Исследование политических программ Меира Кахане и Ашрафа Гани
Содержание - http://proza.ru/2026/08/26/1305
--
Глава 3
В начале двухтысячных годов афганский министр финансов Ашраф Гани помогал создавать программу, в которой деревня получала деньги только после того, как жители выбирали совет, договаривались о нужном им проекте и вывешивали счета на всеобщее обозрение. Центр устанавливал правила, переводил грант и проверял расходы. Решение о колодце, дороге, школе или электростанции принимали люди, которым предстояло этим пользоваться.
Через двенадцать лет президент Ашраф Гани каждую субботу садился за длинный стол в обшитой деревом комнате дворца и часами лично разбирал государственные закупки. Перед ним лежали контракты большой страны: цены, подрядчики, сроки, подписи. Он хотел остановить воровство и убедиться, что деньги не уйдут людям, купившим должность или покровительство. Но теперь государственная способность строилась иначе. Чтобы контракт был признан чистым, он должен был пройти через внимание президента.
Обе сцены принадлежат одному человеку и выросли из одного требования: решение должно превращаться в действие. В первой центр создавал возможность действовать без него. Во второй действие стягивалось к центру, потому что глава государства всё меньше доверял людям, стоявшим между ним и непосредственным исполнителем. Биография Гани интересна именно этой развилкой. Её нельзя свести ни к профессору, который ничего не понимал в Афганистане и закономерно погубил страну, ни к безупречному реформатору, преданному варварами, коррумпированными соратниками и иностранными покровителями. Гани хорошо знал Афганистан, умел проводить работающие преобразования и понимал опасность внешней зависимости. Поэтому его провал требует более трудного объяснения.
Ашраф Гани родился в 1949 году в заметной пуштунской семье. Его дед участвовал в возведении на престол короля Надир-шаха, а отец служил высокопоставленным чиновником транспортного ведомства при Захир-шахе. Детство Гани прошло между старым Кабулом и семейным хозяйством примерно в шестидесяти километрах от столицы. Государство для него не было ни отвлечённой европейской идеей, ни только далёкой властью, приезжающей в деревню за налогом. Оно существовало рядом, в службе отца, королевском дворе, дороге между столицей и землёй семьи. Рядом оставался другой порядок: родство, местный вес, обязанность перед своими и память о том, кто помог прежнему правителю получить власть.
В 1966 году школьник Гани приехал по обмену в американский штат Орегон. В местной школе существовало место в ученическом совете для иностранного ученика, и он его получил. На первом заседании совет принял несколько простых решений. Через неделю они были выполнены, потому что у совета были деньги и установленная процедура распоряжения ими. Гани запомнил не американскую вежливость и не красоту школьного самоуправления. Его поразила короткая связь между обсуждением, решением, ресурсом и исполнением. Люди могли спорить сколько угодно, но демократия начиналась там, где существовал порядок, превращавший сказанное в сделанное.
Из этого школьного эпизода легко изготовить пророчество. Будущий реформатор увидел процедуру и всю жизнь пытался перенести её в Афганистан. Но ученический совет не предписывал ни устройство афганского президентства, ни субботнюю проверку контрактов. Он дал Гани вопрос, который будет возвращаться в разных формах: почему одно решение получает руки, деньги и срок, а другое остаётся речью?
Гани изучал политологию в Американском университете Бейрута. Там он познакомился с Рулой Сааде, ливанской христианкой. Когда Гани вернулся преподавать в Кабул, отец невесты приехал поговорить о будущем дочери. Он предположил, что молодой афганец неизбежно окажется в политике и испортит ей жизнь. Гани ответил, что полностью посвятит себя университету. Они поженились в 1975 году. Предсказание оказалось точнее обещания, но не потому, что афганская биография автоматически вела к президентскому дворцу. В тот момент Гани действительно выбирал жизнь исследователя.
Он продолжил образование в Колумбийском университете и занялся социальной антропологией. Антрополог смотрит не только на конституцию, штатное расписание и приказ министерства. Его интересует, кто с кем связан родством, кто распределяет воду, кому доверяют разрешить спор, через кого семья ищет защиту и почему официальное правило на одной улице работает, а на другой уступает местной договорённости. В диссертации Гани соединял историю афганского государства с хозяйством, ирригацией, обменом и родственными сетями. Позднее его будут обвинять в том, что он видел страну как схему. Такое обвинение пропускает важный факт: профессионально он был обучен замечать именно то, что не помещается в официальную схему.
