Исследование политических программ Меира Кахане и Ашрафа Гани
Содержание - http://proza.ru/2026/08/26/1305
--
Глава 2
Зимой 1988 года в синагоге Hebrew Institute of Riverdale в Нью-Йорке спорили два ортодоксальных раввина. Оба родились в Бруклине с разницей меньше года, учились в Бруклинском колледже, знали друг друга с юности, были убежденными сионистами и не считали еврейское бессилие нравственным достоинством. Для обоих Холокост оставался не закрытой главой европейской истории, а событием, после которого еврейская мысль обязана была измениться. Одного звали Меир Кахане, другого - Ирвинг, или Иц, Гринберг.
Их спор касался не того, нужна ли евреям сила. Нужна, соглашались оба. Они расходились в вопросе, что сила разрешает и к чему обязывает. Кахане утверждал, что до мессианского времени Израиль должен прежде всего выжить. Мир, ради которого приходится рисковать безопасностью, казался ему повторением старой еврейской ошибки: снова довериться обещаниям тех, кто в решающий момент может отойти в сторону. Гринберг отвечал, что именно обладание силой создаёт новую нравственную ответственность. Государство должно защищаться, но его власть не подтверждает сама себя. Сильный может принять соразмерный риск ради мира, не возвращаясь к беспомощности.
Перед аудиторией находились не религиозный фанатик и светский гуманист. Гринберг также был раввином, религиозным сионистом и мыслителем, сделавшим Холокост центральной темой. Он не отрицал существования врагов Израиля и не предлагал положиться на их добрую волю. Два человека принесли в зал общую память, общий язык и общую тревогу, но превратили их в разные политические программы. Эта сцена важнее удобного рассказа о том, как среда «создала» Кахане. Она сразу показывает предел такого рассказа.
Личный опыт обладает настоящей силой. Человек, много лет живущий среди нападений, знает угрозу не так, как читатель новостей. Он знает, как меняется обычная дорога после убийства, как люди начинают различать безопасное и опасное время суток, что происходит с разговором в семье, когда кто-то задерживается, и как похороны входят в распорядок общины. Внешний наблюдатель может знать статистику и всё же не понимать цены, которую люди платят своим вниманием, привычками и страхом.
Но внутри политического спора право свидетельствовать иногда незаметно превращается в право предписывать. В одном частном разговоре человек объяснял свою позицию примерно так:
«Мы с вами пребываем в разных измерениях. Мои чувства, мысли и образ жизни выросли в поселении, где я много лет вёл хронику общинной жизни и хоронил друзей, убитых соседями. Дорога до Иерусалима проходит вдоль арабских деревень и бывает опасна для жизни. Нам приходилось часто по ней ездить. Поэтому я никогда не соглашусь с вашими рассуждениями о нашей жизни».
Собеседник не требовал согласия и не отрицал пережитого. Он спросил, какому утверждению противопоставлены эти похороны. Следует ли из них, что человек, живущий далеко, не способен поставить содержательный вопрос? Следует ли, что евреи, которые тоже хоронили друзей, но пришли к другой политической позиции, знают о смерти меньше? Исходный вопрос был узким: учитывает ли предлагаемая программа будущего Израиля интересы его арабских граждан?
Вместо собственного ответа первый участник прислал большую политическую книгу и предложил найти решение там. Когда его попросили сформулировать позицию своими словами, он вернулся к границе между мирами: «Я живу в Иерусалиме, а вы живёте в Москве. Моя правда для вас неизбежно окажется ложью и оскорблением».
Здесь легко совершить обратную ошибку и объявить пережитое несущественным. Но оно существенно. Утрата подтверждает цену опасности и может обнажить беспечность человека, который ничем не рискует. Она не содержит внутри себя готового ответа о правах граждан, допустимом насилии, границах государства и условиях мира. Между фразами «я знаю, что эта угроза реальна» и «поэтому государство обязано принять именно мою программу» находится переход, который ещё нужно обосновать.
