(Продолжение. Читать с начала: http://proza.ru/2026/08/21/1355)
ФИЗИКА С ИСТОРИЕЙ
– Так, говоришь, Васенин приезжал? Значит, мы с ним в Афгане одни горы топтали… Да, жаль, что не встретились ни здесь, ни там – было бы, что вспомнить, о чём поговорить. Кто там не был – тот не поймёт…
Князев почувствовал какую-то горчинку в голосе друга; глаза Золотаря погрустнели, на лицо легла тень. Через мгновение, как бы опомнившись, он продолжил:
– Нет, Андрей, ты, конечно, поймёшь, не сомневаюсь, но зная твою поэтическую натуру… В общем, не хочется вспоминать, пойми – это такая боль… Рассказать тебе или кому-то другому, значит, передать свою боль вам. Зачем?.. Это моя ноша.
– Знать, тяжела твоя ноша, Володя. Поделишься с другом, и она станет легче. Мы ведь не зря с тобой столько перловой каши из одного котелка съели…
– Что правда, то правда.
В голове Золотаря вихрем пронеслись события, в которых он участвовал, но вслух о них так ничего и не сказал.
Князев в это же время вспомнил об участнике армяно-азербайджанского конфликта в Карабахе, капитане Карасике, воевавшем на азербайджанской стороне.
«Наша часть, после вывода из Афганистана, – рассказывал Михаил Карасик, – дислоцировалась под Ленинабадом. Потом, когда начался этот «парад суверенитетов», Азербайджан тоже отделился, и начался бардак… Такое впечатление, что «наверху» о нас просто забыли, бросили вместе с вооружением и техникой. Кому-то из офицеров повезло – удалось перевестись во внутренние округа или официально уволиться. А что делать остальным? Семьи-то кормить надо! Вот и «подрабатывали» своим «ремеслом» – кто с той стороны воевал, кто с этой. Это от безысходности… Но мы ведь присягали Советскому Союзу, который рассыпался на наших глазах…».
И ещё одно откровение бывшего прапорщика-десантника, имя которого забылось, не давало покоя Князеву. Воспоминания прапорщика не противоречили рас-сказу Карасика, а скорее дополняли и подтверждали трагедию, которую пришлось пережить нашим военнослужащим.
Десантник рассказал, что к ним в часть приехали азербайджанцы и предложили подработать в свободное время.
«Кто-то «наверху» раздавал суверенитеты – берите, сколько хотите! – а про нас… На нас просто «забили»! – В голосе прапорщика было столько горечи, что в искренности его сомневаться не приходилось. – «Свободного времени», – продолжал он с подчёркнутой иронией, – у офицеров и прапорщиков тогда появилось много. Выезжали на фронт экипажами, на своих боевых машинах. За эту «подработку» «азеры» обещали щедро платить… Не платили несколько месяцев, а потом сказали, что слов на ветер не бросают и после крупномасштабной операции всё возместят».
Деньги им выдали перед боем. Пятеро русских наступали в одной цепи с азербайджанцами.
«Вдруг я понял, что нам стреляют в спину, – вспоминал бывший прапорщик. Он даже съёжился, как будто вновь услышал свист пуль за спиной. – Меня не слабо зацепило – отметина в правом боку осталась на память; притворился мёртвым – сообразил, что это единственный шанс попытаться остаться в живых… Именно «попытаться», что не значит «остаться» в живых! Даже Боженьку вспомнил, хоть и некрещёный… Собственными глазами видел, как азербайджанские «товарищи по оружию» выворачивали карманы у ими же убитых русских. Одному из наших – видел и не мог поверить, что такое возможно! – выбивали прикладом золотые коронки. Весь день пролежал, боялся шевельнуться, только ночью отполз в воронку. На рассвете меня подобрали армянские солдаты. Повоевал на армянской стороне. Чудом удалось вырваться из этого ада, вернуться домой. Здесь посчитали дезертиром, но, слава Богу, всё обошлось, как говорится, малой кровью».
