Введение.
Творчество Александра Николаевича Скрябина (родился 25 декабря 1871 года – умер 14 апреля 1915 года по ст. ст.) невозможно отделить от его оккультно-философских исканий. Настоящее исследование представляет собой анализ влияния теософского оккультного учения Елены Петровны Блаватской, а также иных эзотерических систем на мировоззрение и музыкальный язык композитора. Будет рассмотрено, как ключевые постулаты «Тайной доктрины» были усвоены Скрябиным, трансформированы в личную «теургическую миссию» и воплощены в звуковой материи – от гармонического новаторства до неосуществлённого замысла «Мистерии».
* * *
С православной точки зрения, творческий путь Александра Скрябина представляет собой одно из самых ярких и трагических проявлений духовной прелести в искусстве начала XX века. Заимствовав основные концепции из оккультного учения Елены Блаватской и других эзотерических систем, композитор выстроил собственную антихристианскую «теургию», которая, при внешней грандиозности, явилась плодом глубочайшего заблуждения, отпадения от Истины и самообожествления.
Лжеучениям, усвоенным композитором и приведшим в итоге к гибели его души, будет дана оценка, основанная на творениях Святых Отцов.
I
Теософская доктрина Блаватской как лжеименное знание и фундамент мировоззрения Скрябина.
1. Знакомство Скрябина с теософией произошло около 1904–1905 годов, в период интенсивных духовных поисков, усугублённых личным кризисом. В парижский и брюссельский периоды жизни композитор погрузился в изучение трудов Блаватской («Тайная доктрина», «Ключ к теософии», «Голос безмолвия»), а также сочинений её последователей – Анни Безант, Чарльза Ледбитера, авторов трактата «Свет на пути». В его личной библиотеке, сохранившейся в музее Скрябина в Москве, присутствуют многочисленные тома теософской литературы с пометками, свидетельствующими о систематическом, не поверхностном чтении.
Между тем, Святые Отцы недвусмысленно определяют любой источник духовного ведения, находящийся вне Божественного Откровения и Церкви, как область падших духов. Преподобный Иустин (Попович) в труде «Православие и экуменизм» прямо называет теософию «сатанинской синагогой», а святитель Николай Сербский характеризует её как «науку сатаны» (Миссионерские письма, письмо 120). Учение Блаватской, претендующее на синтез всех религий, на деле подменяет Христа абстрактным «Абсолютом», а Божественное домостроительство – механической эволюцией.
2. Из всего комплекса теософских идей Скрябин извлёк и усвоил несколько фундаментальных концепций, ставших несущим каркасом его философии творчества.
• Космогенез и эволюция сознания.
Центральная идея «Тайной доктрины» – циклическая эволюция космоса и человеческого духа от состояния непроявленной потенциальности (Парабраман) через инволюцию в материю к финальному возвращению в лоно Абсолюта, но уже на новом, осознанном уровне. Для Скрябина эта доктрина стала сценарием всей его музыкальной драматургии: томление духа в материи, его пробуждение, борьба и экстатический прорыв к свободе. Композитор перестал мыслить произведение как статичную форму и начал выстраивать его как процесс теософской эволюции.
Теософский «Парабраман» – безличная потенция – чужд христианскому откровению о Триедином Боге. Святитель Григорий Палама учит, что Бог непостижим по Сущности, но сообщается твари в нетварных энергиях, в личной встрече. Покаянная молитва в Церкви: «Господи Иисусе Христе, Сыне и Слове Божий, помилуй мя грешного» – утверждает живую связь со Спасителем. Скрябин, как и всякий оккультист, эту личную связь утратил, а на её место пришла холодная метафизика «вибраций».
• Монизм и иллюзорность материи.