Спор с далёким человеком является слабой проверкой этого перехода. Постороннего легко вывести за пределы разговора: он не жил здесь, не принадлежит к группе, не платил ту же цену. Позиция начинает казаться неопровержимой не потому, что её доказали, а потому, что возражающему отказали в праве на вопрос. Гораздо труднее спорить с тем, кто жил рядом, ездил по той же дороге, разделял религиозный язык, также терял близких и всё же выбрал другой путь. Этот путь не обязан быть зеркальной противоположностью. Один человек потребует отделения, другой - более сильной законной защиты, третий - переговорного механизма, четвёртый - нравственного ограничения власти. Иногда они по-разному отвечают не на один вопрос, а решают разные задачи, возникшие из одного опыта.
Биография Кахане поэтому интересна не как поиск единственной причины каханизма. Она показывает материал, который находился у него под рукой, и позволяет отделить этот материал от выполненной им сборки.
Меир Давид Кахане родился в Бруклине в 1932 году в семье ортодоксального раввина. Его отец был связан с ревизионистским сионизмом, направлением, восходившим к Владимиру Жаботинскому. Ревизионисты настаивали на необходимости еврейской политической силы, собственного государства и способности защищаться, не передавая безопасность народа на хранение чужому большинству. Из этого не следовала вся последующая программа Кахане. Само ревизионистское движение включало разные представления о государстве, праве и гражданстве. Но его язык делал некоторые вопросы особенно заметными: кто отвечает за безопасность евреев, что происходит, когда они зависят от чужой милости, и где проходит граница между осторожностью и бессилием.
Подростком Кахане вступил в «Бейтар», молодёжное ревизионистское движение. В конце 1940-х годов, когда британского министра иностранных дел Эрнеста Бевина обвиняли в том, что Великобритания закрывает Палестину для переживших Холокост евреев, юный Кахане участвовал в шумной акции протеста: Бевина забросали яйцами, помидорами и другими овощами, а Кахане арестовали. Источники расходятся в точной дате и деталях эпизода, но сходятся в его устройстве. Политическое действие должно было не только выразить несогласие. Оно создавало зрелище, вынуждало противника и полицию ответить и превращало малоизвестного участника в часть новости. Этот навык появился у Кахане раньше законченной программы.
Кахане рос в доме, куда европейская катастрофа входила через новости, общинную жизнь и семейные потери. Холокост ещё не был музейным названием с установленным набором церемоний. Убитые принадлежали к поколению родителей, а бездействие сильных государств было недавним политическим опытом. Одновременно Кахане взрослел в атмосфере холодной войны. Советский коммунизм представлялся не только внешней силой, но и системой, преследующей евреев и подавляющей религиозную жизнь. В его будущем словаре соединились два недоверия: к либеральному обещанию, что общество вовремя защитит меньшинство, и к государству, которое способно превратить еврея в объект управляемого исчезновения.
Он учился в иешиве «Мир», получил светское образование в Бруклинском колледже, занимался правом и международными отношениями. После раввинского посвящения в 1958 году Кахане возглавил Howard Beach Jewish Center в Куинсе. Синагога принадлежала к консервативному иудаизму. Здесь слово «консервативный» обозначает не политическую позицию, а религиозное течение, которое сохраняет традицию, но допускает более широкое изменение богослужения и общинного порядка, чем ортодоксия.
Кахане пришёл туда не тайным реформатором. Правление заранее приняло его условия: община должна была выйти из объединения консервативных синагог, вернуться к традиционному молитвенному чину, устроить мехицу, то есть перегородку между мужской и женской частями зала, и содержать кухню по правилам кашрута. На первых порах его энергия принесла заметный результат: число семей в общине выросло примерно с сорока до ста двадцати пяти. Но особенно сильно он воздействовал на подростков. Некоторые начинали строже соблюдать субботу и пищевые запреты, меняли поведение дома и требовали от родителей религиозной последовательности, которой прежде в семье не было.
Именно здесь спор о богослужении превратился в спор о власти. Кахане считал, что раввин обязан вести людей к норме, даже если привычки общины ей противоречат. Часть родителей увидела в этом не духовное руководство, а вмешательство в семью: его обвиняли в том, что он настраивает детей против родителей и превращает умеренную общину в ортодоксальную без согласия прихожан. На собрании, продолжавшемся до глубокой ночи, большое большинство проголосовало за его увольнение. Раскол оказался настолько глубоким, что после ухода Кахане синагогу покинула почти половина прихожан.
