ИСТОРИЯ ОДНОЙ ПТИЦЫ…
Глава 1.
СИНИЧКА…
http://proza.ru/2026/08/20/1503
– «Плывут туманы белые, с моей тоской не знаются…»*, – звучала тихая и грустная песня акапелла со сцены клуба, бередя чувствительные сердца сельчан, заставляя тосковать о несбывшемся или несбыточном счастье.
Сидя на двух деревянных табуретках, покрытых старыми вылинявшими платками, две певуньи подпирали друг друга плечами, словно поддерживая в нелёгкую минутку жизни. Подруги, коллеги, встретившиеся здесь ещё в начале пятидесятых, принесённые в это горное село-ущелье той самой немилосердной судьбой – ЧСИРы.
Их тут было большинство. Отсевки Родины и партии, государства, которое в них в какой-то момент не поверило, заподозрив в измене или пособничестве, в родстве с неугодными. Спасибо, что страна была большая – всем места хватило. Благодаря таким тихим закуткам, не только сохранило уникальных, достойных людей, но и позволило взрастить их детей и внуков в особых условиях, вдали от неласковых и нездоровых столиц и соглядатаев-доносчиков, живущих в них, от всевидящего ока ЧК, НКВД, МГБ и иже с ними. И пусть их служивые и здесь не спали, бдели, но хотя бы не мешали открыто. Их послабления и дали возможность жить, работать по профессии, лечить, учить детей, просто дышать относительно свободно.
Вот и эта пара подруг была из надзорных, как и все вокруг. Не горевали, главное – выжили и сохранили свои семьи!
А сколько их образовалось уже здесь – выбор был богат и добротен. Потому и сдружились-спаялись кланами, крестили (тайно) детей, женили, провожали в армию и институты, ждали возвращения с замиранием сердца, выдыхали радостно, когда птенцы возвращались невредимыми в гнездо в поднебесье – тысяча двести над уровнем моря. Курорт!
– «Свиданья были нежными, грустиночки нисколечко…», – пели на два голоса молодые женщины, стараясь держаться роли – две горемыки: скромные выцветшие цветастые сатиновые платьица, старенькие платки на плечах, изношенная обувь.
Их нарядные домашние сидели в первых рядах, слушали, замерев дыханием, любовались – красавицы настоящие, и сценические костюмы не портили это великолепие! Тихо шептали губами слова песни, в такт кивая головами.
– Поблагодарим наших замечательных певиц, товарищи! – Нина Архиповна, завклуб и массовик-затейник, пожимала смущённым женщинам руки. – Мирослава Пальчик и Зинаида Автухова! Поприветствуем, друзья!
Клуб гремел аплодисментами, одобрительными выкриками, благодарностями.
Смущённые окончательно женщины быстро юркнули со сцены в семейный круг, где их уже ждали взволнованные домочадцы.
На сцену поднялась пара гармонистов, балалаечник и ложкарь – все в народных костюмах, концерт продолжился.
– Как ты, милая? – Станислав Пальчик усадил супругу, подал носовой платок – бисеринки над губой блестели, на лбу тоже. – Помочь?..
– Не стоит, друг сердешный, – аккуратно промокнула лицо, заглянула в лицо младшенькой, что сопела на руке отца. – Такой шум… Уйдём?
– Коль уснула, стало быть, не мешает. Посмотрим концерт. Скоро Александр с коллегой будут выступать. Хороший у них номер, – покосился в сторону семьи Автуховых, кивнул другу. – Его выход следующий.