Но антропология дала ему не только уважение к местной сложности. Она показывала, насколько трудно удержать большую страну, если государство не может собрать доход, провести приказ и установить правило, признаваемое за пределами столицы. Гани уезжал в Колумбийский университет по государственной стипендии и рассчитывал вернуться через два года. В 1978 году коммунисты совершили переворот, а большинство взрослых мужчин его семьи оказалось в заключении. Затем последовали новые убийства, советское вторжение и война. Учебная поездка превратилась в изгнание без момента, когда человек сам решил стать эмигрантом. Гани остался в Соединённых Штатах, защитил диссертацию, преподавал в Беркли и Университете Джонса Хопкинса и комментировал происходящее в эфире афганских служб Би-би-си. Человек, изучавший неформальные связи страны, наблюдал издалека, как она распадается между вооружёнными движениями, иностранными армиями и конкурирующими центрами власти. Местная автономия могла выглядеть не только источником знания и взаимопомощи, но и пространством, в котором сильный присваивает налог, оружие и право говорить от имени остальных. Государственная способность переставала быть для него академической темой: её отсутствие определило, почему он не мог вернуться домой.
В 1991 году Гани пришёл во Всемирный банк как антрополог, отвечавший за человеческое измерение экономических программ. Он работал в Китае, Индии, России и других странах, выезжал из столиц на рынки и в провинции, изучал финансы и государственные преобразования. Когда Джеймс Вулфенсон потребовал объяснить, почему страны выполняют предписанные программы либерализации, но остаются бедными, Гани участвовал в пересмотре страновых стратегий. Его заключения критиковали не только местную коррупцию, но и устройство самой помощи. Иностранная организация могла построить хорошую школу, отчитаться и уехать, не оставив министерству людей, способных построить следующую. Работа в банке дала Гани язык финансов и управления, но укрепила его недоверие к результату, который существует лишь до отъезда внешнего специалиста.
После атак 11 сентября 2001 года и падения первого режима Талибана Гани вернулся в афганскую политику. Сначала он участвовал в создании переходного порядка и координировал иностранную помощь, а в 2002 году стал министром финансов в администрации Хамида Карзая. Министерство находилось в повреждённом здании без нормального отопления, провинциальные начальники удерживали таможенные сборы, а доноры распоряжались огромными суммами за пределами государственного бюджета.
За два с половиной года команда Гани провела реформы, которые изменили повседневную работу государства. По стране ходили несколько разновидностей обесцененных денег, в том числе банкноты, напечатанные полевыми командирами. Их заменили единым афгани. Казначейские платежи начали переводить на компьютерный учёт, таможенные доходы возвращать из распоряжения провинциальных начальников в бюджет. Эти меры не уничтожили коррупцию, но показали, что Гани умел не только проектировать учреждения: при достаточной власти он мог довести сложную административную операцию до результата.
В те же годы возникла Национальная программа солидарности. Деревни избирали советы, получали государственные деньги и сами решали, строить колодец, мост, дорогу или школу. Одна участница сказала сотруднице программы, что важнее денег оказалось доверие: людям позволили сделать работу самим. В другом месте тридцать семь деревень объединили средства ради родильного дома. Программа не отменила власть старейшин, бедность и войну. Для биографии Гани важнее другое: один из его наиболее заметных успехов возник там, где центр устанавливал правила, но не выбирал за людей каждое решение.
После ухода из правительства Гани возглавлял Кабульский университет, занимался передачей ответственности от НАТО афганским структурам и вместе с Клэр Локхарт создал Институт государственной эффективности. В 2008 году они выпустили книгу «Исправление несостоявшихся государств». В ней сложилась зрелая форма его убеждения: государство существует не благодаря флагу над набором министерств, а благодаря учреждениям, способным постоянно выполнять связанную работу.