Утверждение Блаватской о том, что материя есть лишь дифференцированная форма единого Духа, а весь мир – эманация Абсолюта, укрепило скрябинский пантеизм. Отсюда его восприятие звука как первичной космической субстанции, способной непосредственно воздействовать на материальный план. Звук для Скрябина – дематериализованная материя, чистая вибрация, соединяющая миры. Скрябин, усвоив этот пантеизм, стал воспринимать звук не как творческий дар, но как самосущую божественную эманацию.
Центральный теософский тезис о том, что материя есть лишь дифференцированная форма единого Духа, а тварь и Творец единосущны, в корне отвергает догмат о сотворении мира из ничего (Быт. 1:1). Святитель Василий Великий в «Шестодневе» говорит: «Сотворил Бог небо и землю не из полуготового вещества, а из ничего» (Беседа 2). Утверждение тождественности твари и Творца, по слову преподобного Иоанна Дамаскина, есть «величайшее нечестие», ибо «не может тварь быть единосущной Создателю – это удел одной лишь Святой Троицы» (Точное изложение православной веры, кн. 1, гл. 8).
• Семеричное строение человека и космоса.
Теософская антропология, разделяющая человеческое существо на семь принципов (от плотного тела до Атма-Буддхи-Манаса), дала Скрябину структурную модель для конструирования музыкальной ткани. Иерархия обертонов, слои фактуры, постепенное «истончение» звучности – всё это отражает «восхождение от низших вибраций к высшим планам бытия».
При этом полностью игнорируется православное учение о сотворении человека по образу и подобию Божию, где образом Святой Троицы являются нераздельные и неслиянные: ум, слово (рождённое умом) и дух (исходящий от ума); подобие же – сообразование человеческой воли воле Божией. А также иерархии: Божественная Благодать – человеческий дух – душа – тело.
• Перевоплощение и карма.
Идея перерождения, понятая как постепенное накопление духовного опыта, у Скрябина трансформировалась в концепцию творческой эволюции через серию произведений: каждая соната или поэма – это очередная инкарнация духа, ступень к грядущему освобождению.
Теософская доктрина реинкарнации и кармической эволюции полностью отвергает евангельскую истину о единственности земной жизни и последующем Суде. Апостол Павел утверждает: «Человекам положено однажды умереть, а потом суд» (Евр. 9:27). Святитель Иоанн Златоуст в толковании на это место подчеркивает, что учение о переселении душ есть «диавольское измышление», лишающее человека страха Божия и покаяния (Беседы на Послание к Евреям, 17). Идея «накопления духовного опыта» через цепь инкарнаций подменила для Скрябина необходимость личного покаяния и смирения, заменив их гордым усилием самоискупления.
II
От теософа к теургу: персоналистская трансформация учения.
Скрябин был не пассивным адептом теософского лжеучения, но творчески его переосмыслил и развил, поставив в центр не «самадхи» как растворение, а демиургический акт творческой воли.
Ключевой сдвиг, совершённый Скрябиным, – перевод теософской доктрины из плана познания в план действия. Если Блаватская говорила о «постижении истины и помощи невидимым Учителям» (т.е. бесам) в эволюции человечества, то Скрябин возложил миссию Спасителя на самого себя – художника-теурга.
• Сверхчеловек как Художник.
Начальное знакомство Скрябина с философией началось с книги А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление». Далее, под влиянием Ницше, переосмысленного через теософию, Скрябин развил идею, что грядущая раса человечества не возникнет сама собой, но будет сотворена актом искусства. Художник-демиург, достигший экстатического состояния, своей волей способен разрушить старый мир иллюзий и магически создать новый. Это радикальное расхождение с теософией Блаватской, где акцент делался на сотрудничестве с «Иерархией Учителей» – в действительности иерархией сатаны и бесов.
• Прелесть самообожествления.