Многие жили буквально в одном районе, так вышло, когда фабрика строила для сотрудников эти дома на два хозяина. Потому практически весь инженерный корпус и лаборатория поселились вокруг Зимнего клуба или неподалёку. Автуховы в первом от внешней дороги доме, Пальчики в третьем, Николаевы в пятом – улица Больничная. По улице Ленина напротив клуба проживали Клыковы, Измайловы и Свиридовы. Дальше всех поселились Колосовы и Куликовские – на Садовой, Кульковы и то ближе – на Центральной. Коллеги стали друзьями, дети тоже дружили с яслей, учились в одной школе, а то и классе, семьями выезжали на праздники в горы на шашлыки, летом на Иссык-Куль по профпутёвкам, даже в санатории-профилактории умудрялись съездить несколько человек из компании разом. Держались и поддерживали связь и дружбу-родство до последнего вздоха…
– У Вас родилась девочка, Станислав Алексеевич, – Мария Степановна, акушерка, объявила новость взволнованному отцу. – Маленькая, слабенькая, синяя, но дышит самостоятельно, попискивает от слабости, потому не закричала. Следим, выхаживаем. С мамочкой всё в порядке. Можете идти домой. Пока никаких посещений, простите великодушно. Инфекция возможна со стороны. Малышке и так досталось…
Эту дочь супруги назвали в честь актрисы – Элиной, Элей по-домашнему. Старшей Лидии был пятый год – взрослая почти особа: ждала себе живую игрушку, теребила родителей и бабушку с дедушкой, но не получила желаемого. Эля была болезненна и невероятно худа, часто и сильно хворала, пугая семью до криков и панических атак. Так и припечаталась к малышке-Дюймовочке кличка «Синичка» – из-за синюшного оттенка кожи лица и рук.
– А вот и наша любимая Синичка прилетела! – воспитатель обратила внимание непоседливых малышей утром на приёме. – С выздоровлением, Эля!
Крошку тут же окружили подружки, затискали, завизжали, затормошили, потащили в игровую…
– Ох, не разорвали бы её от радости… – вздохнула мама ребёнка. – Только с больничного…
– Там Нина Аркадьевна, не переживайте, Мирослава Олеговна. Она опытный педагог, не допустит ошибки.
– Простите меня, пожалуйста… Эля так слаба…
– Мы все знаем об этом, она под неусыпным присмотром ежеминутно. Работайте спокойно. До вечера!
Годы шли, а девочка всё цепляла и цепляла хвори, заразы, побочки…
На фото тех дней, на редких праздничных мероприятиях, Эля всегда сидит или стоит возле воспитателя, маленькая, с синими подглазниками, но такая восхитительно красивая: крупные глаза цвета моря, тонкая кожа, белокурые вьющиеся волосы, тоненькие длинные пальчики… Кукла. Все её любили: и дети, и педагоги, и обслуга, и даже незнакомые люди, едва видели это невесомое чудо.
Самым ценным в ней был характер – не зазналась от всеобщей любви, не задрала курносый носик, не дёрнула презрительно острым плечиком. Нет. Была всем благодарна за заботу и эту самую любовь, всем говорила «спасибо», кланялась неумело, старалась наверстать упущенное за время болезни, будь то стишок или танец, песенка или постановка – рвалась в действо на равных. И годы её нисколько не изменили.
– Так… Пальчик Эля… – учитель подняла глаза, увидела пустое место на третьей парте справа, вздохнула. – Всё ещё болеет? Этот грипп несносный… – пожевала губу, вздохнула, перевела взгляд на Риманс. – Марина, я могу тебя попросить об одолжении? – заметив согласный кивок русой головы, скупо улыбнулась. – Так уж получается, что всех соседей Элины нет – болеют. Не могла бы ты сходить к Эле домой. Её мама обещала оформить большой стенд-пособие к уроку русского языка. Все сроки прошли… – осеклась, постаралась объяснить девочке-третьекласснице проще задачу: – Напомни, пожалуйста, маме Эли о плакате. Если готов – забери и скажи «спасибо» от моего имени. У меня нет времени это сделать самой, понимаешь? Уроки, кружок, дежурство… Сможешь выполнить поручение сегодня? – дождавшись спокойного кивка головы, выдохнула. – Спасибо. Ты меня очень выручишь.
Это был промозглый, стылый, мокрый, ветреный, отвратительно серый март. Снег уже начал превращаться в ледяную кашу, грязную и тяжёлую, и чтобы дойти куда-либо, нужно было не только иметь крепкие сапоги с утеплением, но и немалую силу физически. Чего у Маринки не было абсолютно: ни сапог, ни сил – тоже недавно переболела гриппом.
