Начало: Дело 47 трамвая. Жена
http://proza.ru/2026/07/22/980
Сын
Орлов нашёл Михаила Лебедева в коридоре закрытого института прикладной физики. Парень сидел на подоконнике, курил одну папиросу за другой, и пепел сыпался ему на ботинки, а он не замечал.
«Беломор», – сразу определил Орлов. Живёт в Москве, а курит не «Казбек», не «Герцеговину Флор», не «Приму» или «Астру», а самые настоящие ленинградские папиросы фабрики имени Урицкого.
– Михаил Анатольевич?
– Да. А вы... – Он посмотрел на удостоверение, прищурился. – Следователь? Что-то с отцом?
– Вы знаете, что ваш отец исчез?
Михаил затянулся. Выдохнул дым в потолок.
– Нет, – сказал он. – Но я... – Он запнулся. Потёр переносицу. – Нет. Не удивлён.
– Почему?
Молчание. Орлов видел, как парень собирает слова, будто они рассыпаны и не хотят складываться.
– Потому что неделю назад я тоже... – Михаил щёлкнул пальцами, подбирая слово. – Ну, начал. Исчезать. Не сразу. Не как отец, в один момент. А... мерцать.
– Расскажите.
– Я работал допоздна. Вышел в одиннадцать. Сел в метро.
Он придавил папиросу к уже начавшей ржаветь крышке от банки – единственной пепельнице на весь подоконник, смял мундштук, тут же достал новую.
– Станция «Кропоткинская». Я выхожу, а там... знакомые. Из лаборатории. Я говорю: «Привет!». А они...
Он провёл ладонью перед лицом.
– Глаза соскальзывают. Как с манекена. Я паспорт сую – они смотрят сквозь. Не на меня. Сквозь.
Орлов перестал записывать. Карандаш завис над строкой.
– И что вы сделали?
– Пришёл домой. Мать открывает. Говорит: «Ты уже приходил. Полчаса назад. Вошёл и сразу ушёл». – Михаил усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Я не приходил. Я не приходил. А она уверена. Память у неё... мерцает. Как лампочка в трамвае. Включается, выключается.
– Вы подумали, что это связано с проектом отца?
Михаил мотнул головой.
– Сначала – нет. Сначала я думал: переутомление. Недосып. Может, газ на кухне травит, у нас там колонка старая. Может, я просто...
Он замолчал.
– А потом вспомнил. Отец. Месяц назад. Сказал: «Если начнёшь чувствовать, что тебя забывают – беги». Я тогда посмеялся. А теперь...
– Куда бежать?
– Туда, где тебя помнят.
Михаил говорил быстрее, будто боялся, что, если остановится – слова снова рассыплются.
– Я пошёл к девушке. К Нине. Она сначала: «Ты только что ушёл». А я не отходил. Я не отходил. Я сел. Заставил её смотреть. Говорил час. Два. Детали, которые знали только мы. Как она смеялась в Парке Горького. Как мы делили один стакан на двоих в «Арагви». Как у неё шрам на запястье от...
Он осёкся.
– Неважно. И память вернулась. Не сразу. Как дверь, которую сквозняк захлопывает, а ты держишь. Держишь. И она наконец остаётся.
Орлов записал последнее слово. Обвёл его дважды. Держишь.
Он сунул блокнот в карман, достал из мятой пачки «Беломорканал», сунул мундштук в губы, чиркнул спичкой. Руки не дрожали, но он заметил, что прикуривает со второго раза.
– Михаил Анатольевич. Ваш отец оставил в трамвае документ. Проект «Солнечный ключ». Вам это название говорит что-нибудь?
Михаил посмотрел на него. В глазах – не страх. Усталость человека, который неделю держит дверь.
– Говорит, – сказал он тихо. – И если вы его читали – вам тоже пора бежать.
Орлов не ответил. Затянулся. Выдохнул дым в серый коридорный потолок и подумал, что не помнит, как выглядело лицо водителя Кузьмина. Точно не помнит. Только очки. И руку на рычаге.
Он тряхнул головой. Вспомнил. Обветренное лицо. Пятьдесят лет.
Пока ещё помнил.