Усвоив ложные постулаты, Скрябин не просто остался теоретиком, но перешёл к самой опасной стадии духовного заблуждения – когда падший дух внушает человеку мысль о собственной божественности. Святитель Игнатий (Брянчанинов) в классическом труде «О прелести» пишет: «Прелесть есть повреждение естества человеческого ложью. Прелесть есть состояние всех человеков, без исключения, произведенное падением праотцев наших. Все мы – в прелести… Все мы обмануты, все обольщены, все находимся в ложном состоянии, нуждаемся в освобождении Истиною» (Аскетические опыты, т. 1). Скрябин же сознательно культивировал своё ложное состояние, приняв его за «просветление».
• «Я есмь Бог» – как онтологическая формула Скрябина и хула на Творца.
В поэтических программах и заметках Скрябина всё чаще появляется сакральная формула «Я Бог», «Я есмь». В теософии это – высшее осознание Атмана, тождества индивидуального «Я» с Абсолютом. Скрябин проживает это тождество как личный экзистенциальный опыт, превращая творчество в теофанию – явление божества здесь и сейчас. По сути, сакраментальная формула Скрябина «Я есмь» и прямые записи «Я – Бог» суть повторение древнего искушения диавола: «Будете, яко бози» (Быт. 3:5). Преподобный Иоанн Лествичник определяет гордость как «отвержение Бога, бесовское изобретение, корень хулы» (Лествица, Слово 23, 1). Восхищая себе божественное достоинство, композитор впал в то духовное состояние, о котором святитель Игнатий говорит: «Самомнение и гордость в сущности своей состоят в отвержении Бога и в поклонении самому себе. Они – утончённое, труднопонимаемое и трудноотвергаемое идолопоклонство» (Приношение современному монашеству, гл. 31).
• Художник-теург как лжемессия.
Скрябин возложил на себя миссию спасения человечества через магический акт искусства. Такое устроение есть прямая узурпация дела Христова. Святитель Ириней Лионский еще во II веке обличал гностиков, учивших, что человек может спастись через особое «знание» и собственное усилие, минуя Голгофскую Жертву. Апостол Петр свидетельствует: «Нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись» (Деян. 4:12). Скрябинский замысел «Мистерии» – не что иное, как эсхатологическая пародия, прообраз того самочинного объединения человечества вокруг лжемессии, о котором святитель Ипполит Римский пишет: «Антихрист воссядет в храме, показывая себя, что он есть Бог» (Слово о Христе и антихристе, 23). Творец «Мистерии» ставил себя именно на это место.
• «Мистерия» как антропологический переворот.
Кульминацией теургического замысла стала «Мистерия» – не произведение, а «священнодействие», которое должно было длиться семь дней, в специально построенном храме в Индии, где исполнители и слушатели, объединившись в экстазе, должны были положить конец текущему циклу существования и запустить эволюционный переход к новому человечеству. Это – прямое развитие теософской идеи о смене рас и циклов, но спрессованное в единый эсхатологический перформанс.
Скрябинская «Мистерия» предполагала, что конец и преображение мира будут совершены самим человеком – художником-теургом, действующим при помощи магических вибраций, синтеза искусств и коллективного экстаза. Здесь человек ставит себя на место Бога. Это обнажает самую сердцевину того духовного заблуждения, которое с православной точки зрения является не просто человеческой фантазией, а сознательной пародией на Божественное домостроительство и Второе Пришествие Христово. Святитель Ипполит Римский в «Слове о Христе и антихристе» учит, что антихрист предпримет именно попытку самочинного спасения человечества, собрав его в ложном культе.
Преподобный Ефрем Сирин, великий учитель покаяния и эсхатологии, в «Слове о Втором Пришествии Господа нашего Иисуса Христа» изображает не безличный эволюционный переход, а именно суд над каждым человеком: «Тогда каждый из нас даст отчет во всём, что сделал в теле: доброе или худое… И разлучены будут друг от друга, одни для жизни вечной, другие для вечного мучения» (Слово о Втором Пришествии). Никакого коллективного растворения в экстатическом «новом человечестве» не предполагается: будет явлено всё тайное, и каждое слово, каждая мысль будет испытана.