Придя из школы, девочка грустно взирала на промокшие валашки из войлока, понимая, что в них выходить – самоубийство в чистом виде. А просьбу-то выполнить нужно – учитель попросил её, а никого другого, что было удивительно – Мари жила за три улицы от Больничной. Другие одноклассники вообще-то жили неподалёку, так почему к ней прилетела эта просьба? Вот и сопела взволнованно, не решаясь нарушить наказ строгой мамки – не брать вещей старшей сестры (разница в четыре года). А в чём идти-то? Валенки? Галош нет. Сходила бы к соседке за советом, та на работе. Повздыхав, переоделась в чистые и целые (что было редкостью – нищета) вещи, влезла в сырое тощее пальтецо, нахлобучила вязаную шапку, тоже уже сырую, и, попыхтев, влезла-таки в сапоги Ванды, надев предварительно вязаные носки матери. Еле втиснулась! Даже «молнию» застегнуть сумела. Ха! Представив, что будет вечером, рыкнула, взмолилась, чтобы к её возвращению папка вернулся с работы – защитит от двух мегер…
Три улицы вниз по пронизывающему всё село переулку – удобно и быстро, если не считать ворон и не глазеть по сторонам. Маринка и не смотрела, лишь под ноги. Идти было трудно, сапоги с носками казались кандалами, но с честью справилась, добредя до калитки Пальчиков за четверть часа. Постояв нерешительно, осмотрела окна – никого не видно. Пришлось кричать…
– Девочка, ты к кому пришла? – дверь веранды вскоре открылась наполовину, в щель высунулась голова бабушки в пуховой шали.
– Здравствуйте, бабушка. Я пришла навестить Элю. Можно? Я Марина, её одноклассница.
Почему Маринка сразу не сказала о поручении – загадка. Просто из головы вылетело, едва дверь открылась! Вот и выпалила первое, что пришло на ум.
– В Эличке? С посещением? Одноклассница? – бабуля почему-то всё сильнее удивлялась. – Конечно! Можно! Заходи скорее! Вот она обрадуется!..
Заводя гостью, бабушка суетилась, помогала раздеться, развесила сырые вещи на «плечики», сама встала на колено и разула смущённую девочку, ловко расстегнула «молнию», автоматически поставила сапоги на батарею, туда же разместила тёплые носки, подала суконные тапочки с забавными бантиками.
– Надень. Они тёплые, только с батареи. Ты далеко живёшь? – увидев согласный кивок, заволновалась. – Ноги не успела промочить? – наклонилась, пощупала, убедилась, что сухие. – Несносная погода. Берегись, деточка. Этот грипп…
– Я уже переболела, только нос ещё закладывает, остальное в порядке. Спасибо, бабушка.
– Хорошо. Посиди пару минут, я Эличку посмотрю, предупрежу.
Скоренько ушла, слегка шурша тапочками в клеточку.
Задержалась, вернулась с виноватым лицом, но решительно настроенной.
– Она спала, но я её разбудила. Ты издалека, с визитом, это надо учитывать. А сон ещё придёт. Проходи…
– …Марина. Риманс Марина.
– Какое красивое имя! И фамилия! – несколько экзальтированно воскликнула, но быстро опомнилась, когда услышала тихий зов из комнат. – Идём, Марина. Эличка зовёт.
Проведя гостью в дальнюю спальню справа, старушка с тихим «поставлю чайник» испарилась, погладив на прощание Марину по плечу:
– Вырастешь настоящей красавицей! Русые волосы с пепельным оттенком, зелёные глаза, фигура… Берегитесь, парни…
Выскользнула, деликатно прикрыла наполовину дверь.
– Бабуля в своём репертуаре. Актриса… – хрипло хмыкнула Эля, косясь на дверь. – Привет, Маринка! Ты как тут оказалась? – привстала на постели, устроилась выше на подушках.
