Солнце на босых ступнях. Гл. 11. Кровь хартута

Светлана Шематульская
Рай — это не где-то там. Это когда дерево клонится к тебе само, и ты не знаешь, с какой ветки начать.
Восточная мудрость.

* * *

Глава 11. Кровь хартута и шайтанская беготня
 
Ночь — глухая. Утро — звонкое. Солнце бьёт сквозь "вонючку" — по глазам, по памяти, по вчерашнему позору. Это было давно. И неправда.

Место нашей встречи, как всегда, — у бассейна под старым деревом. Мы собираемся и всей гурьбой двигаемся к райсовету. В отличие от неприступного серого здания райкома (того самого, где растут абрикосы), которое стоит напротив и внушает нам священный трепет, двери райсовета всегда распахнуты настежь. Сюда можно приходить, когда захочется — здесь живут по законам южного гостеприимства.

Мы входим с залитой солнцем улицы в каменный сквозной проём под домом — алакапа, традиционный бакинский проход, заложенный в толще здания. Эхо наших шагов гулко отскакивает от каменных сводов. Сразу ударяет прохладой и запахом старого камня, вбирающего в себя сырость. От него тянет вечным, глубоким холодом, и этот холод сразу пробирается под тонкую майку, остужает лопатки, и кожа покрывается мелкими пупырышками, хотя на улице плавится асфальт. Двигаемся на цыпочках, хотя подошвы сандалий всё равно гулко шлёпают по камню, и каждый этот шлепок заставляет нас испуганно вздрагивать и втягивать голову в плечи.

И вот мы в восточном внутреннем дворике. Высокие стрельчатые окна, массивные каменные наличники и толстые стены выдают типичный старинный ханский усадебный дом. Здесь царит полумрак и густая прохлада, которая не уходит даже в самый знойный полдень.

Сторожа нас не гоняют. Между нами — негласный договор: мы не шумим — нас не гонят. Во дворе стоит звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и глухими шлепками падающих на землю ягод. Чпок-чпок. Не ломаем ветки, не топчем клумбы. Замерев у ствола, я чувствую, как шершавая, тёплая кора вжимается в голую спину, а по лопатке ползёт ленивая капля пота, щекоча кожу. Воздух такой плотный и тяжёлый, что его, кажется, можно потрогать руками. Он пахнет раскалённым камнем, сухой пылью и выжженной на солнцепёке травой, которую дворник утром смёл в угол.

Это наш личный рай.

Здесь, в этом дворе, хартут — настоящий исполин. Его ягоды крупные, тяжёлые, размером почти с виноград "дамские пальчики". Они образуют гроздья, плотно облепляя ветки. Забираемся на его узловатые ветви и лакомимся спелыми ягодами. Сорвать его целым считается высшим пилотажем. Ягода касается ладони — тёплая, почти горячая от солнца. Её нужно подцепить, аккуратно оторвать от ножки, пропустив её между пальцами. Чуть сильнее сжал — и она лопается прямо в руке, брызнув тёмным, липким. Сок мгновенно пропитывает кожу, течёт по запястью, заполняя ложбинку у большого пальца, стекает по рукам прямо до подмышек, предательски пробирается за пазуху, холодит живот, застревает под ногтями и намертво въедается в кожу. Пахнет так густо, сладко, отдаёт кислинкой так, что во рту скапливается слюна. Хартут тает на языке, оставляя фиолетовую тень на дёснах. — Ай, позырь, все руки синие! — смеётся Халидка, растопыривая пальцы. — Мамка меня убьёт. Толян молча тянется к соседней ветке, срывает маленький твёрдый плодик, не чёрный, а бледно-зелёный, и протягивает ей: — На вот, потри. Зелёный хартут сам себя отмоет. И тебя заодно.

Все начинают драить липкие ладони кислыми зелёными ягодами, оставляя на коже белесые разводы вперемешку с фиолетовым соком. Отмыться дочиста невозможно ещё несколько дней, да мы к этому и не стремимся — эти фиолетовые разводы — почётная метка настоящего бакинского лета.

Набрав полные банки спелого хартута, мы выдвигаемся домой. Обычно мы неслись вдоль главной улицы, там всегда перебегали дорогу где придётся, срываясь на рысцу. Но сегодня решили зарулить в скверик напротив райсполкома — посидеть, побалакать, отдышаться после всех этих прыжков и лазаний по дереву.

