Продолжение. Предшествующий текст: Осуждение Одиссея
Сделаем обратный ход, выведем заключения из утверждения Гиппия, что Одиссей – лжец, лишённый доблести и мудрости, теи более, что оно совпадает с намёком Горгия на то, что Одиссея следует считать «самым худшим» из ахейских мужей.
Если так, значит, Одиссей – даже не то, чтобы много уступающий другим героям, он - вовсе не герой. Если же он - не герой, он не заслуживает славы,а, следовательно, и того, чтобы быть героем эпоса.
Получается, что «Одиссея» не заслуживает высокой оценки уже потому, что в ней Гомер воспел совершенно недостойный «объект» - человека, который не является подлинным героем. То, что Гомер вообще её сочинил, в свете этих, само собой напрашивающихся умозаключений, выглядит скорее виной, чем заслугой слепого аэда.
По- хорошему, если следовать логике известных софистов, Одиссей должен быть в итоге наказанным богами за свою лживость или, по крайней мере, устыдиться.
У Гомера, конечно, ничего такого нет и быть не могло. «Одиссея» заканчивается хэппи-ендом. История об убийстве Одиссея сыном от Калипсо с его последующей женитьбой на Пенелопе (разница в возрасте и тогда не имела большого значения) была придумана уже много позже Гомера и, видимо, с намерением наказать героя.
Одиссей, конечно, частенько плачет, стенает и сетует. Но никаким комплексом вины (как в фильме Нолана) не страдает. Он не только «не ведает стыда», а, наоборот, всячески гордится собой и, прежде всего, за своё «хитроумие».
Одиссей осознаёт себя именно гером.
Он сам величает себя «богоравным». Да и Гомер использует это же определение применительно к нему от себя, рассказчика (или ещё «богоподобный»), подтверждая тем самым справедливость одиссеевой самооценки.
Считая себя обладающим качествами, ровняющими его с богами, Одиссей, конечно, претендует и на такой атрибут божественности как бессмертие, достигаемое людьми с единственно доступным для них способом - посредством увековечивания в народной памяти с помощью сказаний. Во всяком случае, в соответствии с мифическим сознанием дело обстоит именно так. Потому –то мифы – это сказания о богах и героях.
Но как богоравный герой, Одиссей равен и Ахиллу.
Прежде, чем отправить Одиссея домой, ещё не зная его настоящего имени, царь феаков Алкиной устраивает пиршество. На него приглашается слепой певец Демодок.
Кстати, к Демодоку Гомером тоже прилагается эпитет «божественный».
Демодок запел то, что ему внушила Муза. На то он и «божественный» певец, что поёт не от себя, не от своих собственно человеческих сил, а будучи вдохновлённым на пение свыше.
Аналогично и «божественность» героев, их доблесть проистекает от богов, а не является исключительно их собственной заслугой. Они – богоизбранные, и от них требуется одно – уже своими силами соответствовать этой богоизбранности.
Муза внушила Демодоку пропеть сказанье о тех, «молва о которых до самых небес достигала».
«Пел он о ссоре царя Одиссея с Пелеевым сыном,
Как, на пиршестве пышном бессмертных, неистово оба
Между собой разругались; владыка ж мужей Агамемнон
Рад был безмерно, что ссора меж лучших возникла ахейцев;»
Вопреки Горгию и Гиппию, Гомер, рассказывая о ссоре героев, называет обоих – и Ахилла, и Одиссея – лучшими из ахейцев. В качестве лучших они-то и равны между собой и в равной мере заслуживают быть героями сказаний.
Когда Одиссей признаётся феакам, кто он такой, он аттестует себя следующим образом: «Я — Одиссей Лаэртид. Измышленьями хитрыми славен/ Я между всеми людьми./ До небес моя слава доходит».
Может создаться впечатление, что он кичиться перед феаками. Но он говорит то, что есть, - о них с Ахиллом «слава до небес достигала». Уж страны феаков их слава точно достигла, чему подтверждением и стало пение Демодока.
А притворная, ложная скромность не входила в число добродетелей древнегреческих героев. Они для того и стяжали себе славу, чтобы память о них «доходила до небес», т.е. до самих богов, и жила в боговдохновенных сказаниях. В этом смысле все древнегреческие герои – творцы своих мифов. Было бы странно, если бы Одиссей стал вести себя иначе. Никаких ложных заслуг он себе не приписывал, а своими с полным правом гордился, не преуменьшая их.
Но один раз жажда славы всё-таки подвела Одиссея.
Продолжение следует.