– Все болеют. Пусто в классе. Скучно без вас стало. Не прогонишь? – несла околесицу.
– Нет, конечно! Я тоже уже с ума тут схожу! То отит, то грипп, то горло… Надоело! В школу хочу! К ребятам! Ааа… – поскулив, очнулась. – А кто ещё болеет?
– Ха, быстрее назвать, кто в классе… Нас сегодня было девять. Если ещё один свалится – карантин введут. Потом контрольные замучают…
– Это точно. И все «пары» нахватают… Как учить самому, когда температура высокая? Голова глупая… ничего не понимаешь… – заворчала, помолчала, вскинула синие глаза в припухших веках. – Чем займёмся, подруга? – хихикнула ехидно.
– Буду просто на тебя смотреть. Потом ребятам расскажу, какая ты тут красивая… – в долгу не осталась. – Отъелась, на хомяка стала похожа! Нет, ты не Синичка, ты – Сова! – рассмеялась.
– Где отъелась? С какой стороны? Пятки?
Так и хохотали, пока не вошла бабушка с подносом, на котором было всё подготовлено к чаепитию: чай в красивых чашках, блюдце мармеладок, домашнее печенье «Орешки», несколько оладий на тарелке.
– Вот и полдник, мои птички. Пора поклевать немного, – ловко ногой подвинула табурет к кровати, установила поднос, подала гостье чашку, внучке вторую. – Оладьи с яблоками, ешьте быстрее, пока горячие, вот салфетки, – вытащила их из кармана, подала каждой девочке. – Потом и выпечку можете съесть со сладким. Яблоки помыть? – девочки помотали головами. – Хорошо. Позже. Ухожу!
– Спасибо, бабуля! – крикнула в спину Эля, Мари повторила.
Переглянулись, прыснули в кулачки, опустили взгляды в чашки.
– Ешь всё, Мариш… У меня ещё нет аппетита совсем… Чай выпью, и мармеладку съем. И только. Зато пятки больше не будут толстыми! – выдавив, расхохоталась и едва не облилась чаем.
Так и посмеивались, пока сметали полдник. Эля соблазнилась лишь на одну оладью, запив её чаем. Была ещё не совсем здорова.
За этим их и застала мама Эли, Мирослава Олеговна.
– Доченька! Ты смогла поесть! – радостно выдохнула, посмотрела внимательно и тепло на гостью. – Марина, не ошибаюсь? Маму зовут Варвара? – когда девочка кивнула, выдохнула. – Знаю такую, в строительной бригаде трудится. Тяжёлая работа. Уважаю, – свернула взрослый разговор, улыбнулась. – Тебя попросили навестить Элю?
– Нет, тётя Мирослава. Я сама соскучилась по подруге. Я, конечно, не такая близкая, как Клыкова Вета или Шура Автухов, и живу на Школьной, но очень переживала за Элю. Часто болеет, а я и с уроками вряд ли помогу – сама едва учусь, стараюсь, но ничего не получается. Потому просто решила навестить, ведь ей тоже грустно без ребят, они все болеют, не могут прийти.
– Прости, если обидела. Первый раз вижу тебя у нас в доме. Но не это сейчас важно! – словно прикрикнула на себя. – Эле очень важно, что ты пришла с визитом. Понимаешь? Никто ни разу не приходил, даже её очень близкие друзья. Конечно, инфекция и всё подобное, но хотя бы подойти к воротам и просто справиться о самочувствии они же могли? Вот я о чём.
– Мама! – вскинулась Эля, покраснев лицом.
– Я сказала правду, только и всего. Друзья так не поступают. Вот она – друг настоящий. Не побоялась заразиться, пришла издалека, потому что соскучилась. Вот это и есть преданность, – Мирослава величественно показывала мягким жестом руки то на улицу, то на Марину, но прямо на дочь.
И Марина поняла, почему так взвилась подруга – а друзья-то картонные.