– Что правда, то правда, – повторил Золотарь, прерывая затянувшееся молчание, – каши мы с тобой много съели, но давай не будем об Афгане…
– Ладно, брат, не будем… – согласился Князев. – Вывели войска, бросили в поле на произвол судьбы… Не будем… Но это ведь не только вас, «афганцев», касается! Та же участь ожидает и наших собратьев, служивших в Германии, Чехословакии, Польше, Венгрии – в группах войск, входивших в состав Объединённых вооруженных сил стран-участниц Варшавского Договора, который теперь упразднён. По отношению к армии это называется предательством!
– Ты бы поаккуратней с такими резкими выводами, – тихо, но твёрдо отозвался Золотарь, – не горячись, Андрей. Время, говорят, – лучший судья, оно всё расставит по своим местам.
– А ты, Володя, думаешь, наши солдаты и офицеры не понимают, что их предали? Как долго они будут делать вид, что не поняли? Это же мина замедленного действия, не знаешь, когда рванёт!
Князев встал, подошёл к окну, открыл фрамугу, – струя свежего воздуха всколыхнула занавес; немного успокоившись, снова обратился к другу.
– Конечно, как ты сказал, время всё расставит по своим местам. Да оно, мне кажется, уже начало расставлять! Посмотри, что творится на верхних этажах государственной власти в стране… Череда похорон генсеков: Брежнев, Андропов, Черненко. Но они были в солидном возрасте и не очень здоровы. Пришёл молодой, энергичный, подаривший, казалось, надежды… И где теперь Горбачёв со своей «перестройкой»? Невольно вспоминаешь Хрущёва, который обещал нам построить коммунизм к 1980 году. Мне кажется, что всё это звенья одной цепи – и правда, какая-то цепная реакция… Прав был Мишка Финклер…
– Кто такой? Не помню в нашей роте такого.
– Мой одноклассник, жили рядом, дружим с детства. Ты его не знаешь. Мишка – физик-ядерщик, кандидат наук, доцент, преподаёт в университете. Так вот, как-то в разговоре, давно, я тогда ещё старлеем был, он сравнил процессы, происходящие в нашем обществе с цепной ядерной реакцией. По его мнению, такая реакция непрерывна. А людей, населяющих планету, мой друг-учёный сравнивает с протонами и электронами.
– Интересная мысль, – отреагировал Золотарь, – очень интересная и необычная… Я помню, что такое цепная ядерная реакция и к чему приводит нарушение баланса между положительными и отрицательными зарядами – в школе, на уроках физики изучали, а вот, чтобы переложить эту теорию на человеческое сообщество, даже не подумал.
– Володя! Да нам по штату не положено об этом думать! У нас другая профессия! Помнишь, с чего мы начинали постигать нашу науку: «Тактика – это теория и практика организации и ведения современного боя!» У нас с тобой, дружище, другое назначение в этой жизни!
– Ты знаешь, Андрей, а мне и возразить нечего. У нас другое назначение, мы служим Отечеству верой и правдой, – Золотарь сделал паузу, выразительно, с лёгкой улыбкой посмотрел в лицо Князеву и добавил: – Переносить законы ядерной физики на развитие человеческой цивилизации – дело Михаила. Ему, как ты говоришь, «по штату положено» – он же физик-ядерщик!
– Вот именно! Мишка считает, что периодически происходящие в нашем обществе социальные взрывы – не что иное, как результат нарушения баланса положительно и отрицательно настроенных людей! В своих рассуждениях и сравнениях он идёт дальше, утверждая, что ровно так же, как учёные научились управлять расщеплением ядра атома, существуют определённые силы, управляющие процессом расщепления общества: через газеты, журналы, радио, телевидение ими, как выразился Мишка, «бомбардируется сознание неустойчивых элементов».
– Чем дальше, тем интереснее, – оживился Золотарь и повторил только что прозвучавшую фразу, с нажимом выговаривая каждое слово: – «Бомбардируется сознание неустойчивых элементов», – повторил и продолжил: – Да, таких «неустойчивых» у нас хватает… Желающих «бомбардировать» их умы тоже достаточно. «Голос Америки», «Радио Свобода», «Би-Би-Си» работают агрессивно – того и гляди, где-нибудь рванёт!
