Исследование политических программ Меира Кахане и Ашрафа Гани
Содержание - http://proza.ru/2026/08/26/1305
--
Глава 8
В конце этого пути Меир Кахане и Ашраф Гани оказываются дальше друг от друга, чем в начале. Один строил государственную программу из Торы, избранности Израиля, памяти о преследованиях и ожидания Избавления. Другой говорил языком Всемирного банка, государственного управления, измеримых функций и гражданского договора. Кахане требовал отделения, изгнания и религиозного подчинения политики. Гани хотел соединить граждан, учреждения и международных партнёров внутри способного демократического государства. Приравнять их политически или нравственно означало бы потерять содержание обеих книг.
Но задача состояла не в сравнении программ по шкале добра и зла. Первая глава предложила другой способ чтения. У мыслителя есть узнаваемый метод: привычный масштаб, любимая единица анализа, повторяющийся способ переходить от основания к выводу. В рассуждение входят ценности, которые направляют внимание и устанавливают допустимую цену решения. Наконец, автор пользуется ограниченным набором аргументационных движений. Метод позволяет увидеть то, что другие пропускают, и тем же движением отодвигает часть мира за край изображения.
После разбора двух авторов к этой схеме нужно добавить ещё одну возможность. Ценность способна не только выбрать предмет или порог решения. Она может проникнуть в объяснительную модель глубже: заранее устроить исходные данные так, чтобы желанная цель позднее вернулась из них в виде необходимого вывода. Автор начинает с того, что хочет построить, переносит свойства желанного порядка в описание действительности, а затем сам перестаёт замечать, что найденный ответ отчасти был внесён в условия задачи.
У нас нет оснований обвинять Кахане или Гани в неискренности, сознательной подтасовке либо попытке провести читателя. Если бы такие основания существовали, их книги представляли бы прежде всего интерес как техника пропаганды. Разбор потребовался по противоположной причине. Оба автора всерьёз пытались решить настоящую проблему, построили крупную систему и связали с ней собственную политическую жизнь. Именно поэтому важно понять, как цель получила возможность готовить доказательства в собственную пользу, не будучи сознательно подложена в них автором.
Наличие цели само по себе не является нарушением. Политическая мысль без цели невозможна. Решение построить школу предполагает, что образование признано ценностью; требование защищать границу предполагает, что политическое сообщество следует сохранить; программа религиозной жизни опирается на представление о должном отношении человека к Богу. Из описания мира нельзя получить обязанность, пока к нему не добавлена оценочная посылка.
Различие проходит не между бесценностной наукой и пристрастной политикой. Оно проходит между целью, которая остаётся отдельным предметом обсуждения, и целью, растворившейся в устройстве модели. В первом случае автор говорит: «Я считаю это благом; теперь нужно установить, возможно ли оно, какой ценой и кто вправе принять решение». Во втором желаемое состояние начинает выглядеть естественным, необходимым, уже предписанным или технически подразумеваемым. Автор может не замечать этого превращения. Но несогласный всё равно оказывается в положении человека, который спорит уже не с его ценностью, а с Торой, историей, устройством государства или самой рациональностью.
Смешение проходит в три движения. Сначала цель выбирает словарь, которым будет описан предмет. Затем переход от описания к программе перестаёт требовать отдельного доказательства: он кажется очевидным, уже решённым источником или заключённым в самой функции. Наконец программа возвращается как вывод, хотя её основные черты находились в предпосылках с самого начала. Перед нами не обычный логический круг, где заключение дословно повторяет посылку. Круг проходит через классификацию и потому остаётся незаметным даже для человека, искренне проверяющего собственную мысль.
Несущий ход Кахане можно записать просто. Тора устанавливает обязательную норму. Современный случай относится к названной ею категории. Следовательно, древняя обязанность действует сейчас. Первая часть рассуждения часто опирается на настоящий источник. Последняя может быть логически правильной. Главная власть сосредоточена между ними: кто и на каком основании установил современный адрес нормы.
Политическая цель Кахане известна заранее. Израиль должен стать государством Торы, установить исключительный еврейский суверенитет над всей Землёй, устранить арабское политическое соавторство, добиться отделения от народов и действовать как участник уже начавшегося Избавления. Эта цель не остаётся отдельной декларацией. Она начинает распределять древние категории между современными людьми и событиями.
Современные арабы становятся подобием семи народов Ханаана применительно к праву проживания в Земле. Политическое отступление превращается в осквернение Имени. Современный правитель получает полномочия, выведенные из норм о царе, хотя учреждения, участвовавшие в его назначении, отсутствуют. Ожидание Машиаха превращается в представление о том, на какой стадии Избавления находится нынешнее поколение и какие действия поэтому нельзя откладывать.