– Я никому не скажу. Не переживай. Это твоя тайна. Я умею их хранить, – подцепила ложечкой лимонную мармеладку, протянула взволнованной больной. – Скушай её, заешь сладким горькую печаль, как говорит соседка тётя Катерина. Мы просто посидим, посмотрим друг на друга, пока не забыли, как выглядим, или не надоест…
– Вот это и есть дружба, – уже прошептала мать и вышла, чтобы переодеться в домашнее.
Чтобы отвлечь Элю, Мари попросила её что-нибудь показать или сыграть на пианино.
– Я только ноты выучила… Их и покажу, – проворчала, осторожно выползла из постели, одёрнула батистовую сорочку в пол, из тумбочки достала нотную тетрадь, вложила в руки Марины. – Даже спеть не смогу – горло. Сама пой…
– Я нот не знаю. Папа учил. Мама говорит, что я тупак. Так и не запомнила ни одну. А спеть могу, наверное. На слух.
– Да? Он у тебя абсолютный? – встрепенулась, подошла к пианино, подняла крышку, нажала пару клавиш. Мари повторила голосом. Опять. И опять. – У тебя он превосходный, как и голос! Давай вместе на уроки пианино ходить?
– А дома на чём играть? На столе? – грустно улыбнулась, покачав головой. – Ты учись. Потом мне будешь играть, а я уж спою что-нибудь.
Время пролетело быстро.
Понимая, что скоро уходить, Марина вспомнила о задании, но теперь не знала, как сказать об этом маме Эли.
– Марина, я закончила работать над учебным пособием для вашего класса, – мама Эли вошла в комнату, неся в руках свёрнутую в рулон упаковку. – Я в газеты завернула, шпагатом перевязала. Не помнИ, пожалуйста.
Мари соскочила с табурета, неловко поклонилась, приняла вещь.
– Мне уже пора домой, Эля. Хорошо посидели. Спасибо за угощение. И Вам спасибо, тётя Мирослава!
Тараторила в панике, что цель её визита раскусили.
Как одевалась-обувалась, не помнила.
Бабушка сунула в карманы пальто кулёк с печеньем и пару яблок, мать Эли проводила до ворот.
– Ты ведь за этим приходила, да? – серьёзные синие глаза женщины утратили тепло. Смотрела то на свёрток, то в глаза девочке.
– Нет. Клянусь. Эля же придёт скоро в школу, сама и принесла бы. Тогда зачем мне торопить сейчас? Я действительно скучаю без неё. С яслей мы вместе…
– Что ж, поверю. Если ты искренна, время это подтвердит. Прощай, Марина. Будь осторожна – лёд повсюду.
Никогда так быстро Маринка не летела домой! Стыд гнал. Нужно было сразу бабушке сказать, забрать плакат и шуровать домой, так нет – развела трагедь и комедь в одном флаконе… Так и журила себя…
Дом встретил криком и визгом, едва переступила порог, но Марина подняла свёрток над головой.
– Выполняла поручение учителя, ходила к Пальчикам за учебным пособием! Валашки промокли, а идти нужно было срочно!
Отец был дома и ждал её. Как только показалась, вошёл на кухню и ударом кулака по столу заткнул визг жены и истерику старшей дочери. Только потому они и услышали слова Марины.
– С ближайшей получки купи дочери сапоги. Хватит измываться. Она тоже человек.
Ушёл в комнату, туда ринулась с визгом «на какие шиши?» мать, но Мари уже это не касалось. Разделась, переобулась, поставила на приступок печи сапоги сестры, вытерев их предварительно тряпкой.
– Шла аккуратно. Там их тоже посушили. Всё. Мне нужно делать уроки.
Злая сестра не смела и пикнуть, панически боясь отца. Только зыркала красными от истерики глазами на серьёзную сестру, которая сейчас повела себя, как взрослая девушка, а не третьеклассница средней школы.
С того дня Марине пришлось стать подругой Синичке-Эле, хотя по всем школьным законам это было невозможно: отличница, пусть и со слабым здоровьем, и почти двоечница, кандидат на второй год обучения. Красавица и гадкий утёнок. Мари это понимала. Но как только Элина вернулась в школу, всё изменилось. Эля стала относиться к однокласснице иначе: не стыдилась помогать, защищала от нападок классных зазнаек-отличников, на контрольных частенько изловчалась и передавала ответы по матике. Так-то.