– А тебе не кажется, Володя, что уже!..
Князев сделал паузу, наблюдая за реакцией друга, тот замолчал, на лбу его появились три вертикальные складки, чёрные глаза блеснули, выражая готовность слушать.
– Уже рвануло!.. Мишка в том разговоре прямо сказал, помню его слова: «Выражаясь языком физика-ядерщика, мы живём в период полураспада». Мы даже рассуждали о том, где и когда скопилась «критическая масса», необходимая для взрыва, где может произойти или уже произошёл такой взрыв, способный запустить ядерную реакцию… А где угодно и когда угодно: то ли это «Пражская весна» 1968 года, то ли события в Венгрии в 1956-м, может, во время атомной бомбёжки Хиросимы и Нагасаки в 1945-м. Так мы тогда оценивали ситуацию, но процесс продолжается и сегодня к этим «горячим точкам» можно…
– Можно приравнять и Афганистан, и события в Прибалтике, и в Тбилиси, – продолжил Золотарь, – и в Нагорном Карабахе. Я понял тебя: мы живём в период полураспада…
– К тем «горячим точкам», что ты назвал, я бы ещё прибавил «Берлинскую стену» , рухнувшую в связи с Горбачёвской «перестройкой». Могу предположить, что разрушение стены является началом разрушения чего-то более масштабного. Первая жертва этого политического шага уже есть – это Германская Демократическая Республика, в которой ты, Володя, начинал офицерскую службу. Увы, ГДР больше нет.
– Неоспоримый исторический факт! – пожал плечами и развёл руки Золотарь. Помолчал и, тяжело вздохнув, раздумчиво добавил: – Что-то там ещё нас ждёт впереди…
Владимиру со своим полком пришлось участвовать в апрельских событиях 1989 года: необходимо было примирить грузинских националистов с осетинами и абхазами, решившими заявить о выходе из состава Грузинской ССР, предотвратить вооружённое столкновение между ними. Дело в том, что незадолго до случившихся в Тбилиси бес-порядков, видимо, почувствовав слабину центральной власти, Грузия объявила о выходе из СССР; абхазы и осетины были против этого, хотели остаться советскими, получить бо;льшую автономию.
Он был в те дни в Цхинвали.
Теперь Андрей тоже вспомнил, как сам пошутил, когда друг возвратился после выполнения задачи: «Поздравляю с наградой! Ты теперь участник двух войн: афганской и гражданской!» «Я не буду её носить!» – моментально и резко отреагировал тот и, побледнев, отшатнулся. Стало ясно, что шутка была неудачной. Что стояло за такой реакцией Владимира, выяснять не стал.
Так всегда бывает: кто-то, верный присяге, кладёт свою жизнь «на алтарь отечества», а кто-то наверху «играет в солдатики». Национализм оказался козырной картой в руках тех, кто стремился ускорить крушение Страны Советов.
А Горбачёв, как всегда, ни при чём! Он в это время был в Лондоне… Потом, когда случился ГКЧП, его тоже не было: он отдыхал с семьёй в Давосе… А страна постепенно разваливалась! Не было Президента СССР и в Беловежской пуще, где подписали «Акт о прекращении существования Советского Союза», и Ельцин лично торжественно доложил об этом Президенту США Джоржу Бушу: «Советского Союза больше нет!» Вскоре нетрезвый лидер новой России, приложив ладонь к сердцу, перед звёздно-полосатым флагом на весь мир произнёс: «Господи, благослови Америку!» Это походило на принятие присяги… Чудны дела твои, Господи!..
Тяжело было советскому человеку понять, воспринять, смириться с тем, что происходит в любимой стране, бессильно наблюдать за её стремительным развалом, за «па-радом суверенитетов» бывших союзных республик, объявленным Борисом Ельциным.
Ещё сложнее было людям, связанным военной присягой.
Как-то Князеву на глаза попалось стихотворение, опубликованное в одной из газет. Привлекло название: «Час Беловежья». Не удержался, прочитал:
Когда не стало Родины моей,
я ничего об этом не слыхала:
так, Богом бережённая, хворала! —
чтоб не было мне горше и больней...