Апостол Петр пишет: «Впрочем мы, по обетованию Его, ожидаем нового неба и новой земли, на которых обитает правда» (2 Пет. 3:13). Понятие «нового неба и новой земли» неразрывно связано с эсхатологическим судом и окончательной победой над смертью. Это действие творческой и освящающей силы Божией, а не результат человеческих творческих манипуляций. Святитель Андрей Кесарийский учит: «Обновление это совершится Божественною силою после Суда, а не человеческим художеством» (Толкование на Апокалипсис, гл. 66). Святитель Григорий Палама также утверждает, что преображение твари будет следствием просияния в ней нетварных энергий Божества, а не наложением на неё человеческих «вибраций». Скрябин же богохульно мыслил преображение как развертывание эманаций из своего «прометеева» аккорда – то есть как магическое действо, исходящее от твари.
Особенно важно, что в «новом небе и новой земле» будет обитать правда, а значит, в них не войдет ничто скверное (Откр. 21:27). Скрябинская утопия всеобщего экстаза игнорирует проблему греха: в ней нет покаяния, нет очищения от скверны. Святитель Игнатий (Брянчанинов) отмечает: «В падшем человеческом естестве добро перемешано со злом… Для вступления в Царство Небесное необходимо полное очищение покаянием. Прелесть же самообольщения, напротив, внушает человеку, что он уже чист и способен видеть Бога и творить Его дела» (Аскетические опыты, т. 1, О истинном и ложном смиренномудрии).
Преподобный Иустин (Попович) в «Догматике Православной Церкви», разбирая эсхатологию, подчеркивает: «Без воскресения из мертвых и без Богочеловека Иисуса Христа нет спасения, нет вечной жизни, нет нового неба и новой земли. Всякий гуманистический проект рая на земле есть христоборческая и антихристианская ложь» (Эсхатология, ч. 2). Скрябинский проект – есть, по точной характеристике отца Иустина, один из ярчайших образцов такой лжи.
III
Музыкальное воплощение теософских идей.
Теософская программа никогда не была для Скрябина внешней иллюстрацией; она пронизывала саму грамматику его музыкального языка, формируя его систему выразительных средств. Музыкальный язык зрелого Скрябина – не отвлеченный эксперимент, но строго продуманный инструмент для достижения измененных состояний сознания. С православной точки зрения, здесь мы видим применение на практике того «магизма», который Святые Отцы всегда связывали с действием падших духов.
1. Гармония как магическая система.
Самый очевидный след теософии – эволюция гармонии. Скрябин постепенно дезавуирует классическую тональность, создавая собственную звуковысотную систему, в центре которой стоит т.н. «Прометеевский аккорд» (C-F#-B-E-A-D, по квартам, но в литературе часто описывается как обертоновый ряд с пониженной квинтой). Этот аккорд не разрешается, он «самодостаточен». С точки зрения теософии, он символизирует состояние протоматерии – Хаоса, из которого путём вибраций-эманаций разворачивается Космос. Строение аккорда по квартам отражает эманационный принцип: каждый тон – вибрационная проекция предыдущего.
Скрябин отказывается от классической тональности с её тяготением к разрешению в тонику, укоренённой в объективных акустических законах, данных Творцом, и конструирует «прометеевский аккорд» – самодостаточную звуковую вертикаль, призванную изображать «протоматерию». Святитель Василий Великий в беседе на псалом 29 отмечает, что музыка, созданная по заповеди Божией, ведет душу к стройности и богомыслию, музыка же, порожденная страстным человеческим измышлением, «ввергает душу в безобразие сладострастия» (Беседа на 29 псалом, 1). Скрябинская гармония не возносит ум, а скорее завораживает, гипнотизирует, являясь по сути приёмом оккультной (колдовской) практики.
2. Свето-звуковой синтез в «Прометее» («Поэма огня», ор. 60) – как ложный свет.