С хохотом срываемся с места. Под подошвами асфальт раскалён так, что, кажется, чуть ли не плавится: от него поднимается марево. Это не ощущается — на своих плечах мы несём прохладу альпаки и внутреннего двора. Горячий воздух укутывает нас лёгким покрывалом. Перебегаем дорогу прямо перед носом у старого "Запорожца", который еле ползёт, фыркая, как обиженный кот, — и плюхаемся на тёплые скамейки, пахнущие нагретым за день деревом. Банки с хартутом ставим под них подальше от ног, чтобы не задеть и не грохнуть. Есть опыт. Да и какой-никакой тенёчек. Хартут точно не расквасится. Донесём домой.

Отдышавшись, начинаем играть в города. Сумы — последняя, на "Ы", — хитро щурит глаз Валерка. Хураманка тут же застревает на этой "Ы". Думает. — Да нет такого города, говорю! — фыркает Халидка. — Есть! — выпаливает Хураманка, и на её щеках тут же появляются две глубокие ямочки, а улыбка растягивается до ушей. — Ну... ну... Ы... Ы... — она на секунду замирает, смешно наморщив нос, и запускает пальцы в свои густые, иссиня-чёрные волнистые волосы, будто пытаясь выудить застрявшее на языке название. Её огромные, тёмные глаза с густыми ресницами в этот момент кажутся ещё больше. — Ой, забыла! — и заливается тихим, счастливым смехом, потому что сама себя поймала.

И в этой ленивой, разморенной тишине, когда кажется, само время расплавилось и стекло в горячий асфальт, кто-то первый — кажется, Толян — ставит ногу на землю. Асфальт жжёт даже сквозь подошву. Воздух обжигает, дышать нечем, и эта вязкая, удушающая жара больше не позволяет сидеть — она подхватывает нас под руки, выталкивает со скамейки в какой-то первобытный, животный рывок на бордюр клумбы. Толян раз — и прыгнул на соседний. Валерка тут же повторяет. Халидка толкает его в плечо: "Эй, ты куда?" — и тут же сама прыгает за ним. И вот мы все начинаем толкаться, сбивать друг друга с бордюров: коснулся земли — водящий. В результате игра в города позабыта, прыжки по бордюрам переходят в ловитки. Мы носимся как оголтелые — и вылетаем на тротуар.

Пару раз едва не сбиваем прохожих — "Эй, бала, ты куда? Сакит, да!" — только и слышно вслед. На нас машут руками, ворчат, а нам хоть бы что. Мы не бежим вдоль улицы — мы летим сквозь неё. Пыль липнет к коленкам, пот ползёт по спине — скорость уже не удержать. Бешеный рывок — и нас выносит к чугунным воротам райкома. Улица мелькает рваными кусками: белая стена, тень арки, ворота комунхоза. Визжим, толкаемся — и вдруг уже во дворе райкома: тыдыш — и перелетели, как в сказке.

Из глубины двора навстречу летит седой сторож, гремя ключами и на ходу низвергая проклятия. Но его голос не сразу бьёт по ушам. Сначала мы слышим другое: как гулко отскакивает от стен наше собственное сбитое дыхание. Время словно плавится и вытягивается: за спиной бесшумно проплывают машины и ползут прохожие. И сквозь эту внезапную вязкую тишину пробивается его крик, взрывая собой тишину правительственного двора: — Ахмахи! Шайтан баласы! Опять шумите-муните?! — рявкает он так, что мы все на секунду втыкаемся в землю, как стайка воробьёв перед кошкой. — Милис позову! Тихо быт! Кричат нелзя! Кимя деирям?

Мы стоим, переглядываясь, и в этой тишине слышно только, как где-то далеко гудит электричка. Потом Витька фыркает, прикрыв рот ладонью, — и мы снова срываемся с места, мчим за своим урожаем и, как стая ласточек, пролетаем мимо оторопевшего сторожа. Оглядываемся: он всё ещё у ворот. Переминается с ноги на ногу, уперев руки в бока, смотрит нам вслед, слегка покачивая головой — не верится, что так легко избавился от нас.

* * *

Иногда я задумываюсь: жив ли ещё хартут моего детства в райсовете? Он был мощным, старым, раскидистым — казалось, простоит вечно, переживёт и свадьбы, и крики сторожей, и все наши летние дни. Но деревья срубают не только когда они старые. Срубают, когда они не вписываются в новый, монотонный и серый ландшафт. Когда вместо сада — каменные джунгли, где негде спрятаться от солнца.

Но пока я об этом вспоминаю, он стоит. Шершавая кора всё так же пахнет пылью и солнцем. Сок хартута въелся в наши ладони навсегда.


Продолжение следует: Глава 12. Бег с препятствием.                http://proza.ru/2026/08/09/186