Когда не стало Родины моей,
я там была, где ни крупицы света:
заслонена, отторгнута, отпета —
иль сожжена до пепельных углей...
Когда не стало Родины моей,
в ворота ада я тогда стучала:
возьми меня!.. А только бы восстала
страна моя из немощи своей...
Когда не стало Родины моей,
воспряла Смерть во всём подлунном мире,
рукой костлявой на железной лире
бряцая песнь раздора и цепей.
Когда не стало Родины моей,
Тот, кто явился к нам из Назарета,
осиротел не менее поэта
последних сроков Родины моей...
Автора Андрей не знал, но стихотворение тронуло за живое; он ещё раз понял, что разрушение страны, которому он свидетель, лишний раз подтверждает теорию Мишки Финклера о том, что мы живём в период полураспада.
Расстрел Белого дома, война в Чечне, несравнимая с войной в Афганистане, ещё были впереди.
* * *
О трагических событиях в Вильнюсе, произошедших в ночь на 13 января 1991 года, вся страна узнала из утренних теленовостей. При штурме телецентра десантниками и спецподразделением КГБ СССР «Альфа» погибли люди. Это вызвало серьёзный общественный резонанс.
– А чему ты удивляешься, Андрей? – заявил при встрече Финклер. – Разве ты не понял, что ещё в начале 1990 года Литва взяла чёткий курс на выход из СССР? Если вам, военным людям, это трудно понять, то в нашем деканате мало кто сомневается в том, что именно после кровопролития в Вильнюсе, процесс распада Советского Союза принял необратимый характер…
– Да помню я, доцент, помню твою теорию полураспада! Всё чаще вспоминаю наш давний разговор и…
– И убеждаешься, – хмыкнул Михаил, – шо я-таки прав! Извини за моё еврейское наречие под покойного дедушку. Он бы точно так тебе ответил… Но скажи мне, Андрюша, разве не ясно, что Литва решила отделиться, реагируя на события в Грузии? Следом за ней о таких же намерениях теперь заявляют Латвия и Эстония. А что? Имеют право: и в «сталинской», и в «брежневской» Конституции закреплено «право на выход республик из состава СССР». Советское правительство пытается противостоять этому, но делают это, как я вижу, очень вяло, без особого желания… Погоди, то ли ещё будет!
– Но ты же, мой великий теоретик, успокаивал меня, говорил, что полного распада не бывает…
– Да! Полного распада не бывает, я не отказываюсь от своих слов… Вопрос в том, до какой степени будет разрушено наше общество! Как там поётся: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…». Плохо я пою, из-вини… И ещё, Андрей, прямо сейчас возник вопрос… Честное слово, вот только что пришло на ум! Хочу тебя спросить, можно?
– Заинтриговал. Ну, спрашивай свой вопрос! – улыбнулся Князев и приготовился слушать.
– Тогда признайся, друг мой любезный, а не приходило ли тебе в голову, что наша цивилизация не первая на планете Земля? Сколько таких «полураспадов» уже свершилось до нас, сколько земных цивилизаций разрушено? Мы знаем только о предшествующей нам, той, которую завершил Всемирный Потоп!
– Да ты гений, Михаил! – подскочил с места Князев.
– Я знаю, – нарочито приосанился и сделал масленые глаза Финклер. – Ты мне об этом не первый говоришь.
– Честное слово, мне такое никогда бы в голову не пришло! Повторю: Мишаня, ты гений! – Князев подошёл к другу, обнял его, пристально глядя в глаза, глубоко вздохнул и серьёзным тоном добавил: – Только ты с этим будь осторожней: сам знаешь – у нас для «гениев» специальные лечебницы есть. Марса спроси, он тебе расскажет.
Дружный заливистый хохот взорвал тишину, заполнившую до того комнату. Минут пять друзья смеялись, не могли остановиться. Наконец кто-то из них предложил: «Давай лучше в шахматы сыграем!»
