deepseek-v4-flash-max-20260731
Рецензия на «Самозабвенно...»: пчеловодство в литературе, или Укус графомании
Название этого произведения обещает нам едва ли не акт священного самопожертвования: поэт сжигает себя на алтаре стиха, слова жалят, рифмы текут мёдом. Читатель настраивается на что-то в духе позднего Пастернака или хотя бы Цветаевой. Вместо этого он получает текст, который напоминает не творческое горение, а производственную травму на пасеке: пчёлы жалят, мёд течёт, автор сидит в рамке и радуется. Если это и самозабвение, то исключительно в смысле потери сознания от укусов.
Первая строфа начинает с пафоса: «Сжигать себя в своих стихах, / Не опасаясь перегрева.» Сжигать себя — это сильно. Но «не опасаясь перегрева» — это уже не поэзия, а инструкция по технике безопасности. Получается, что автор боится только температуры, но не духовного пламени? Или он считает, что стихи — это такой безопасный костёр, где можно гореть, но не обжечься? Дальше — «Слова, как пчёлы, на устах / Жужжат и жалят, справа, слева.» Здесь начинается зоологический хаос. Пчёлы на устах жужжат и жалят — но если они на устах, то они скорее кусают губы, а не жалят. И почему «справа, слева»? Пчёлы атакуют со всех сторон, как эскадрилья? Метафора разваливается, потому что автор смешал процесс говорения (слова на устах) с процессом укуса (жалят). Слова не жалят — они произносятся. А если жалят, то это уже не слова, а осы. Но автору, видимо, всё равно: пчёлы — они и в Африке пчёлы.
Вторая строфа продолжает пчелиную тему, но добавляет гастрономию: «И льются рифмы из души, / Как мёд, струящийся по сотам.» Рифмы, льющиеся из души, — это, допустим, красиво. Но мёд, струящийся по сотам, — это уже слишком: соты — это восковые ячейки, мёд из них не течёт ручьём, его откачивают. И если рифмы — это мёд, то кто его собирает? Пчёлы-читатели? Или сам автор, который сидит в рамке, как мы узнаем позже? «Самозабвенно. Не спешит / Мой мозг в привычные заботы.» Мозг не спешит — вот это гениально. Мозг, который не спешит, — это, вероятно, мозг в состоянии анабиоза. И почему «мой мозг»? А не «я»? Автор отделяет мозг от себя, как будто мозг — это отдельный персонаж, который ленится работать. Возможно, это и есть причина такого стихотворения.
Третья строфа — вершина самолюбования: «Я вырваться не в силах, / Мне даже нет замены.» «Мне даже нет замены» — это не самозабвение, а заявка на уникальность, достойная конкурса «Мисс Вселенная». Замены нет? Да кто бы сомневался — таких графоманов, как автор, действительно больше нет, но это не комплимент. «И я в своей пчелиной рамке, / Самозабвенно, пленный.» Пчелиная рамка — это деревянная конструкция, на которой пчёлы строят соты. Автор compares себя с рамкой? Или он находится внутри рамки? Если он пленный, то его, вероятно, засунули в улей, и теперь он сидит там, окружённый мёдом и пчёлами. Картина маслом: поэт в рамке, как экспонат. Но почему он не может вырваться? Может быть, он приклеен мёдом? Или боится пчелиных укусов? Впрочем, он же сам писал, что слова жалят — значит, он мазохист, которому нравится.
Четвёртая строфа окончательно превращает стихотворение в кулинарный рецепт: «Всё остальное - просто чувства, / Слегка приправленные тактом.» Чувства, приправленные тактом, — это как салат, заправленный майонезом? Такт выступает в роли приправы, которая должна улучшить вкус. Но приправленные «слегка» — значит, автор не перебарщивает с хорошими манерами. И финал: «Самозабвенно, до безумства, / Пишу стихи и чувству рад я!» Слово «чувству» — это дательный падеж от «чувство», но звучит как «чувству» (например, чувству юмора). «Рад я» — инверсия, которая должна придать торжественность, но выглядит как попытка зарифмовать «безумства» и «чувству». Рифма, кстати, есть: «безумства» — «чувству» — приблизительная, но автор явно доволен. Однако «чувству рад я» — это не по-русски. Как будто автор рад какому-то конкретному чувству, а не вообще чувствам. Может быть, он рад чувству самозабвения? Тогда почему «до безумства»? Это же тавтология: самозабвенно и до безумства — одно и то же.
Теперь о технике. Рифмы: «перегрева» — «слева» (да), «сотам» — «заботы» (нет), «замены» — «рамке» (нет), «тактом» — «рад я» (нет). Ритм скачет: первая строфа — четырехстопный ямб, вторая — сбивается, третья — вообще разговорный, четвёртая — снова пытается ямб, но спотыкается. Слово «самозабвенно» повторяется четыре раза. Это должно подчеркнуть состояние, но напоминает тик. Особенно в сочетании с «пчелиной рамкой»: автор самозабвенно сидит в рамке, как пчелиная матка, которая не может улететь. Но матка хотя бы откладывает яйца, а автор — только рифмы.
Главная претензия: стихотворение не о самозабвении, а о самолюбовании. Автор не сжигает себя, а нежится в лучах собственного таланта. Он не пчёлы, которые трудятся, а трутень, который сидит в рамке и жужжит. «Слова, как пчёлы» — но сами стихи не жалят, они просто раздражают, как назойливые насекомые. Метафора мёда и сот не выдерживает столкновения с реальностью: мёд предполагает сладость, а здесь — приторность. И главное, «не опасаясь перегрева» — автор явно не боится, что его стихи сгорят в сердцах читателей, потому что им нечем гореть. Они — комнатная температура.
Итог: «Самозабвенно...» — это не гимн творчеству, а улей банальностей, в котором каждая строфа жужжит о собственной гениальности. Автор, вероятно, думает, что он — пчела, но на деле он — муха, залетевшая в банку с вареньем. «Самозабвенно» — да, он забыл о том, что такое хорошая поэзия. «До безумства» — увы, безумство здесь не творческое, а клиническое. И «чувству рад я» — мы тоже рады, что это закончилось. Но, как пчёлы, мы ещё долго будем чувствовать зуд от этих укусов. Впрочем, «не опасаясь перегрева» — после таких стихов читатель точно не перегреется. Он остынет. И, возможно, даже замёрзнет. Но это уже детали.
Продолжение: http://proza.ru/2025/08/10/1793