Убеждённость в единстве всех вибраций привела Скрябина к созданию партии Luce (света) в «Прометее», где каждая нота, каждый гармонический сдвиг имеет строго предписанный цветовой эквивалент. Это не декоративная синестезия, а практическое применение теософской теории соответствий, развитой Ледбитером и Безант в книге «Мыслеформы», а также трактатами о соответствии звуков и цветов (Корона, спектры эфирных слоёв). Скрябин выстраивает не просто цветовой ряд, а драматургию духовного изменения цветности материи: от багрового (материя) к синему и фиолетовому (духовность, высший манас). Партия Luce в «Прометее» – ключ к теургической задаче Скрябина: явить видимый «духовный» свет через синтез искусств.
Учение о Божественном свете является в Православии тайной, сокровенной от неочищенных покаянием. Святитель Григорий Палама, защищая исихастов, учил, что Нетварный Фаворский свет видим лишь очищенным сердцем и по дару Благодати, а отнюдь не посредством физических манипуляций с цветомузыкой. Всякая попытка вызвать «свет» своей волей, через искусство, ведет к видению ложного, падшего света. Святитель Игнатий предупреждает: «Духовные видения, получаемые без очищения покаянием, суть самые гибельные: они есть плод самомнения и действия врага» (Аскетические опыты, т. 1, О видениях). Смена цветов у Скрябина от багрового к фиолетовому – это алхимическая, а не духовная трансформация, иллюзия восхождения, питающая гордыню.
3. Форма-состояние и «полётность» – как имитация духовного восхождения.
Под влиянием теософских описаний экстатического транса и выхода в тонкие миры, Скрябин радикально трансформирует музыкальную форму. Вместо классического сонатного allegro с конфликтом тем, он создаёт форму единого волнового подъёма, где мелкие мотивы-«вспышки» (символы «воль», «томлений», «мечтаний») постепенно учащаются и становятся всё более «светоносными». Это прямая музыкальная аналогия описаниям восхождения Кундалини по чакрам в теософской литературе.
Динамика поздних скрябинских сочинений – истончение ткани, учащение вибраций, «полётность» – описывает «восхождение» без Креста, томление и восторг без покаяния. Преподобный Иоанн Лествичник точно определяет подобные ощущения: «Как огонь далек от воды, так и сокрушение далеко от мнимого утешения» (Лествица, Слово 7, 64). Сладкий транс, в который ввергает себя слушатель скрябинских поэм, есть, по слову старца Паисия Святогорца, один из признаков прелести: «Тангалашка (бес) покажет человеку сладкие сны, чтобы уловить его душу» (Слова, т. 3. Духовная борьба).
• «Поэма экстаза» (ор. 54) – строго следует программе, описывающей пробуждение духа от материального сна к свободной игре воли. Длительное томление и эротическое напряжение разрешаются гигантской кодой-апофеозом, где оркестр звучит как экстаз вместо покаяния.
Целью Скрябина-теурга был экстатический прорыв, коллективное «воспарение», достигаемое через вибрационно-чувственное воздействие. Православная аскетика категорически различает духовный восторг от Благодати и психофизический экстаз от прелести. Преподобный Силуан Афонский строго предупреждает: «Когда душа молится в смирении и страхе Божием, тогда приходит благодать Святого Духа. Но если видит душа какой-то свет помимо покаяния и смирения – это от врага» (Старец Силуан, VII. О смирении). Скрябинская «Поэма экстаза», с её эротическим напряжением и финальным «светоносным» взрывом, есть музыкальное описание именно бесовской имитации, ибо строится на гордом усилии, а не на сокрушении сердца.
• Фортепианные сонаты №6–10 – написаны уже без тональной основы, в них стирается грань между частями. Соната №7 («Белая месса»), насыщенная «полётными» арпеджио и колокольными звучаниями, моделирует ритуал «очищения и освящения плоти». Соната №9 («Чёрная месса») – тёмная изнанка, инволюция, триумф материалистического гипноза, написанная как демонический ритуал, отражающий теософские представления о силах, противящихся эволюции.
