Августовские неприятности
Этот фрагмент не вошел в основную повесть "Драма вдовы с детьми" http://proza.ru/
Кратко Марина, вдова с годовалым младенцем и дочерьми Дашей, ей тринадцать и Машей, ей одиннадцать, согласилась провести лето на даче у Виктора, друга семьи.
Он держал девочек в строгости, но как мог, заботился обо всей сиротской семье. Виктор придерживается строгого метода воспитания «кнута и пряника», и ремень девочкам совсем не по душе.
Август в средней полосе России — пора особенная: уже не знойное лето, но ещё и не осень. Дни стоят тёплые, но в воздухе уже чувствуется лёгкая прохлада, а по утрам на траве ложится серебристая роса. Солнце светит мягко, будто устало от июльской жары, и его лучи золотят спелую пшеницу и высохшие луга. В саду наливаются яблоки и сливы, начинает краснеть черноплодная рябина.
Но есть в этом месяце и своя досада: назойливые мухи, которые будто нарочно стараются испортить последние тёплые деньки.
— Маша, давай с утра проверим грядку! — Даша выскользнула из дома первой и тут же тихо охнула: ступила босиком на траву, а та была не тёплой, как в июле, а прохладной, почти холодной, будто сама земля ещё не успела проснуться.
Роса мгновенно намочила ступни, и от этой резкой свежести по коже побежали мурашки.
Сначала было даже немного неприятно — казалось, что август уже потихоньку шепчет: «Скоро осень». Но потом Даша глубоко вдохнула и вдруг почувствовала, как холод бодрит, прогоняет остатки сонной вялости, делает каждое ощущение ярче. Воздух пах влажной землёй, скошенной травой и яблоками, которые уже начали падать с веток.
Дорожки между грядками были выложены тротуарной плиткой — с утра она холодила ноги, и каждый шаг по ней отдавался в ступнях этой особенной, колючей свежестью. Даша нарочно ступала то на плитку, то на траву, ловя контраст: жёсткая шершавость камня и мягкая, влажная податливость травы. В этом контрасте и была вся прелесть утра: когда ты немножко зябнешь, но точно знаешь, что впереди тебя ждёт тепло.
У дяди Вити на огороде была грядка с клубникой — она плодоносила почти всё лето, но ягод было не очень много. Взрослые отказались от поздних клубничных ягод, чтобы девочки повитаминизировались.
— Все ягоды без меня не есть! — Маша выскочила следом и тут же подпрыгнула, смешно поджимая ноги.
— Ой-ой-ой! Холодно! Как будто трава специально решила нас разбудить!
Она смеялась, но при этом невольно делала короткие быстрые шажки пл мокрой траве. Ей хотелось и дальше бегать, потому что это было по-особенному весело — эта утренняя дерзость, когда в рту медовый вкус клубники, а самой можно нарочно делать то, что немножко волнует маму, и при этом точно знать: никто тебя не поругает за саму радость движения.
Девочки подошли к клубничной грядке. Листья уже чуть пожелтели по краям, но среди них прятались ягоды — не крупные, не нарядные, как в начале лета, а тёмные, плотные, с матовой кожицей.
— Мы всё лето их поливали и пропалывали! А теперь нам от клубники подарок! — Даша осторожно сорвала одну и положила на язык. Вкус был не такой, как в июне: в нём уже не было той пронзительной кислинки, зато появилась густая, почти медовая сладость, будто клубника вобрала в себя всё тепло уходящих дней. Маша тоже взяла ягоду, зажмурилась от удовольствия и тихо сказала:
— Знаешь, она будто пахнет августом.
Кот Пепел появился бесшумно — только хвост мелькнул между грядками. Он обошёл клубничную грядку по кругу, будто инспектировал владения, принюхался к листьям, поводил усами и, наконец, выбрал одну ягоду — самую крупную, тёмно-бордовую, с матовым блеском. Подцепил её лапой, подтолкнул поближе, потом аккуратно взял зубами — и съел с таким важным видом, будто не просто угостился, а великодушно разрешил остальным тоже полакомиться.
Закончив, он сел, неторопливо облизнулся и уставился на девочек, словно говоря: «Ну вот, теперь можно и вам».
Кот решил, что делать ему на грядках нечего, а завтрак уже скоро будет готов, и ушёл в дом.
Маше хотелось и дальше бегать, потому что это было по-особенному весело — эта утренняя дерзость, когда трава немножко колется, а тротуарная плитка щиплет холодом. Но почти сразу захотелось и обратно — туда, где тепло: хотелось, чтобы ступни перестали быть ледяными, чтобы пальцы отогрелись, а по спине растеклось приятное тепло — такое, которое бывает только от первого глотка горячего чая. И в этом желании не было никакого стыда: спешить к теплу было так же естественно, как и радоваться прохладе.