Такое государство сначала возникает в голове. Это было силой Гани: он видел отсутствующее целое раньше, чем оно появлялось в учреждениях. Здесь же скрывалась опасность. Когда роли уже распределены в модели, живой посредник с собственным интересом, памятью и местной властью легко начинает выглядеть помехой разумному порядку. Между тем сам Гани уже участвовал в программе, где центр оставлял решение деревне. Его последующее правление нельзя объяснить незнанием другого пути.
Первый ответ появился ещё до президентства. На выборах 2009 года Гани получил около трёх процентов голосов. Человек мог понимать бюджет государства и всё же не иметь политической сети, которая приводит избирателя на участок. Один из бывших соратников предупреждал его: речь не заменяет отношений. В афганском контексте отношение означало не только покупку голоса. Местный старейшина, командир, религиозный деятель или предприниматель должен был знать, что кандидат признаёт его вес, выслушает просьбу и после победы сохранит договорённость. Без таких посредников программа оставалась в Кабуле, даже если была написана для всей страны.
После поражения Гани начал ездить по стране и строить связи. К выборам 2014 года он уже знал, что команды реформаторов недостаточно. Кандидатом на пост первого вице-президента стал Абдул-Рашид Дустум, узбекский военный лидер, которого Гани прежде публично называл убийцей. Дустум приносил голоса и доступ к северным сетям. Гани вошёл во дворец при помощи человека, принадлежавшего к тому политическому миру, от которого обещал освободить государство. Сделку он заключить умел; зависеть от неё после победы не хотел.
Победа осталась спорной. После второго тура Гани и Абдулла Абдулла обвиняли друг друга в массовой фальсификации. Аудит не привёл к результату, который признали бы оба лагеря. При американском посредничестве Гани стал президентом, а Абдулла получил специально созданную должность главы исполнительной власти. Соглашение предотвратило немедленный раскол, но Гани начал укреплять президентский центр, не имея бесспорно признанного мандата на это укрепление.
Его предшественник Хамид Карзай удерживал республику иначе: принимал просителей, распределял должности и заключал сделки с региональными лидерами. Этот порядок питал коррупцию и безнаказанность, но оставлял местным группам признанный путь к президенту. Контраст не делает Карзая образцом. Он показывает, что одна и та же афганская среда допускала разные способы связать центр с местной силой. Гани выбрал не единственно возможный афганский путь, а собственный.
Во дворце Гани поставил отреставрированный стол короля Амануллы. В 1920-х годах Аманулла создавал конституцию, расширял образование и права женщин, пытался быстро модернизировать страну. Он потерял власть после восстания, не собрав достаточно широкого согласия вокруг реформ. Гани и его дочь Мариам писали, что следующие поколения афганских модернизаторов снова возвращались к незаконченному делу Амануллы и снова не замечали собственных слепых зон. Стол был не только реликвией. Он напоминал, что правильная реформа, не ставшая чьей-то признанной обязанностью за пределами дворца, может исчезнуть вместе с реформатором.
Президент Гани отправил в отставку более ста генералов, потребовал заявлений об уходе от губернаторов и министров, уволил прокуроров с поддельными документами и заставил ведомства составлять стодневные планы. Он проводил видеосовещания с военными, изучал программы доноров и лично проверял закупки. У каждого действия была понятная цель: должность и бюджет следовало отнять у частных хозяев. Но увольнение человека занимало день, а создание учреждения, способного без него работать, — годы. Чем меньше Гани доверял старым посредникам, тем больше решений проходило через него самого.
Однажды он выделил Исмаил-хану пятнадцать минут. Советник предупредил: либо не принимайте бывшего губернатора и вооружённого лидера совсем, либо дайте ему говорить; четверть часа станет оскорблением. Гани не уступил. В календаре президента это означало, что полевой командир больше не господин. Для людей Исмаил-хана тот же жест означал, что дворец не желает слышать их через признанного ими посредника. На заседаниях министры записывали каждое слово Гани и всё реже возражали. Президент мог за ночь прочитать огромное досье, но ни одна папка не сообщала, чего подчинённый не решился в неё включить.
Выборы 2019 года повторили проблему легитимности. При крайне низкой явке комиссия объявила Гани победителем, Абдулла снова отверг результат, и в марте 2020 года в Кабуле прошли две одновременные президентские инаугурации. Через два месяца соперники заключили новое соглашение о разделе власти. Второй президентский срок Гани снова начался не с общего признания результата, а с политической сделки.