Создание Сонаты №7 «Белая месса» и Сонаты №9 «Черная месса» – факт прямого духовного кощунства. Скрябин профанировал Евхаристию – средоточие церковной жизни. Святитель Иоанн Златоуст говорит: «Страшная трапеза предстоит: на ней Сам Владыка. Не приступай же с лукавством, зная, что Иуда, причастившись недостойно, тотчас погиб» (Беседы на Евангелие от Матфея, 82, 5). Композитор же не просто легкомысленно употребил священный термин, но сознательно создал звуковой ритуал очищения («белая») и поклонения тьме («черная»), действуя как жрец сатанинского культа. Святитель Киприан Карфагенский в книге «О суете идолов» пишет, что демоны, будучи низвержены, всячески стремятся склонить человека к почитанию себя через ложные таинства.
4. Слово-жест: поэтические программы.
Скрябин настаивал на том, что «Поэма экстаза» и «Прометей» должны исполняться с предварительным чтением его стихотворного текста. Эти тексты – не комментарий, а вербальная вибрационная составляющая. Их лексика («дух», «воля», «творческий порыв», «глубины сознания», «вселенское я») напрямую заимствована из теософских глоссариев. Поэтика космического эротизма (слияние мужского творческого духа и женской материи-мира) восходит к эзотерическому тантризму, прочитанному у Блаватской.
IV
Иные оккультные учения и эзотерические практики: расширение сети заблуждений.
Теософия стала системообразующей матрицей, но Скрябин вбирал и переплавлял и другие эзотерические доктрины, которые Православие квалифицирует как еретические и богоборческие.
1. Розенкрейцерство и герметизм.
Скрябин проявлял интерес к масонской идее тайного братства «посвящённых». Через общение с русскими символистами (особенно Бальмонтом и Вяч. Ивановым) он прикасался к розенкрейцерским мифам. Герметический принцип «что наверху, то и внизу» реализован у Скрябина в тотальной системе аналогий: нота есть цвет, есть жест, есть мысль. Его замыслы Храма Мистерии, синтез искусств и иератический характер действа отсылают к идеалам розенкрейцерских мистерий XVIII века.
Герметический принцип «что наверху, то и внизу» лег в основу скрябинской системы соответствий (нота-цвет-жест-мысль). Это каббалистический по сути взгляд на мир как на шифр. Святитель Епифаний Кипрский в сочинении «Панарион» (Против ересей, кн. 1) разоблачает гностическую магию, превращающую святые символы в инструмент управления силами. Для православного сознания литургические символы суть окна в горний мир, подаваемые по Благодати, а не ключи доступа, которые можно подобрать механически.
2. Влияние индийской философии и практик работы с сознанием.
Хотя Скрябин не был в Индии и не проходил систематической йогической подготовки, через ту же «Тайную доктрину» и такие книги, как «Голос безмолвия», он усвоил т.н. «технику дхьяны» (созерцание падшего ума, лишённого Благодати). Свидетельства современников (например, биографа Л. Сабанеева) описывают, как Скрябин входил в особое состояние «парения», «полёта», садился за рояль и импровизировал, достигая крайней степени нервного возбуждения, йогического транса. Это была индивидуально выработанная практика экстатического творчества как способа магического воздействия на мир.
Его творческий метод – вхождение в особое «парящее» состояние и фиксация импровизаций – есть форма медитации, не имеющая ничего общего с умным деланием. Святитель Игнатий (Брянчанинов) в «Слове о молитве Иисусовой» со всей определённостью разграничивает молитву и «медитацию»: «Умная молитва есть предстояние ума сердцем перед Богом в благоговении и страхе. Медитация же язычников есть блуждание ума и мечтательность, в которой духи злобы пленяют душу ложными образами» (Слово о молитве Иисусовой, отд. 1). Скрябинские «полеты» были именно таким мечтательным блужданием, питаемым тонкой гордостью.