Во всех этих случаях цитата не совершает переход сама. Его совершает толкователь. Он выбирает сходство, которое считает юридически значимым; определяет, какое современное учреждение наследует древнее полномочие; называет политический конфликт религиозной категорией; распознаёт настоящее как участок священного времени. После этой работы норма действительно начинает вести к программе. Но программа участвовала в выборе адреса нормы, поэтому позднее выходит из текста с печатью, которую помогла поставить сама.
Еврейская традиция делает такую операцию особенно заметной, потому что сохраняет не только нормы, но и процедуры их применения. Она различает переданную обязанность и спорное толкование, адрес нормы и внешнее сходство, войну и уголовное наказание, непосредственного преследователя и политического врага, общее правило сохранения жизни и ограниченные исключения. Исчезновение Сангедрина или пророчества не передаёт их полномочия первому человеку, который убедительнее остальных заявил о верности.
Кахане не просто выбирает суровую позицию внутри традиции. Он сокращает расстояние между источником и собственной волей. Чем меньше видно сделанного им перехода, тем убедительнее звучит итог: это не моя программа, этого требует Тора. Но если вернуть промежуточные вопросы - об адресате, фактах, процедуре, полномочии и пределах знания, - обязательность вывода распадается. Некоторые суровые решения могут оставаться допустимыми в иных обстоятельствах. Исчезает другое: право Кахане заранее собрать их в единую программу и представить её единственным содержанием Завета.
Методическая ошибка Кахане состоит не в том, что он открыто желает религиозного государства. Она возникает там, где политическая цель помогает назначить современного адресата древней нормы, а участие цели в назначении перестаёт быть заметным. Кахане не выводит всю программу из традиции. Он вводит программу в толкование и получает её обратно как приказ традиции, не обязательно сознавая, что часть пути была пройдена заранее.
Гани и Локхарт совершают почти противоположное движение. Они начинают не с нормы, а с результата, которого государство не умеет достигать. Школа построена, но учитель не получает жалованья. Дорога открыта, но после дождя её некому ремонтировать. В ведомости числятся солдаты, которых нет в строю. Международно признанное государство обладает флагом и местом в ООН, но не способно регулярно исполнять публичные обязательства.
Из этого наблюдения вырастает сильная объяснительная модель. Устойчивый результат требует сцепления функций: права, законной силы, администрации, бюджета, подготовки людей, инфраструктуры и других способностей. Отдельный иностранный проект способен поставить здание, но не создаёт государства, если вместе со зданием не возникли правила, деньги на продолжение работы, ответственный исполнитель и способ исправлять ошибку. Здесь метод Гани действительно видит то, что проектный отчёт склонен скрывать.
Его политическая цель тоже названа открыто. Государство должно быть гражданским, подотчётным и демократическим. Общество выступает принципалом, власть действует по договору, местные сообщества участвуют в производстве публичного результата, а международная помощь укрепляет внутреннюю способность вместо создания параллельного иностранного аппарата. Проблема начинается не в выборе этой цели, а в том, что её свойства появляются до объяснения, как подобный порядок вообще возникает.
Чтобы согласовать функции государства, уже нужен политический субъект, способный принять обязательное решение. Чтобы назвать гражданина принципалом, нужно заранее определить, кто является гражданином и почему правительство действует от его имени. Чтобы передавать полномочия между центром и общиной, обе стороны должны признавать друг друга частями одного порядка. Чтобы двойной договор связывал власть с гражданами и международными партнёрами, должен существовать суд или иная процедура, способная решить, какое обязательство имеет приоритет при столкновении.
Это не мелкие детали будущего устройства. Перед нами значительная часть самого государства. Обязательность решения, признание участников, пределы власти и порядок для проигравшей стороны не возникают автоматически из списка функций. Их создаёт политическая консолидация: часто центр заставляет территорию признавать общий суд, налог и запрет на самостоятельное применение силы; иногда несколько уже организованных сообществ заключают договор. Во втором случае государство может расти снизу, но участники приносят к столу собственные учреждения, ресурсы и способность исполнить соглашение или продолжить борьбу. Они не создают обязательность одним разумным намерением договориться.
Гани прямо отказывается повторять европейский путь принудительного государственного строительства. Это нравственная и политическая позиция, а не забытая сноска. На место прежнего пути он ставит гражданскую легитимность, национальные программы, функциональную способность и распределение полномочий. Однако назвать замену недостаточно. Нужно показать, как договор становится обязательным до появления порядка, обеспечивающего его исполнение; как конкурирующие центры силы признают общий суд; почему окраина выполняет решение столицы; что заставляет чрезвычайного архитектора отдать накопленные полномочия.