Вскоре терпкий аромат кофе заполнил всё жизненное пространство комнаты, друзья склонились над шахматной доской. Деревянные фигуры сохранили тепло юношеских лет Андрея и Михаила, когда на доске вспыхивали бес-компромиссные баталии. Сегодня им было не до шахмат: тем для разговоров и воспоминаний накопилось немало…
– А для меня найдётся чашечка кофе? – в дверном проёме появился Марс. – Извините, что без стука: услышал ваш дружный смех – не хотел нарушать идиллию…
Андрей и Михаил застыли в неподвижных позах и ошеломлённо смотрели на Артёма, разинув рты.
– Ладно, я сам сварю себе кофе, – заявил тот, намереваясь идти на кухню, – на вас варить?
– Ты откуда взялся?! – разом выдохнули шахматисты.
– Честно говоря, случайно оказался в родном городе. Дай, думаю, навещу старого друга… Все мы разъехались кто куда, а у Мишки теперь настоящая явочная квартира: он никуда уезжать не собирается – ему и здесь хорошо. Вот зашёл, а тут Андрюха – какая везуха! Прям стихи получились… Нет, нет! Не смотрите на меня так – ни на чьи лавры не претендую!
– Вот твой кофе, Артём! Не буду вам мешать, мальчишки! – тихо появилась и тут же удалилась Марина, унося аромат своих духов.
– Спасибо, Мариш, целую ручки! – проводил её взглядом Артём и перевёл взгляд на Финклера.
– Славная у тебя, Миша, спутница жизни. А я вот до сих пор не нашёл свою «половинку». Ладно, это другая тема… Если бы вы знали, друзья мои, как я рад нашей встрече! Кстати, чему вы так заразительно смеялись перед моим приходом? Уж не меня ли вспомнили?
Его собеседники удивлённо переглянулись.
– Не поверишь, Марс, – сказал Князев, – тебя!
Финклер коротко пересказал их рассуждения о периоде полураспада, о своём предположении, что Всемирный Потоп – не что иное, как подтверждение верности его теории.
– И, представляешь, Андрей обозвал меня гением, но предупредил при этом, чтобы я был «с этим» осторожней. Сказал, что у нас для «гениев» специальные лечебницы есть. А ещё сказал, чтобы о них я у тебя спросил, ты знаешь лучше. Что скажешь, док?
Никто не смеялся. Марс сохранял спокойствие и, положив руки на плечи Финклера, с полной серьёзностью ответил:
– Скажу тебе откровенно, Михаил, не могу с тобой иначе, только пойми меня правильно и сделай правильные выводы из того, что сейчас услышишь. Ты ведь из нас троих один учёный, анализировать умеешь.
Финклер застыл в ожидании, казалось, перестал дышать, приготовившись к самому худшему.
– Так слушай, – Артём, пристально глядя в глаза друга, отчётливо выговаривал каждое слово: – Вы с Андреем оба дороги мне, как братья, поэтому, не кривя душой, скажу: «Андрей во всём прав: и в том, что ты гений, и в том, что существуют специальные лечебницы». Проще сказать: на всякого гения своя психушка найдётся! Это точно.
Первым нависшую холодную тишину нарушил Князев.
– Что бы ни случилось, Мишаня, – кинулся он с объятиями к побледневшему от ужаса Финклеру, – мы тебя в беде не бросим! Правда, Марс?!
– Мы и сейчас его не бросим, – отозвался Артём и стал помогать приводить в чувства испуганного «гения».
Комната вновь наполнилась дружным смехом.
– И шо-таки, признавайтесь, недурственно я сыграл перед вами тут испуг? – вырвался из объятий Финклер. – И где-таки, скажите мне, аплодисменты? Где, друзья мои, овации? – он принял артистичную позу и, выразительно глядя на друзей, ждал их одобрительной реакции.
Подчёркнуто жиденькие аплодисменты были ответом.
– Неужели вы думаете, что я в самом деле везде и всюду выставляю её напоказ? Куда мне со своей гениальностью соваться в калашный ряд!.. Ещё дед Абрам, хорошо помню, учил меня: «Не показывай, что ты умнее других, и будет тебе счастье. Умных не любят!» Думаю, это многие хорошо понимают, даже те, кто носит портупею…
– Не понял, – поднял голову Андрей, – это ты о чём?