3. Дионисийство и оргиастический культ.
Решающим не-теософским элементом стало влияние Вячеслава Иванова с его теорией дионисийского экстаза и соборности. Иванов видел в музыке путь к разрушению «индивидуации» и слиянию в коллективном божественном действе. Скрябин совместил это с теософией, превратив дионисийский хмель в эволюционный экстаз – не просто опьянение, а сознательное творческое воспарение.
Влияние Вячеслава Иванова с его теорией дионисийского экстаза укрепило в Скрябине мысль о «священном безумии» как условии соборного преображения.
Апостол Павел прямо противопоставляет языческому опьянению трезвение: «Не упивайтесь вином, от которого бывает распутство; но исполняйтесь Духом» (Еф. 5:18). Это относится и к духовному «опьянению». Святитель Феофан Затворник в толковании этого стиха замечает, что действие Святого Духа есть «тихое, мирное, трезвенное», в то время как «исступленное буйство, разжигание чувств и разжжение воображения» – печать духа лестча (Толкование на послание к Ефесянам, 5, 18). Скрябинский экстаз именно таков: эротизированный, чувственно-изнуряющий, чуждый священного безмолвия.
4. «Тайное знание» чисел и архитектоника.
Особняком стоит скрябинская нумерология. В структуре поздних сочинений прослеживаются сложные числовые соотношения разделов, связанные с сакральными числами теософии и каббалы (тройка, семёрка). Многие схемы «Предварительного действа» сопровождаются вычислениями, напоминающими ритуальные расчёты «небесной архитектуры». Это была попытка выразить невыразимое – выстроить звуковой Храм по законам «Божественной геометрии», но по сути магическим действом, наглядным примером подмены живой веры и благодати – магическим, механистическим мировоззрением. Святые Отцы неоднократно обличали как суеверное пристрастие к числам и исчислениям, так и саму гордыню попытки «исчислить» Божественные тайны.
Святитель Василий Великий пишет: «Иные, изобретя суетные вычисления, утверждают, будто жизнь наша и все, что с нами случается, зависят от истечения неких численных начал. Они не ведают, что у Господа все сосчитано, но не так, как они мудрствуют: у Него сочтены наши воздыхания и слезы, а не пустые комбинации чисел, которые сами суть тварь, а не Творец» (См. Беседы на Шестоднев, Беседа 6 Против астрологов).
Внешние мудрецы, уповая на числовые, геометрические и музыкальные соотношения, пытаются уловить в них образы Божественного. Но сии сети, сплетенные из догадок падшего разума, никогда не удержат благодати. Истина проста и открывается не тем, кто исчисляет, но тем, кто очищает сердце (См. Святитель Григорий Палама. Триады в защиту священнобезмолвствующих, 1.1.5 – здесь смысловой пересказ).
Падшее естество наше стремится к познанию тайн без очищения, посредством собственных усилий ума, исчислений и построения схем. Это – путь прелести. Истинные тайны Божии открываются единственно благоволением Божиим душе, смирившейся и омытой слезами, а не тем, кто с циркулем и числом приступает к Небесному Святилищу (См. Святитель Игнатий Брянчанинов. Аскетические опыты, «О истинном и ложном смиренномудрии» – здесь пересказ).
Гордость есть отвержение Бога, бесовское изобретение… От нее рождается пристрастие к вещественной мудрости мира сего, к суетному плетению изысканных словес и численных соображений, которыми человек тщится объять Необъятное, забывая, что Бог гордым противится, а смиренным дает благодать (См. Преподобный Иоанн Лествичник. Лествица, Слово 23. О гордости – здесь парафраз и смысловое объединение).
V
Заключение. Метаморфоза музыки в «теургию». Трагедия художника, не познавшего Христа.
Александр Скрябин представляет собой тот случай в европейской культуре , когда композитор не просто отразил модные эзотерические веяния, но превратил их в двигатель коренной трансформации музыкального языка.