Президентское микроруководство не объясняет крах Афганистана само по себе. Республика зависела от иностранного финансирования, авиации, разведки, связи, логистики и тысяч технических подрядчиков. Американские вертолёты Black Hawk назывались переданными Афганистану, хотя в 2020 году их по-прежнему обслуживали иностранцы. Гани возглавлял государство, значительная часть повседневной способности которого находилась у людей, собиравшихся однажды уехать.
В феврале 2020 года Соединённые Штаты заключили соглашение с Талибаном в Дохе без полноценного участия афганского правительства. Когда администрация Джо Байдена подтвердила вывод войск, изменился расчёт командиров, чиновников и местных лидеров. Уходили не только солдаты, но и специалисты, от которых зависели ремонт, снабжение и авиация. Внешний покровитель назвал срок своего отъезда; Талибан получил возможность обещать каждому гарнизону, что Кабул скоро останется один.
К весне и лету 2021 года республика теряла не только территорию. Исчезала уверенность в том, что следующий приказ будет исполнен. Гани менял командующих и пытался собрать новую оборону, пока одни провинциальные центры брали боем, другие сдавались после переговоров, а третьи прекращали сопротивление, увидев судьбу соседей. Каждая капитуляция сообщала следующему гарнизону: Кабул может не прийти.
15 августа талибы подошли к столице. Гани покинул дворец на вертолёте. Позднее он объяснял, что охрана потребовала немедленного отъезда, иначе Кабулу грозило возобновление уличных боёв времён гражданской войны 1990-х годов. Возможно, его присутствие действительно не остановило бы падение и увеличило бы число погибших. Но президент уехал без публичной передачи власти и без объяснения людям, остававшимся в городе. Последний знак действующего центра исчез раньше, чем возник новый порядок. Через несколько часов талибы находились в президентском дворце.
В сентябре Гани извинился перед афганцами за то, что его президентство закончилось иначе, чем он обещал. Он отрицал обвинение, будто вывез на вертолётах 169 миллионов долларов. Расследование SIGAR эту сумму не подтвердило: вывезенная наличность, вероятно, составляла около пятисот тысяч долларов и относилась преимущественно к рабочим средствам дворца и деньгам сопровождавших чиновников. Удобная легенда о президенте, физически унёсшем казну, не нужна для оценки его поражения.
Ответственность Гани лежит не в чемоданах. Он начал президентство без бесспорного избирательного результата, сужал коалицию, разрывал связи с посредниками до появления новых каналов и превращал собственное внимание в дефицитный государственный ресурс. Его борьба с частным захватом должностей имела основания. Но чистота назначения не заменяет согласия исполнять приказ и способности центра услышать плохую новость.
Внешняя ответственность столь же реальна. Соединённые Штаты и их союзники построили силы безопасности, зависевшие от их денег и специалистов, а затем договорились с военным противником Кабула о выводе. По оценке SIGAR, уход войск и подрядчиков стал главным непосредственным фактором распада афганских сил безопасности. Решения Гани сделали государство более хрупким; отъезд внешней машины сообщил всем, когда эта хрупкость будет проверена.
Теперь можно вернуться к двум сценам в начале. В деревне Гани помогал создавать порядок, при котором люди получали деньги и право решить, что с ними делать. Во дворце он строил порядок, при котором важное решение нуждалось в его проверке. В обоих случаях он хотел соединить деньги, исполнение и ответственность. Разница заключалась в том, кому он позволял действовать без себя.
Среда объясняет, почему неспособность государства казалась Гани главным несчастьем. Биография показывает и другое: ни пуштунская семья, ни антропология, ни Всемирный банк, ни афганская война не предписывали ему одного способа правления. Он уже видел работающую децентрализацию и чужую систему политических сделок, но во дворце всё чаще заменял недостающую способность собственным участием. В августе 2021 года республика, которую он пытался укрепить, рухнула за несколько недель. Её крах не отменяет поставленных Гани вопросов, но меняет их вес: теперь это вопросы человека, который попытался ответить на них собственной властью и проиграл.