Ответа книга не даёт. Она начинает работу этажом выше. Несостоявшееся государство должно уже обладать обществом, способным выступить принципалом, центром, признанным законным распорядителем полномочий, и участниками, готовыми обсуждать не принадлежность власти, а её разумное распределение. Затем функциональная программа объясняет, как этому государству стать способнее.
В результате Гани делает со временем то, что Кахане делает с адресом нормы. Он переносит желанный финал назад. Демократический порядок, который должен возникнуть в ходе строительства, незаметно становится условием начала стройки. Позднее метод возвращает его как результат правильно организованных функций. Гани не объясняет происхождение государства из раздробленного политического пространства. Он объясняет ремонт государства, политическое существование которого уже в значительной мере состоялось.
Общая слабость двух проектов особенно хорошо видна не на авторе и не на стороннике, а на человеке, который отверг предложенную цель. Политический порядок становится действительным не тогда, когда согласные вместе произнесли правильные слова. Он становится действительным, когда решение связывает проигравшего, а проигравший всё же остаётся участником общего порядка либо получает определённый законом статус врага. Именно здесь возникают вопросы о полномочии, суде, границе принуждения и возможности пересмотра.
Кахане заранее уменьшает пространство законного несогласия. Еврей, отвергающий его программу, рискует оказаться человеком, который предпочёл западную мораль Торе, испугался народов или задерживает Избавление. Арабский гражданин или житель спорной территории рассматривается не как возможный политический соавтор, а через категорию народа, чьё притязание на Землю уже осуждено. Возражающий не просто проигрывает спор. Его возражение становится признаком нравственного или исторического положения, назначенного системой.
Гани поступает мягче, но устраняет ту же трудность раньше, чем она успевает стать видимой. Его человек уже является гражданином-принципалом, местная община - участником национальной программы, а центр и окраина - уровнями одного государства. Они могут спорить о месте школы, размере гранта или способе отчёта. Но если община не признаёт права столицы устанавливать рамку, перед нами уже не задача децентрализации. Возникает спор о том, существует ли общее политическое целое и кто вправе заставить несогласного войти в него. Функциональный словарь почти не приспособлен для этого вопроса, потому что договорная принадлежность участников входит в его исходные условия.
Оба автора поэтому превращают политику в исполнение после того, как главная политическая работа уже сделана внутри определения. У Кахане остаётся правильно распознать Божью норму и подчиниться. У Гани - согласовать функции, распределить полномочия и наладить обратную связь. Но кто получил право на окончательную классификацию у первого и кто создал обязательное политическое единство у второго, модель не объясняет. В месте, где должен находиться спор о власти, появляется уверенность автора.
Общий методический изъян не уравнивает содержание и последствия двух программ. В системе Кахане смешение цели и объяснения оправдывает исключение, изгнание, неравный политический статус и перенос священной войны в современную политику. Ошибка в адресе нормы способна непосредственно превратить соседа в наследственного врага, а сомнение - в неверность Завету. Его модель расширяет право на принуждение и одновременно ослабляет процедуры, которые должны это право ограничивать.
Модель Гани сохраняет значительную диагностическую ценность. Десять функций позволяют увидеть, почему построенная школа может не стать образованием, иностранный кредит - способностью государства, а выборы - достаточной легитимностью. Для уже существующего политического сообщества его карта помогает обнаружить разрыв между обещанием и исполнением. Её изъян проявляется, когда инструмент ремонта выдают за механизм первоначального создания обязательного порядка.
Различаются и источники сопротивления. Кахане спорит с традицией, полномочиями которой оправдывает программу; ограничения находятся внутри его нормативного основания. Гани сталкивается с историей формирования государства: функциональная схема описывает желанное устройство, но не доказывает возможность пропустить стадию политической консолидации. У первого смешение превращает спорное толкование в заповедь. У второго нормативная надежда демократического строительства занимает место отсутствующего причинного механизма.
Их поражения ничего не доказывают автоматически. Маргинальность и запрет партии Кахане не делают его толкование ложным: общество способно отвергать правду и принимать ошибку. Крах афганского государства не опровергает каждую функцию Гани: война, внешняя зависимость и решения других участников могли погубить даже разумную реформу. Биографический результат не заменяет проверки доводов.
Но поражение делает такую проверку особенно плодотворной. Успешная система способна долго скрывать слабость идеи за чужими ресурсами, привычкой учреждений и удачным стечением обстоятельств. Когда проект проигрывает, на поверхности оказываются места, в которых он ожидал одного поведения от людей, источников или учреждений, а получил другое. Поражение не сообщает готового ответа, зато показывает, где следует искать пропущенное условие.