В доме стараниями Марины топилась печь, пахло хлебом и вареньем. Там было безопасно и спокойно. Призрак голода, казалось, исчез навсегда: дядя Витя не баловал разносолами, но еда была здоровой и сытной.
Марина, накормив малыша, на минуту отвлеклась от посуды и подошла к окну — посмотреть, где девочки. Сквозь стекло она видела, как Даша и Маша, хохоча, бегут по росистой траве, поджимают ноги и снова бросаются вперёд, наступают на прохладные плитки дорожки и проверяют клубнику на грядке.
Марина нахмурилась, покачала головой и, повернувшись к Виктору, и сказала:
— Может, запретить им с утра босиком бегать? Простудятся ведь… Сандалии-то на крыльце стоят — пусть обуваются.
Виктор чуть улыбнулся, не отрываясь от чашки чая:
— Пускай закаляются. Никто их не неволит. Если им станет холодно — сами наденут сандалии. Да и бегают они там, где трава скошена и дорожка ровная, ничего с ними не случится.
— Ну, тебе легко говорить, — пробормотала Марина, но в голосе уже не было настоящей строгости, только материнская тревога, которая никак не хотела прятаться по углам.
Она снова глянула в окно: девочки уже склонились над клубничной грядкой, что-то обсуждали, смеялись, а кот Пепел сидел рядом. Марина вздохнула, будто сбрасывая с плеч эту тревогу, и вернулась к посуде. В глубине души она знала: здесь, в этом доме, с Виктором рядом, девочкам ничего по-настоящему страшного не грозит.
— Утро доброе! — весело сказали девочки, вбегая в дом. Они быстро стряхнули с ног капли росы и тут же потянулись к теплу — к завтраку, к разговорам, к тому ощущению, когда день только начинается, а впереди ещё столько августовских часов, полных простых, но таких важных радостей.
После открытого пространства, где ветер гуляет свободно, а ноги стынут, в тёплом доме всё казалось особенно надёжным: знакомые запахи, привычный шум, стол, накрытый к завтраку. Но вместе с ними с улицы налетели мухи. Именно эти мухи и стали причиной большой неприятности.
— Напустили мух полный дом! — Виктор нахмурился.
Он вообще не любил беспорядка и суеты. Но при этом с ним было спокойно и надёжно: обычный утренний разговор за завтраком казался девочкам самым надёжным звуком на свете, и ничто не обещало беды.
— Мне надо в город по делам, а вы остаётесь тут на хозяйстве! — строго сказал он и ушёл одеваться.
Завтрак на даче был для девочек, прекрасно помнивших времена, когда еды не хватало, маленьким праздником: толстые ломти самодельного хлеба, каша с маслом, варенье, которое они сами варили, горячий чай с мятой. В августовском утре этот завтрак ощущался особенно ценным, будто он помогал удержать лето, не дать ему ускользнуть. И в каждом глотке чая чувствовалось: здесь их ждут, здесь им рады, здесь они в безопасности.
Даша, провожая Виктора и закрывая ворота, уже на пороге обернулась и ещё раз посмотрела на серебристую от росы траву:
— Знаешь, Маш, пусть с утра будет прохладно. Зато какие ягоды сладкие! Потом так здорово зайти в дом, сесть в тепле у окна… и пить горячий чай, пока солнце потихоньку прогреет всё вокруг. Тогда и на прогулку можно.
— Ага! И чтобы чашка прямо грела ладони, — Маша кивнула, поёжившись. — Я хочу так сильно согреться, что потом, даже если надо работать на грядках, мне уже ничего не страшно!
После завтрака Маша, вооружившись мухобойкой, устроила на кухне настоящую охоту. Она подкрадывалась к мухам, замирала, а потом резко взмахивала рукой, издавая звонкий хлопок. Зазевавшиеся мухи падали на пол. Даша только качала головой:
— Маш, ты бы поосторожнее! Тут не полигон.
Но Маша не слушала. Ей казалось, что если она сейчас победит всех мух, то докажет всем: она уже не маленькая, она помогает, она справляется, будто спецназовец с автоматом ликвидирует незваных крылатых гостей. В этой маленькой борьбе было столько азарта, что даже страх перед возможной строгостью дяди Вити казался чем-то далёким и неважным.