Кахане представил эту историю иначе: его изгнали за то, что он сделал детей соблюдающими евреями и принёс настоящую религию ассимилированной общине. Из такого рассказа исчезал вопрос, кто вправе менять жизнь другого человека и где проходит граница власти наставника. Оставалась более сильная и удобная конструкция: истина дала плоды, а испуганное большинство отвергло и её, и человека, который решился её произнести. Рассказ о конфликте привёл Кахане в газету, из которой вскоре выросла Jewish Press. Потеря кафедры закрыла одну форму авторитета, но газетная колонка открыла другую: здесь слушателя не требовалось удерживать внутри одной синагоги, его можно было собирать вокруг повторяющегося объяснения событий.
Эти занятия дали ему не одну доктрину, а несколько инструментов. Раввинская подготовка позволяла говорить языком обязательной нормы. Право учило формулировать спор как столкновение полномочий. Журналистика показывала, как превратить событие в публичный рассказ.
В начале 1960-х годов Кахане освоил ещё одну политическую технику. Под именем Майкл Кинг он выдавал себя за христианина, вошёл в ультраправое Общество Джона Бёрча и передавал сведения о нём ФБР. Условия этой работы описаны не вполне одинаково, но сам набор действий сомнений почти не вызывает: псевдоним, публичная роль, внедрение в организацию, наблюдение за тем, как группа создаёт собственный язык угрозы и верности. Позднее Кахане будет действовать уже от своего имени, но снова соединит политическую организацию с театром, в котором участник, противник и зритель заранее получают различимые роли.
В 1968 году эти инструменты встретились с Нью-Йорком, переживавшим острый городской конфликт. В районе Оушен-Хилл - Браунсвилл чернокожие родители и активисты требовали передать местному сообществу больше власти над школами. Учительский профсоюз сопротивлялся увольнению педагогов без привычной процедуры; среди учителей было много евреев. Спор о школьном управлении быстро вобрал расовое напряжение, взаимное недоверие и антисемитские высказывания. Одновременно в бедных кварталах распространялись сообщения о нападениях на пожилых евреев. Для части общины это выглядело как двойное отступление: городская власть не обеспечивает безопасность, а либеральные союзники требуют понимать социальные причины вражды именно в тот момент, когда жертве нужна защита.
Кахане основал Лигу защиты евреев. Она обещала немедленную вещь: если государство и крупные общинные организации отвечают слишком медленно, евреи будут охранять себя сами. Лозунг «Никогда больше» соединял городскую улицу с Холокостом. Нападение на старика переставало быть отдельным преступлением и становилось повторением исторической ситуации, в которой еврей надеется на чужую защиту. Патруль, демонстрация и физическая готовность ответить приобретали значение восстановления достоинства.
Диагноз Кахане касался реальных страхов. Антисемитизм не был выдуман, а осторожность крупных организаций действительно могла выглядеть как бездействие. Но Лига очень быстро вышла за пределы соседского патруля и публичного давления. С её деятельностью были связаны угрозы, нападения, взрывы и уголовные дела. Провокация стала для Кахане способом политической связи. Резкое действие вызывало осуждение; осуждение привлекало прессу; пресса доставляла его объяснение людям, которые прежде не знали ни о проблеме, ни о нём самом. Сторонник видел еврея, переставшего быть безответной жертвой. Противник видел организацию, присвоившую себе право на насилие. Обе реакции увеличивали известность Лиги.
Особенно ясно граница между опытом и выбранным методом видна в борьбе за советских евреев. Государственная дискриминация, ограничения религиозной жизни и отказ в выезде были действительностью. Кахане считал, что тихая дипломатия позволяет миру привыкнуть к этой действительности. Акции у советских учреждений должны были сделать привычную несправедливость скандалом, который невозможно убрать с первой полосы.