Усвоив теософскую картину мира Блаватской, Скрябин:
1. Переинтерпретировал цель музыки: с создания эстетических объектов на демиургическое преображение бытия.
2. Реформировал гармонию: заменил тональную иерархию монистической системой эманаций от единого звукового центра.
3. Ввёл фактор синестезии и ритуала: начал практическое слияние искусств, предвосхищая мультимедийные перформансы.
4. Создал новый тип художественной личности – «композитора-теурга», чья творческая воля отождествлялась с космической эволюцией.
На практике же теософская картина мира враждебна богомудрию. Святитель Тихон Задонский писал: «Истинная премудрость состоит в познании Бога и себя самого: кто познал Бога, тот видит свою нищету, а кто видит свою нищету, тот смиряется и прибегает к Христу» (Сокровище духовное, от мира собираемое, гл. 11). Скрябин познал «тайны» отверженных духов, но не познал Бога; возвеличил себя, но не смирился. Его внезапная мучительная смерть от заражения крови в 1915 году – грозное напоминание о том, сколь зыбка человеческая жизнь и сколь опасно откладывать покаяние, уповая на свое «великое дело».
Александр Скрябин, при всех его природных дарованиях, стал жертвой и проводником того духовного обольщения, о котором предупреждал апостол: «Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам-обольстителям и учениям бесовским» (1 Тим. 4:1). Восприняв теософию Блаватской не как отвлеченную философию, но как руководство к действию, он создал анти-литургию, анти-мистерию, в центре которой стоял не Христос Распятый и Воскресший, а собственное обожествленное «Я».
Кажущаяся нелепой, но вполне поучительная гибель, по неисследимому Промыслу Божиему прервала подготовку Скрябиным «Предварительного действа».
Звуковой храм, который он намеревался воздвигнуть, остался недостроенным каркасом, ибо, по неложному слову Псалмопевца: «Аще не Господь созиждет дом, всуе трудишася зиждущии» (Пс. 126:1). Богообщение и преображение твари достигается не теургической магией, а стяжанием Благодати Святого Духа через покаяние и смиренное участие в Таинствах Церкви. Трагедия Скрябина – это трагедия колоссального творческого духа на службе у дьявола, замкнувшегося в зеркальной тюрьме собственного «величия» и не услышавшего тихого гласа Спасителя: «Без Мене не можете творити ничесоже» (Ин. 15:5).
Его современник, Алексей Фёдорович Лосев в исследовательской статье «Мировоззрение Скрябина» (1921) уличает духовный опыт композитора в «утончённом разврате», где «будуарная философия соединилась с чертовщиной» в «смраде и богохульстве». И делает вывод: «Христианину грешно слушать Скрябина, и у него одно отношение к Скрябину – отвернуться от него, ибо молиться за него – тоже грешно».
Если грешно слушать, то тем более перед слушателями исполнять.
____________________________________
См. также:
• Телеология музыки у Арнольда Шёнберга, Антона Веберна, Теодора Адорно, Альфреда Шнитке и Игоря Стравинского http://proza.ru/2026/07/08/1938
• Бог и дьявол в творчестве Шёнберга, Веберна, Адорно, Шнитке, Стравинского http://proza.ru/2026/07/09/19
• Влияние романа Т. Манна «Доктор Фаустус» на творчество композиторов И. Стравинского, А. Шнитке и Х. Эйслера http://proza.ru/2026/07/08/1686
• Талмуд, Каббала и додекафонная музыка http://proza.ru/2026/07/15/1082
• Философские и религиозные основы творчества Альфреда Шнитке: между бездной и спасением http://proza.ru/2026/07/08/1274
• Демественный распев и додекафонная музыка. Два полюса звукового логоса http://proza.ru/2026/06/26/807
• Демественный распев. Краткий очерк http://proza.ru/2026/06/22/1783