Кот Пепел наблюдал за этой охотой с верхней полки буфета — с высоты, где мухи его не беспокоили, а обзор был отличный. Он смотрел на Машу с тем особым кошачьим выражением, в котором смешивались лёгкая ирония и терпеливое понимание: мол, ну-ка, попробуй, только не разнеси тут всё. И когда Маша прицелилась в очередную муху, севшую на стекло, Пепел едва заметно дёрнул ухом — будто хотел что-то сказать, но сдержался. Он ведь вмешивался только в самом крайнем случае, когда без него нельзя.
— Смерть мухам! — Маша прицелилась, размахнулась… и удар пришёлся по стеклу. Раздался резкий треск, и по поверхности побежала тонкая паутинка трещин, а следом посыпались осколки, звонко ударяясь о подоконник и пол.
На мгновение в комнате стало тихо. Даже мухи будто замерли.
«Влипла я, как муха в варенье! — Маша побледнела. — Бедная моя попа!» Она стояла с мухобойкой в руке, а перед глазами уже вставала знакомая картина: воспитательная скамейка, строгий голос дяди Вити, стыд и боль. Она вспомнила, как старалась всю неделю: помогала на огороде, аккуратно вела тетради, не капризничала, когда надо было помогать маме на кухне. И вот теперь всё это перечёркнуто одним неловким движением.
«Он накажет меня за порчу дачного имущества! Я так старалась, и с тетрадями, и на огороде, а теперь — на скамейку с задранным подолом и спущенными трусами!» — пронеслось у неё в голове, и в глазах появились слёзы.
Кот Пепел, увидев это, тихо спрыгнул с буфета и прошёлся по кухне.
Он не стал тереться о ноги Маши, не стал мяукать, будто говоря «не переживай». Он просто сел неподалёку, положил хвост вокруг лап и уставился на осколки — так, словно говорил: «Я здесь. Если станет совсем невыносимо — я рядом. Но пока справляйтесь сами».
— Придётся позвонить дяде Вите, — Марина взяла мобильный телефон, прекрасно понимая, чем этот звонок может для Маши закончиться.
Даша, увидев заплаканное лицо сестры, сразу всё поняла. Она не стала ругать Машу, не стала читать мораль о недопустимости битья стёкол. Вместо этого она молча достала форму для льда, налила туда воды и поставила в морозильник.
«Сегодня не морс остужать! Маше может понадобиться лёд. Если наказание будет слишком суровым, он поможет унять боль и жар на коже», — думала она. Даша знала: она будет рядом, не оставит сестру одну, но от наказания защитить не сможет. И всё же в этой готовности быть рядом было то самое чувство безопасности: даже если случится самое страшное, ты не один.
— Маше тщательно убрать осколки в мусорный мешок! — Марина поставила телефон на громкую связь. — Осколки — всё до последнего кусочка. Мы тут все ходим босиком, и я не хочу, чтобы кто-то поранился. Приеду и разберусь!
Тон голоса Виктора не предвещал Маше ничего хорошего.
Пока Маша дрожащими руками собирала осколки, думая, что это только начало наказания, а ей лежать на воспитательной скамейке с задранным сарафаном, от этих фантазий слёзы сами навернулись на её глаза. Но где-то в глубине души всё равно теплилось тихое, упрямое знание: даже если сейчас будет очень плохо, это ненадолго. Потому что дом — это место, где тебя всё равно ждут.
Марина стояла у окна, теребя край фартука, и смотрела, как Маша собирает осколки. В груди всё сжималось: она ведь в первую очередь мама, и каждая слезинка девочки отзывалась в ней острой, почти физической болью. Она знала про уговор — знала, что не имеет права вмешиваться, когда речь идёт о дисциплине, которую держит Виктор. И от этого бессилия становилось только тяжелее: хотелось броситься к Маше, прижать к себе, шепнуть: «Всё хорошо, я тебя защищу», — но она не могла переступить эту негласную границу.
«Ну пожалуйста, пусть он сегодня будет мягче, — тихо шептала она про себя, будто молитву. — Пусть увидит, что она и так напугана, что ей и без ремня стыдно». Марина надеялась на свои женские чары, на ту едва уловимую теплоту, которую умела вложить в взгляд или в случайное прикосновение к его плечу, — надеялась, что этого хватит, чтобы чуть-чуть сдвинуть его строгость, сделать её не такой колючей.
Когда Виктор вернулся, осмотрел и оценил масштаб беды, то не стал кричать, не стал сразу выносить приговор и отодвигать от стены воспитательную скамейку. Он спокойно достал из пакета несколько липучек для мух, три ловушки и электролампу, мухоловку для большой комнаты и разложил их на столе. Марина ловила каждый его жест, каждую интонацию, пытаясь угадать: будет ли сегодня приговор суровым или Виктор всё-таки услышит не проступок, а страх ребёнка.