Однако Кахане не первым увидел проблему и не один связал её с уроком Холокоста. В апреле 1964 года Яаков Бирнбаум собрал в Колумбийском университете студентов, из которых выросло движение Student Struggle for Soviet Jewry. Через несколько дней несколько сотен молодых людей уже стояли перед советским представительством. Бирнбаум тоже обращался к поколению, которое осуждало молчание перед уничтожением европейских евреев, использовал образ Исхода и требовал вывести американскую общину из пассивности. Но образцом для его организации стало движение за гражданские права. Студенческие собрания, массовые демонстрации, работа с отдельными историями советских евреев и широкие коалиции должны были изменить американскую политику без перехода к подпольному насилию.
Бирнбаум не доказывает, что ненасильственное действие всегда сильнее или нравственно безупречно. Его биография отличалась от биографии Кахане. Сравнение устанавливает более узкую границу: тревога за советских евреев не ставила активиста перед выбором между молчанием и насильственной провокацией. Оба считали прежнее бездействие неприемлемым. Они выбрали разные технологии превращения тревоги в политическое давление.
В 1971 году Кахане переселился в Израиль. Он привёз американский опыт не как воспоминание, а как собранный прибор. В Нью-Йорке он научился брать локальное столкновение, соединять его с общей историей еврейской уязвимости и вынуждать публичные учреждения отвечать на языке, который задавал он сам. В Израиле этот метод получил другой материал: военную угрозу, спор о территориях, арабское меньшинство, религиозное значение земли и противоречие между еврейским самоопределением и равным гражданством.
В 1970-х годах Кахане создал движение «Ках» и несколько раз безуспешно пытался пройти в Кнессет. Он проводил демонстрации в арабских городах, много выступал, писал и снова попадал под арест. Важна не только радикальность его требований, но и способ, которым они производились. Современный человек сначала получал имя из священной истории, а затем к нему применялась готовая норма. Сосед мог быть гражданином, политическим противником, участником местной общины или представителем враждебного народа. Первое название определяло, какие вопросы разрешалось задавать дальше.
Если человек уже отнесён к единому врагу, разговор о равных гражданских правах выглядит подменой вопроса. Если уступка названа осквернением имени Бога, осторожность превращается в малодушие. Если земля является не предметом политического распоряжения, а данным обязательством, территориальный компромисс перестаёт быть обычным государственным расчётом. Кахане не просто находил ответы в религиозном тексте. Он классифицировал настоящее так, чтобы определённый ответ становился обязательным ещё до обсуждения практических последствий.
Из этой классификации возникала вполне земная программа. «Ках» требовал распространить израильский суверенитет на всю Землю Израиля, превратить галаху в основу государственного порядка и удалить арабское население до того, как оно, по выражению движения, станет большинством и положит конец еврейскому государству. Добровольно уезжающим предлагалась денежная компенсация; отказ должен был закончиться принуждением. Поэтому спор шёл не о темпераменте одного депутата. За словами о библейском народе и исторической земле стояло намерение государства определить миллионам людей иной правовой статус или вытеснить их из страны.
На выборах 1984 года Центральная избирательная комиссия попыталась не допустить «Ках», но Верховный суд отменил решение: существовавшее тогда право не давало комиссии достаточного основания для такого запрета. Партия получила 25 907 голосов и один мандат. 13 августа Кахане пришёл приносить присягу в Кнессете. Новый депутат попытался добавить к установленной формуле библейскую строку, но председатель несколько раз потребовал произнести только положенные слова. В короткой сцене столкнулись два источника обязательства. Израильское государство предоставило Кахане место по демократическим правилам. Кахане вошёл в парламент с убеждением, что над этими правилами существует норма, которой государство обязано подчиниться.
Большинство депутатов отвечало бойкотом. Во время его речей зал нередко пустел. Президент Хаим Герцог отказался от обычной встречи с ним как с руководителем партии, прошедшей в парламент. Кахане вносил проекты, направленные на разделение евреев и арабов и ограничение прав неевреев. Они не стали законами. Парламент дал ему громкость, но не дал коалиции, без которой один депутат не способен перестроить государственный порядок.
И всё же слово «маргинал» описывает его положение лишь наполовину. Кахане был изолирован внутри учреждения, но имел аудиторию за его стенами. Его выступления собирали сторонников и противников, а опросы перед выборами 1988 года давали «Ках» уже несколько мандатов. Израильская демократия столкнулась не с безвредной эксцентричностью, а с возможностью роста партии, отрицавшей равную политическую принадлежность части граждан.