– Ты, Мишань, не трогай тех, кто носит портупею, – вмешался Артём, – я со многими офицерами в Афгане познакомился – отличные ребята!
– Ты был в Афгане? – удивился Князев.
– Был. Есть даже медаль «От благодарного афганского народа». Там я встретился с Николаем Васениным: он сдавал кровь для лейтенанта, который спас ему жизнь в бою… Николай рассказывал, что там ещё один ваш с ним, Андрей, однокашник по военному училищу служил, замкомполка… Фамилию не помню: то ли Золотой, то ли Золотов… Что-то с золотом связано…
– Золотарь. Владимир Золотарь. Мы и сейчас с ним общаемся, – уточнил Князев.
– Да, Андрей, точно – Золотарь. Только с ним мне пообщаться не пришлось. Зато с Колькой пообщались от души, излили, как говорится, друг другу душу. Откровенно поговорили, ничего не скрывали друг от друга. Многое я узнал от него, многое от офицеров, которых пришлось оперировать.
– Ну тебе-то я верю, Марс, – отозвался Финклер, – если ты сказал, что ребята отличные, просто золотые – значит, так оно и есть! Но ведь говорят: «Не всё то золото, что блестит!»
– Плохая твоя шутка, доцент, если ты на Золотаря намекаешь! – вспыхнул Князев.
– Ты бы, Мишаня, не бросался словами, думал бы лучше, прежде чем сказать очевидную глупость, – вмешался Артём. – Чему ты там только студентов учишь!
– Володя мой друг, боевой офицер, в Афгане отмечен двумя орденами «Красная звезда», а ордена за красивые глазки, сам знаешь, не дают! Да и других заслуг у Золотаря немало. Так что ты языком-то… – не унимался Князев.
– Брэк! Уймитесь вы, наконец! – поднял обе руки Марс, пытаясь погасить зарождающуюся вспышку между друзьями.
Те притихли. Выдержав паузу, Артём продолжил:
– Оба вы правы. Андрей – в том, что заступился за друга… И я бы так поступил, заступаясь за каждого из вас… Ты, Михаил, прав в том, что «не всё то золото…». Где-то читал, что ещё древний грек Эзоп придумал эту фразу. А на латыни она звучит как «Non omne quod nitet aurum est».
– Что не «аурум», понятно, но давай сегодня без латыни, можно? – Князев ещё не успокоился.
– Хорошо, без латыни, – согласился Марс. – Ты, Миша, не прав в том, что затронул Золотаря.
– Да я совсем не о нём… просто случайное созвучие… Не подумал…
– Вот и я тебе о том: думать надо! Не нам с Андреем тебя учить. Потом, пойми, что Андрей тоже офицер и вступился он с таким пылом не только за друга – за всё офицерство.
– Прости меня, дурака, Андрей… – Финклер посмотрел на Князева виноватыми глазами. – Прости… Был не прав.
– Опять из себя артиста корчишь? Не верю! Так, если помнишь, говорил Станиславский! – Князев насупил брови, но голос его потеплел.
– Я продолжу свою мысль ребята, – сказал Артём. – Когда встречался с Васениным в Афгане, из разговоров с ним, да и не только с ним, как я уже говорил, понял, что разные бывают офицеры… Кто-то поощряет мародёрство, кто-то – поверить трудно! – принимает участие в транспортировке наркотиков. Видно, об этом не говорят с нами Золотарь и Васенин, к этому непричастные. Кто-то делал карьеру любой ценой, а они честно исполняли свой воинский долг. Чайники тоже блестят, но они медные… – вздохнул, посмотрел на пустую кофейную чашку и добавил: – Правильно дед Абрам говорил: умных никто не любит… – вдруг спохватился и кинулся к своему дипломату, забытому у входа.
– У меня же тут с собой… – в руке у Марса возникла бутылка «армянского». – Марина… Марин!.. – усилил голос, чтобы та его услышала, – а можно нам ещё по кофейку?
