хотел изменить свой юридический пол уже в наше время? До 2013 года, чтобы официально стать тем, кем ты себя чувствуешь, нужно было пройти стерилизацию. Обязательную. С 1972 года Швеция была первой страной в мире, которая разрешила смену пола, — и тут же добавила это условие.
Магнус молчал. Его трость слегка дрожала в руке.
— Ты хочешь сказать, что мы всё ещё это делаем? — спросил он.
— Мы перестали это делать как закон, — вкрадчиво ответил Гуннар. — Но мы не перестали верить, что имеем право решать, кто и как должен жить. Мы просто сменили инструменты: вместо пробирок и скальпелей — алгоритмы и «Интеграл». Вместо принуждения — «добровольное согласие». Но суть осталась та же.
Он помолчал, затем продолжил, глядя на огонь:
— Восемьдесят лет. Сначала стерилизация «неполноценных» — с 1934 по 1976. Потом стерилизация трансгендеров — с 1972 по 2013. Восемьдесят лет мы решали, кому жить «полноценно», а кого «исправлять». И каждый раз мы находили оправдание: «благо нации», «забота о здоровье», «личный выбор». А теперь ты пришёл с новым оправданием: «оптимизация счастья». Мы сняли таблички с институтов, переписали учебники, извинились перед потомками. Но сегодня те же самые люди, которые осуждают прошлое, платят за ЭКО, чтобы выбрать «идеального» ребёнка. Они не видят связи. Они называют это «заботой о здоровье». А это просто новая форма того же самого отбора. Только теперь его делают не государственные чиновники, а врачи, частные компании и алгоритмы.

Магнус усмехнулся, но в усмешке не было радости.
— Ты хочешь сказать, что я — тот же Лундборг? — спросил он.
— Я хочу сказать, что ты — его наследник, — ответил Гуннар. — Только у тебя есть технологии, о которых Лундборг не мог мечтать. И ты используешь их не для «очищения расы», а для «оптимизации счастья» для всех. Но результат один: система решает, кто достоин жить, а кто — просто существовать. И люди соглашаются на это, потому что ты называешь это свободой.
— Не хитри со мной, Гуннар, — жёстко произнёс Магнус. — Я не вмешиваюсь в судьбы людей. Сканер позволяет выявить то, что в них уже заложено природой! Мы никого не насилуем и не стерилизуем, мы выписываем людям тот «рецепт счастья», который полностью соответствует их ожиданиям и желаниям. И ты, Гуннар, — мой идеолог, который не только придумал, как это обосновать, но и как воплотить через своих бывших студентов, создавших сканер «Интеграл». Это же фантастика — уметь за один сеанс выявлять биологический, информационный, смысловой и даже культурный уровень человека. Он считывает не только твой геном, но и твои желания, и предлагает тебе путь, который ты не сможешь отвергнуть, потому что он твой неосознанный до нашего вмешательства собственный выбор. Ты же сам назвал это «реальным гуманизмом». И что теперь — сам в это ещё веришь?

Гуннар поднял на Магнуса печальные глаза.
— Я верил, что мы сможем создать мир без страданий. Я верил, что наука может избавить человечество от боли. Я верил, что мы сможем построить общество, где каждый будет на своём месте. И я учил этому своих студентов. Йоргена, Свена, Айрин. Я вложил в них эту веру. А теперь они создают систему, которая не даёт людям права на ошибку. Я хотел подарить человечеству свободу от страданий. А подарил — свободу от выбора.
— У них нет никакого «выбора»! — передразнивая Гуннара, произнёс Магнус с едва сдерживаемой яростью. — Всё уже решено! Остаётся выявить, осознать это, и предоставить свободу выбора — мучаться с этой данностью или сделать её источником своего счастья, пусть и хотя бы в форме нейрогедонизма!
Он замолчал. В комнате слышно было только тиканье старинных часов.
— В этом и заключается главная проблема, Магнус, — сказал наконец Гуннар. — Мы осуждали теории и технологии прошлого за то, что они отбирали у людей право на жизнь. А теперь мы отбираем у людей право на судьбу, мы берём эту миссию на себя. И мы называем это прогрессом.

Магнус медленно подошёл к столу, где лежал лист с вопросом Йонаса. Он взял его, прочитал про себя, затем перевёл взгляд на Гуннара.
— Тогда мы должны передать этот вопрос дальше, — тихо сказал он. — Не ответ. Вопрос. Чтобы те, кто придёт следом, поняли, что они выбирают, хотя бы те, кто на это способен и желает этого. Поверь, таких будет совсем немного.

Гуннар взял лист и спрятал его в карман пиджака.
— Мы сделаем это, — сказал он. — Мы передадим этот вопрос. Через тех, кто ещё может выбирать.

Магнус и Гуннар сидели в тишине, глядя, как догорает камин. Наступала ночь, в которой прошлое и настоящее смешивались, как дым над остывающим пеплом.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ НОВЕЛЛЫ