В 1985 году в Основной закон о Кнессете внесли положение, позволявшее не допускать список, если его цели или действия включали подстрекательство к расизму или отрицание демократического характера государства. Поправка не уничтожила трудность, а придала ей юридическую форму. Демократия должна была решить, обязана ли она предоставлять равный доступ к своим учреждениям движению, которое намерено с их помощью отменить политическое равенство части граждан. В 1988 году «Ках» отстранили от выборов, Верховный суд оставил это решение в силе. Сторонники Кахане получили готовое объяснение: элита запретила движение, потому что испугалась его успеха. Противники видели самозащиту демократии, которая не обязана выдавать собственные учреждения программе расового переустройства.
Запрет действительно не равен поражению на выборах. Израильские избиратели не получили возможности проверить выросшую поддержку «Ках» в голосовании 1988 года. Но из этого не следует, что программа доказала свою правоту или обязательно пришла бы к власти. Институт остановил её до такой проверки, а обе стороны включили решение в уже существующие рассказы. Для демократов недопуск подтверждал существование границы. Для каханистов он подтверждал существование заговора против человека, говорящего запретную правду.
Именно в этот момент публичный спор с Ицем Гринбергом приобретает полный смысл. Кахане нельзя было объяснить, что евреи имеют право защищаться: он построил на этом жизнь. Гринберг также не предлагал бессилие. В его этике принятие силы было обязательным, потому что без неё невозможно защищать жизнь и строить справедливое общество. Но власть, по Гринбергу, никогда не становится доказательством собственной нравственности. Чем больше у государства возможностей, тем серьёзнее обязанность судить свои действия, учитывать достоинство другого и различать неизбежное зло от удобного.
В споре 1988 года Кахане имел риторическое преимущество. Он говорил короткими категориями, которые легко соединялись со страхом аудитории: враг, выживание, верность, запретный риск. Гринберг говорил о соразмерности, ответственности и неопределённости. Его позиция требовала держать одновременно несколько вещей: палестинское стремление к самоопределению, реальную угрозу Израилю, необходимость силы и нравственный предел её применения. В публичном споре сложная конструкция всегда звучит слабее приговора.
Но для биографического анализа важна не победа в зале. Гринберга нельзя вывести из разговора как человека, не знающего еврейской истории, ортодоксальной традиции или цены бессилия. Он вырос рядом с Кахане и принял всерьёз те же события. Общая среда сделала для них неотступным один вопрос: что еврей должен делать, получив силу после катастрофы? Она не продиктовала общий ответ.
После исключения из парламентской борьбы Кахане продолжал писать и выступать. 5 ноября 1990 года он говорил в нью-йоркском отеле Marriott East Side перед преимущественно ортодоксальной аудиторией и убеждал американских евреев переселяться в Израиль. После выступления в него выстрелили. Пуля попала в шею, Кахане умер.
Юридическая история убийства позже породила путаницу. Эль-Сайид Носейр предстал перед судом штата. Присяжные оправдали его по отдельному обвинению в убийстве Кахане, хотя признали виновным по связанным составам. Через несколько лет федеральный суд рассматривал более широкий террористический заговор и признал Носейра виновным по составу, включавшему убийство Кахане в интересах преступной организации. Поэтому фраза «его оправдали в убийстве» передаёт только первую судебную развязку и скрывает вторую.
Смерть изменила способ существования Кахане. При жизни ему можно было задать вопрос о конкретном законопроекте, последствиях выселения или границе допустимого насилия. Его можно было перебить, вывести из зала, победить процедурой или заставить отвечать за противоречие. Мёртвый лидер уже не уточняет, не отступает и не признаёт ошибку. Для части последователей Кахане стал мучеником, убитым за верность народу и Торе. Его имя превратилось в знак, которым можно было подтверждать новые действия без участия автора.