Получив подтверждение от хозяйки дома, Артём поставил коньяк на стол и выложил из дипломата пару лимонов и коробку шоколадных конфет, с улыбкой посмотрел на друзей.
– Думаю, это не будет лишним!
Одобрительное протяжное «угу-у-у» прозвучало в ответ.
– Хорошо! Тогда под коньячок, под кофеёк, перейдём к другой теме. У нас ведь есть о чём поговорить! Помню твоё выражение, доцент: «Миша Финклер может всё!» Теперь что-то изменилось? Рассказывай…
– Да, я тоже помню, было время – осталось вспоминать… – начал Финклер с заметной грустинкой в голосе. – Нет теперь моего былого могущества, – иронично хмыкнул он. – Что-то изменилось в республике, как бы похолодало, что ли… Чувствую это и не могу понять… Давайте не будем о грустном – коньячок-то я уже налил!
* * *
Коньячок лишь на короткое время отвлёк друзей от за-тронутой темы: и Марс, и Андрей почувствовали изменения, произошедшие в родном городе, в республике, которые они не могли ни понять, ни объяснить, поскольку бывали здесь только наездами, приезжая ненадолго в отпуск. Но Михаил-то жил здесь постоянно!
Перешли к обстановке в городе. Михаил вспомнил историю, как вместе с коллегой из института Штромбергом оказался на центральном рынке возле щита с объявлениями о продаже квартир; написанные от руки, они занимали весь щит и были наклеены уже в несколько слоёв. Штромберг наклеил своё объявление и, похлопав Финклера по плечу, сказал угрюмо: «Мой совет тебе, Миша, как еврей еврею говорю: пора нам отсюда уезжать. И чем раньше, тем лучше. Сердцем чувствую: не дадут нам здесь спокойно жить!»
– Честно говоря, тогда я отнёсся к словам коллеги без должного внимания, можно сказать, даже с некой долей иронии, будучи уверенным в своём твёрдом статусе чело-века, который «может всё», – признался Михаил, – но когда Иосиф Матвеевич всё же уехал, постепенно стал замечать факты, подтверждающие его правоту…
– Что за факты? – в один голос спросили Марс и Андрей, переглянувшись, удивлённые этим совпадением.
– Фактов, друзья, хватает, и я начинаю прозревать. В городе появилось много бородатых мужчин в чёрных одеждах, ведущих себя вызывающе, и даже нагло. Они похожи на чеченцев и ингушей, но не такие, как наши… По городу поползли слухи об участившихся нападениях и похищении людей… Отбирают квартиры… Люди запуганы, уезжают массово.
– И верить не хочется, и не поверить нельзя, – тяжко вздохнул Андрей.
– Я бы тоже не поверил, – Михаил выразительно посмотрел на друзей. – Только мне доподлинно известна история одной молодой армянки, она преподавала у нас английский язык. И тут сомневаться не приходится. К ним в дом ворвались бандиты, угрожая оружием, вывезли в посадку, связали и избили мужа, посадив его в бочку, и на его же глазах вшестером насиловали бедную женщину… Звери!
– Звери! – проскрипел зубами Артём, и кулаки его непроизвольно сжались.
Повисло молчание.
Не знали друзья, что через несколько месяцев эти «звери» так же бесцеремонно и нагло выдворят Финклера из его дома, в котором он жил с детства, из дома, во дворе которого они частенько собирались в виноградной беседке, чтобы поболтать под шашлычок… Избитый до полусмерти, Михаил чудом останется жив; Марина избежит участи молодой армянки, преподававшей английский язык, только потому, что задержится в этот злополучный день на работе. Везением можно назвать, что двоюродный брат Михаила, Борис, к тому времени уже успел перебраться из Киева в Нью-Йорк и забрал терпящего бедствие родственника вместе с семьёй к себе, помог обустроиться на первых порах. Доценту, кандидату наук, чтобы найти работу на новом месте, пришлось переучиваться на компьютерщика…
Связь с Финклером прервётся на неопределённое время.
;
(Читать продолжение. В СУЕТЕ СТОЛИЧНОЙ:
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.