– Четвёртый класс! Всем собраться в кабинете! Фотограф приехал! – Анна Антоновна голосила на крыльце школы, сзывая непокорное стадо норовистых овец в пионерских галстуках. – Мне взять мегафон?
Посмеиваясь, стадо ринулось в классное стойло. Думали, порадуются, сфоткаются быстро, потом ринутся оравой к водопаду на пикник… Не вышло.
– Я вам неоднократно говорила, что учёба важна, что успехи способствуют уважению к вашим стараниям…
Маринка тихо перешёптывалась с Сонюшкой, подмигнула Ритке, пнула тайком Борьку – достал щипками. И едва не прослушала важное.
– …Итог вашей учёбы будет ярким показателем на этих фото…
«Итог? О чём это она?» – удивилась, насторожившись, холодок царапнул по спине.
– Кто действительно старался, будет сфотографирован на цветную плёнку. А кому школа нужна лишь для галочки – обычную, чёрно-белую. Вот так и начинается для вас жизнь: заслужил – добро пожаловать в цветной и яркий мир, нет – живи в серости…
У Марины больно ударилось о грудину сердце: «Серость? А то её мало и в обычной жизни. Что ж, теперь это будет буквально припечатано документально. Серый человечек на серой плёнке. Мрак…»
Кто догадался до такой бесчеловечной жестокости – не знала. Нет, понимала, что таким образом хотели подтолкнуть учеников к старанию, к хорошим отметкам, только вся эта «цветная» затея очень дурно пахла… Настолько, что уже слёзы обиды начали душить…
– Не у всех есть способности легко схватывать и запоминать материал!
Гневный выкрик всегда тихой и воспитанной Элины Пальчик породил тишину в галдящем классе. Даже фотограф удивлённо вскинул брови, оторвавшись от аппарата.
– Ужель только потому, что уроки не всем даются без усилий, им нельзя на память о школе получить фотографии, как у других ребят? Это нечестно! – Эля покрылась пятнами, потом резко побледнела.
– Эля, не кричи так! Тебе станет нехорошо! – забеспокоилась педагог. – Это решение сверху…
– К чёрту такое решение, если оно топчет чью-то душу! Это вопиющая несправедливость! – уже посинела.
К Элине подошёл Саша Автухов и… крепко обнял, зашептав на пунцовое огненное ухо: «Успокойся. Это Система. Она и тебя сожрёт. Думай о себе».
Услышав малодушный совет, оттолкнула сильно, отступила, сжала руки в кулаки.
– Я отказываюсь от такого портрета. Это будет не память, а вечный укор и позор.
Не слушая учителя и лучших подруг, растолкала всех и выбежала из класса.
– Всем сидеть! – рявкнула сурово педагог. – Рты закрыть! Ни слова! Выходите по списку, говорите фотографу свои фамилию и среднюю оценку! Всё! Никаких баррикад, Гаврошей и прочее! Исполнять!
Вот так, командным окриком, и вынудила всех притихших учеников стоять у той доски почёта и позора. Неужели сама не понимала, что происходит? Действительно верила, что лишь желание быть в цвете на фото заставит детей вдруг стать отличниками? Ага. Блаженны верующие…
Когда очередь дошла до Марины, она едва заставила себя встать к доске, занавешенной белой тканью.
– Кто? Оценка? Фамилия? – равнодушный фотограф нетерпеливо постучал пальцами о кожух фотоаппарата. – Ну?
– Три, – шёпотом, на фамилию сил уже не нашлось.
– Риманс Маринка это! Троечница она! – заорал Червяков и тут же крепко и больно получил подзатыльник от Гошки. – А чё, нет, что ли? – испуганно скукожился вечный двоечник.
– Закрой пасть!! – Сироткин рявкнул так, что голову в плечи вжала даже педагог.