Граница между знаком и прямым политическим насилием стала видна 25 февраля 1994 года в Хевроне. Еврейский праздник Пурим пришёлся на мусульманский месяц Рамадан. Пещера Патриархов является святыней для обеих религий: евреи называют её Маарат ха-Махпела, мусульманская часть комплекса известна как мечеть Ибрагима. Утром палестинцы собрались там на молитву. Барух Гольдштейн, американец по рождению, израильский врач и житель соседнего поселения Кирьят-Арба, вошёл в зал в военной форме и открыл огонь. Он убил 29 человек и ранил около 125. Выжившие обезоружили его и забили насмерть.
Гольдштейн не был случайным человеком, которого связали с Кахане только после бойни. Он состоял в «Ках», избирался от движения в местный совет Кирьят-Арбы, входил в его избирательный список и участвовал в кампании Кахане. Государственная комиссия под председательством Меира Шамгара пришла к выводу, что Гольдштейн заранее подготовил нападение и действовал один. Комиссия не установила приказа партии или группы сообщников внутри комплекса. Это ограничение важно: политическое происхождение убийцы не заменяет доказательства организации конкретного преступления.
Но отсутствие приказа не делает язык вокруг убийства несущественным. Гольдштейн действовал в среде, где арабы могли быть заранее собраны в образ единого смертельного врага, а насилие получало смысл исполнения исторической обязанности. Некоторые каханистские активисты после бойни называли его героем и мучеником. В марте 1994 года израильское правительство объявило «Ках» и возникшее после раскола движение «Кахане хай» террористическими организациями и запретило их.
Организационный запрет не уничтожил все категории Кахане. Итамар Бен-Гвир, в молодости связанный с каханистской средой, в 2021 году был избран в Кнессет, а после выборов 2022 года получил пост министра национальной безопасности. Он публично отказывался от части требований Кахане, включая изгнание всех арабов. Одновременно в его политическом языке сохранялись темы еврейского характера государства, нелояльности и высылки тех, кого он считал нелояльными. Возвращение наследия произошло не через точное повторение программы, а через отбор, переименование и отказ от наиболее прямых формулировок.
Теперь можно точнее определить, что объясняет биография Кахане. Она объясняет, почему еврейская пассивность казалась ему не осторожностью, а нравственным провалом. Помогает понять его недоверие к большинству, которое обещает защитить меньшинство, и способность воспринимать Холокост как действующее политическое обязательство. Показывает, откуда взялись ревизионистский язык силы, антикоммунизм, раввинская классификация настоящего и американская технология публичной провокации.
Биография не выводит из этих обстоятельств коллективное определение арабов как врага, отрицание равного гражданства, трансфер или право религиозного толкователя заранее закрывать государственный спор. Между опытом уязвимости и каждым из этих решений находилась работа мысли. Кахане выбирал, какое сходство считать главным, кого объединить в одну категорию, какой текст применить и какую цену переложить на других.
Гринберг и Бирнбаум не отменяют силу среды. Они позволяют измерить её. Гринберг разделял ортодоксию, сионизм, память о Холокосте и необходимость еврейской силы, но строил этику самоограничения власти. Бирнбаум разделял тревогу за советских евреев и отказ от пассивности, но создавал массовое ненасильственное движение. Они не были зеркальными противоположностями Кахане и не дают простого ответа, кто во всём оказался прав. Их существование разрушает только одну удобную иллюзию: будто пережитое само написало политическую программу.
Кахане проиграл борьбу за непосредственное переустройство государства. Он получил один мандат, не собрал коалиции, был исключён из выборов и убит. Однако его способ мышления был необычайно устойчив к поражению. Изоляцию можно было назвать отделённостью верного от заблуждающегося большинства. Запрет - страхом элиты перед истиной. Гибель - свидетельством жертвы. Чем тяжелее становилась цена, тем легче она включалась в рассказ о верности.
Именно поэтому биографию Кахане нельзя завершить фразой «его сформировала эпоха» или «он был порождением страха». Эпоха не говорила одним голосом, а страх не обладал собственной политической программой. Среда поставила перед ним настоящие вопросы и предоставила сильный набор инструментов. Кахане собрал из них ответ, в котором защита народа потребовала заранее определить другого как врага, а верность норме получила преимущество перед спором о последствиях. Ответ принадлежал уже не среде. Он принадлежал ему.