Поэтому важны именно серьёзность и искренность обеих попыток. Кахане не сочинил несколько лозунгов для случайной толпы: он выстроил большую религиозно-политическую систему, жил внутри неё, принял политическую изоляцию, а его публичный путь закончился убийством. Гани не ограничился университетской моделью: он попытался превратить её в государственную практику, и его правление закончилось распадом порядка, который он собирался исправить. Их судьбы не освящают идеи и не освобождают от критики. Они показывают масштаб сделанных ставок и дают материал, которого не оставила бы заранее изготовленная манипуляция.
Если бы перед нами были только два неискренних автора, достаточно было бы установить приём обмана. Однако разбор не обнаружил оснований считать их неискренними. Поэтому найденное смешение касается не только двух биографий. Оно показывает общую опасность политического мышления: серьёзность цели, личная жертва и интеллектуальная работа не мешают желаемому результату незаметно войти в объяснение. Иногда они даже усиливают этот процесс, потому что человек всё лучше умеет защищать конструкцию, которой посвятил жизнь.
Важнее было не предъявить авторам поражение как окончательный приговор, а использовать его для внутренней проверки. В обоих случаях обнаружилось место, где ответ отчасти оказался помещён в задачу заранее. Именно это делает проигранные споры Кахане и Гани полезными: реальность не просто сказала им «нет», а указала на переходы, которых не хватало их моделям.
Что теперь добавляется к первой главе
Первая глава различала метод, ценности и аргументационный репертуар. Теперь между ними видна ещё одна связь. Метод не только отбирает факты, а ценность не только устанавливает цель. Цель способна изменить статус утверждения. Предпочтение становится классификацией, классификация - описанием действительности, описание - необходимостью, а необходимость возвращается как независимое подтверждение предпочтения.
Это превращение можно обнаружить несколькими вопросами.
Первый: что автор открыто хочет получить? Пока цель не названа отдельно, невозможно заметить, где она начала выдавать себя за факт.
Второй: какие свойства результата уже присутствуют в исходных условиях? Если программа обещает создать обязательный договор, но начинает с участников, уже признающих его обязательность, она объясняет не возникновение, а работу готового порядка.
Третий: кто совершил классификацию, соединяющую правило с современным случаем? Подлинность нормы не доказывает правильность адреса, а важность функции не определяет владельца полномочия.
Четвёртый: где находится человек, который сказал «нет»? Если модель видит только верного и отступника либо только участников согласованной программы, она спрятала спор о власти внутри названий.
Пятый: какое наблюдение заставило бы автора отказаться не от отдельного средства, а от самой политической конструкции? Если победа подтверждает программу, поражение доказывает недостаток веры, согласие показывает легитимность, а сопротивление считается следствием недостаточной способности, модель потеряла возможность проиграть.
Эти вопросы не создают мышления без ценностей. Они возвращают ценности на их законное место. Человек вправе желать государства Торы или гражданской демократии. Он вправе доказывать, что его цель лучше, справедливее или достойнее риска. Но цель не получает вместе с важностью права переписывать адрес древней нормы, объявлять собственный исторический путь уже начавшимся, населять раздробленную страну готовыми гражданами и выдавать желательное происхождение власти за установленное.
Итог двух разборов поэтому строже первоначальной догадки о привычных методах. Мыслитель ограничен не только небольшим набором способов рассуждать. Самый успешный из этих способов способен стать машиной защиты цели. Кахане научился превращать современность в адресата древнего приказа. Гани научился превращать государственный провал в карту отсутствующих функций. Оба метода принесли настоящие наблюдения. Затем каждый потребовал большего: первый захотел сам определить, где говорит Тора; второй - начать строительство после того, как труднейшая часть возникновения государства уже молча произошла.
Кахане и Гани пытались вывести политические программы из объяснения мира, но их цели получили в этих объяснениях привилегированное положение. Поэтому главное возражение обоим звучит не так: ваши ценности неверны. Оно звучит иначе: покажите переход, который остался внутри модели неразличимым. Кахане должен показать полномочие, превращающее его классификацию в обязательную заповедь. Гани должен показать исторический механизм, превращающий раздробленные центры силы в общество, способное заключить и соблюдать демократический договор.
Отсутствие этих переходов не обесценивает проделанную ими работу. Напротив, оно позволяет продолжить её там, где сами авторы остановились. От Кахане остаётся вопрос о том, как политическое действие может сохранять верность традиции, не присваивая голос традиции одному толкователю. От Гани остаётся вопрос о том, как государственная способность возникает из политического порядка, а не подменяет объяснение его происхождения. Перед нами две сильные попытки и две неполные модели. Их поражение ценно не тем, что позволяет объявить авторов неправыми, а тем, что делает видимым недостающее звено и возвращает исследование к работе.