– Троечница, значит. Ну, улыбайся, что ли… – ёрничал взрослый мужчина, не замечая, что девочка близка к потере сознания от унижения.
Такой она и получилась на том злополучном фото: угрюмая, набычившая голову, с глазами, полными слёз, с сильно сжатыми губами. И без тени улыбки, естественно. Фото не на память, а на доску позора системе и государству.
Все классы, пройдя эту бесчеловечную «чистку», высыпали в школьный двор, не смея даже вылить негодование вслух, только обиженно переглядывались, ощущая себя завшивевшими овцами, которых только что насильно притопили в ванне с убойной дозой карболки. Так себя и чувствовали: грязными и зловонными, изгаженными и опозоренными.
– Ребята, подойдите ко мне все, – тихий голос Зои Фурцевой, старшей пионервожатой, был ими сразу услышан. Как и замечен её призывный жест: сюда. Сгрудились вокруг молча. – Не буду ничего говорить. Я с вами согласна во всём. Сейчас я не об этом хочу сказать, – выдохнула тяжело, выгнала из голоса дрожь негодования. – Сейчас сюда придёт мой старший брат с фотоаппаратом. Мы просто сфотографируемся на фоне весеннего школьного сада, хорошо? И да, фото будут чёрно-белые. Другой плёнки нет…
– И не надо! – тихо выпалил кто-то из мальчиков.
– Согласна. Другой и не надо. Нам не привыкать, правда? – когда сурово кивнули все, улыбнулась через силу. – Кого не хватает? Осмотритесь, пожалуйста. Приведите сюда. Пусть все… обделённые будут на наших особых фотографиях.
Марину в уголке возле библиотеки нашла Галя Мельникова, девочка старше на два класса.
– Руку давай, – нависла над беднягой, протянула крепкую ладонь, рывком подняла с пола. – Вытрись, отряхнись, сожми все чувства и следуй за мной. Тебя все ждут.
Марина не понимала почти, но всё сделала – привычка подчиняться.
Во дворе школы увидела большую группу ребят и незнакомого взрослого парня с фотоаппаратом.
– Свой. Не дёргайся. Мы сделаем свои фотографии на память. Нормальную и чистую. Нашу.
Подвела Мари к школьникам, кивнула Фурцевой, дождалась, когда все сгруппируются в полукруг, силой потянула Марину вниз, присев на корточки и сама. Руку так и не убрала. Лишь шепнула: «Расслабь лицо. Улыбка не обязательна».
Выступив из уже сформированного полукруга, к ним шагнула Каринка Медякова, по факту троюродная сестра Марины, только редко общались, хоть и учились в одном классе – семейная давняя распря. Присела рядом, касаясь сестры лишь коленом, молчала.
Так они на том фото и получились: нахохлившиеся, но решительные мальчишки, держащие кулаки в карманах брюк и пиджаков; скромные девочки с полуопущенными глазами; спокойная Зоя, обнимающая самых младших пионеров; серьёзные девушки постарше, так и не сумевшие улыбнуться открыто; сидящая на корточках пара, крепко держащаяся за руку: та, что постарше, исподлобья смотрит в камеру, младшая не подняла глаз выше земли, и серьёзная красивая кудрявая девочка справа, спокойно смотрящая в объектив фотоаппарата. Фото детей, по которым катком прошлась Система…
Родителей Элины вызывали потом к директору школы. Уж что там было – не знал никто, но Эля так и не согласилась делать то фото. Категорически!
Позже, съездив всей семьёй в Воскресенское, в крупное село на низах, девочке в фотоателье сделали настоящую профессиональную фотосессию в цвете со сменой нарядов и причёски – эта память и осталась у Синички на радость и долгие годы. Только там она, наконец, успокоилась, но не смирилась – видела, какую травму нанесли умные взрослые её несчастной подруге…
*«Плывут туманы белые…» Авторы слов и музыки – В. Махлянкин и В. Чистяков, ВИА «Добры молодцы», 1969 г.
Август, 2026 г.
Фото из личного архива.
http://proza.ru/2026/08/20/1528