— Маша, мух и я терпеть не могу, — сказал он. — Но бороться с ними надо иначе. Не мухобойкой по стеклу, а ловушками, липучками, светом. Это разумнее, технологичнее и аккуратнее. Хорошо хоть все осколки убрала и сама при этом не порезалась.
Пепел, услышав эти слова, чуть наклонил голову, будто одобрительно кивнул сам себе. Раз Виктор не сердится, его вмешательство и правда не понадобилось. Он снова поднялся на свой наблюдательный пункт — теперь уже на подоконник, где раньше было целое стекло, а теперь зияла пустота. Сел там, как будто охраняя это место, пока его не починят.
— Ты будешь сурово наказывать Машу? — Голос Даши дрогнул.
Ей было очень жалко сестру.
— Сначала разберёмся со стеклом, а потом с Машей, — спокойно ответил Виктор.
В его голосе не было угрозы, и Даша вдруг почувствовала, как внутри у неё что-то тихо расслабилось: большой беды не предвидится. Настоящая беда — это когда тебя наказывают и оставляют одного, а здесь все были вместе.
Вместе с Дашей Виктор пошёл в сарай, где хранились запасы дачного хозяйства. Там нашлось запасное стекло, штапики и гвозди. Виктор молча, уверенно вырезал нужный размер, примерил, подогнал. Даша помогала держать, подавать инструменты, не мешая, не отходя ни на шаг. В этом тихом, деловом ритме было столько надёжности, что даже воспоминание о треснувшем стекле становилось чем-то мелким и поправимым.
Вскоре неприятность была ликвидирована.
«Неужели он Машу накажет?» — Марина очень волновалась, но не вмешивалась.
— Ты сделала это не нарочно, — сказал Виктор, наконец, глядя Маше прямо в глаза. — И я это вижу. Поэтому ремня не будет. Но урок ты запомнишь: когда злишься или торопишься, можно навредить не только себе, но и тому, что дорого другим. Липучки развесишь сама, а ловушки я тебе помогу настроить.
Маша, поняв, что порки не будет, вздрогнула, не в силах вымолвить ни слова. В груди всё ещё дрожало от страха, но теперь к этому страху примешивалось и огромное, почти невыносимое облегчение.
— Спасибо, дядя Витя, — наконец прошептала она.
Вечером девочки ушли гулять вместе с маленьким братом, оставив взрослых одних. Ловушки начали исправно работать: в них попадали мухи, липучки покрывались тёмными точками, а лампа притягивала насекомых, не давая им шанса на спасение.
Марина, увидев, что Маша осталась без наказания, была с Виктором особенно нежной и ласковой. Она думала, что её забота понемногу смягчает его, но правда была в другом: Виктор не смягчался из-за нн женских чар. Он просто умел отличать злонамеренность от ошибки, а ошибку — от беды, которую можно исправить трудом и вниманием.
Через несколько дней назойливые мухи почти исчезли. Лето, казалось, само решило избавиться от этой мелкой напасти. Но ловушки продолжали стоять, вылавливая одиноких незваных гостей, залетавших с улицы.
Под руководством Виктора девочки покрасили все оконные рамы белой краской. Работа была нелёгкой: приходилось зачищать старую краску, грунтовать, аккуратно прокрашивать углы. Но в этом труде было что-то успокаивающее: будто вместе с краской они закрашивали и ту неловкость, и страх, и стыд, которые принесла августовская неприятность. И каждый мазок кисти подтверждал: дом остаётся домом, даже если в нём что-то ломается.
Однажды, когда все сидели на веранде и пили чай, Маша дала Пеплу со стола кусочек колбасы и сказала:
— Знаешь, Пепел… ты ведь всё видел: и мух, и окно. И не стал меня ругать и жаловаться дяде Вите. Спасибо.
Кот в ответ только лениво дёрнул ухом и прикрыл глаза, будто говоря: «Не за что, Машенька. Я всегда тут, на страже дома и участка. Просто не всегда вмешиваюсь!» Колбасу он унёс на крыльцо, сохраняя чувство собственного достоинства, чтобы там спокойно съесть её, как и полагается заботливому хозяину.
Постепенно история с разбитым стеклом стала просто ещё одной дачной байкой. Её вспоминали иногда с лёгкой улыбкой, но без тяжести. И в этих воспоминаниях всегда звучало одно и то же: даже когда ошибаешься, тебя не бросают, не отталкивают, не лишают чувства дома.
***
***
Лето продолжалось.
Продолжение следует. Электронная проверка орфографии программой Алиса