— Товарищ подполковник, проходите, — сказал контролёр, предлагая не выкладывать на стол ключи.
— Пономарёв, ещё раз подобное повторится, объявлю выговор. Каждого входящего ты обязан проконтролировать через рамку, спросить номер, посмотреть карточку, удостовериться в личности, переложить её в отсек «Находятся на территории» и только после этого пропустить. Исключений ни для кого не должно быть!
Отчитав подчинённого, Алексей Николаевич полез в карман, вытащил всё металлическое и положил на стол, после чего, не глядя на опешившего прапорщика, отправился на обход территории.
СИЗО №2 в простонародье именовалось Бутыркой и считалось местом историческим. Многие из тех, кто прошёл через её стены, в дальнейшем вытащил счастливый билетик. Другие, имея всё, наоборот, сгинули в застенках. Впрочем, то было давно, при Брежневе и в перестройку за политику сажали в исключительных случаях.
Подопечными Орехова являлись уголовники. Если прокуратура вынесла вердикт: человек для общества опасен и до суда должен содержаться в изоляторе — начальник СИЗО решение обязан проконтролировать.
На дворе стоял июль 1992 год. Страна уверенно катилась в непонятное будущее, капиталистическим оскалом которого пугали с детства. Цены каждый месяц обновляли рекорды, пенсии и зарплаты за ними не поспевали. Обычные граждане перекручивались кто как мог, зато пиршествовали те, кто при советской власти шёл по 154 статье (спекуляция).
Возле новоявленных бизнесменов суетились рэкетиры. На первых порах они собирали дань, чего в дальнейшем оказалось мало. К кому ранее была применима 161 статья (грабёж), обнаглев от безнаказанности, группировались в бригады и устанавливали собственные порядки.
Прокуратура и милиция работали без выходных, задерживали, предъявляли обвинение, отправляли в СИЗО, но ситуация день ото дня ещё более усугублялась.
В двухместных камерах сидело по шесть человек, а в четырёхместных по двенадцать. С кормёжкой дела обстояли ещё хуже. Назревал бунт, который начальник СИЗО всеми способами обязан был предотвратить.
Орехов прошёл по внутреннему двору, заглянул в кочегарку и на кухню. На тюремной робе повара красовалась бирка с фамилией Файзулаев, рядом обозначалась статья 205.6 (несообщение о преступлении).
— Файзулаев, твоя смена. Думал, Алексеева увижу. Скажи пожалуйста, если котёл 120 литров, из него 500 порций супа, сколько картошки нужно и сколько мяса?
— Гражданин начальник, на 120 литров необходимо примерно 120 хороших картофелин, морковь и перец по вкусу. Самое главное мясо. На два литра, чтобы суп был наваристым, нужна банка тушёнки. У меня на весь котёл 11 банок, и с картошкой не густо. Но хлеб будет. Каждому по кусочку нарежем. На второе пюре картофельное, но оно опять жидкое будет, зато чая по два стакана нацедить сможем.
Узбек Файзулаев был поваром от Бога. Как только поступил, его сразу определили на кухню. При новой власти единая система снабжения приказала «жить долго». СИЗО и исправительные учреждения стали получать дотации, которые не поспевали за инфляцией.
Если раньше на 1 рубль обеспечивалось сносное питание, то теперь на 30 приходилось кормить баландой. Файзулаев добавлял специи, но они не могли обмануть пустых желудков. Заключённые проявляли недовольство. Грозя карцером, охрана их успокаивала, но ситуация всякий раз повторялась.
Орехов проверил количество пустых банок из-под тушёнки. На содержание полтора тысяч заключённых приходилось три котла, и он лично подписал накладную на 33 банки. Повар ничего не спрятал, но это ничего не меняло.
Добравшись до кабинета, Орехов поприветствовал секретаря Лидию, и попросил, чтобы она вызвала заместителя, замполита и дежурных офицеров. Они проводили досмотр и должны были доложить о результатах.
Не придерживаясь чёткого графика, после подъёма контролёры старались наведаться с проверкой. Сидельцев строили, предлагая добровольно передать запрещённое.
Сотрудничать с ментами считалось «западло». Зеки отмалчивались и начинался шмон. Полы и стены простукивались молотком, матрасы, одеяла, подушки перетряхивались, кровати отодвигались, в некоторых случаях развинчивались дужки. Вытяжка, рукомойник, сливной бачок, закрытое решёткой окно, личные вещи, одежда — досматривалось всё, в том числе сами сидельцы.
От большого мира они были отделены, при этом всякий раз выявлялось запрещённое: карты, порнографические открытки, кастеты, заточки, алкоголь, наркотический порошок… и даже выточенные не пойми из чего дуры (болванки пистолетов), предназначавшиеся, чтобы взять на испуг «вертухая». Когда появлялись дуры, это было признаком назревавшего бунт.
— Алексей Николаевич, разрешите? — приоткрыв дверь, произнёс замполит Серёгин. В советское время он проводил беседы, от низменного направляя к нравственному. Теперь же, когда мировоззрение претерпело изменения, без каких-либо сюсюканий открыто предлагал — пойти на сотрудничество со следствием, сообщать про сокамерников, либо перевестись к «красным» (отряд, выполняющий хозяйственные функции, где применимы статьи по условно-досрочному освобождению.
Матёрые зеки «красных» презирали, и потому в Бутырке их отделили от основного контингента).
— Товарищи, заходите. Рассаживайтесь. Я жду доклада. Капитан Серёгин, вы второй этаж должны были досматривать. Начнём с вас, — голос подполковника звучал уверенно, однако подчинённые уловили нотки беспокойства.
Ручки и карандаши, вместе с бумагами, были разбросаны по столу, чего начальник прежде не допускал, и даже форменная рубаха оказалась расстёгнута не на одну, а сразу на две пуговицы, словно ему не хватало воздуха. За спиной подполковника висел портрет Ельцина. Президент, слегка прищурившись, пытался вникнуть в происходящее.
— Товарищ подполковник, силами вверенного мне подразделения была проведена проверка камер второго этажа. У осужденного по 161 статье Минёва по кличке Слон нашли одеколон и зажигалку. В этой же камере у первоходов Струнина и Плошкина, оба идут за хулиганство по 213-ой, отобрали нож и верёвочную лестницу. Её из простыней связали, она у Плошкина под рубахой была намотана. Судя по всему, это Минёв накрутить велел.
— Хорошенькое дело. А что в других камерах?
— В восьмой, двенадцатой, тринадцатой, семнадцатой и двадцатой: заточки, наркотический порошок, штырь ещё не обточенный, а у идущего по 148-ой Сорокина нунчаки. Товарищ подполковник, вы этого парня наверняка помните. Дознаватель полагает, он кражу взял на себя. На воле запугали, и тут та же песня. Мать передачу передала, в камеру пришёл — блатные отобрали. Этот Сорокин на прошлой неделе на утреннем построении, как стоял, так и упал плашмя. Доктора вызвали, тот определил голодный обморок. В общем, ситуация тяжёлая, настроения агрессивные, но дальше может быть ещё хуже, — закончил замполит, выкладывая отобранное.
Взгляд начальника застыл на разложенных предметах. Орехов размышлял над ситуацией, после развернулся в сторону заместителя.
— Алексей Николаевич, на третьем этаже улов меньше, но тоже кое-что нашлось, — произнёс капитан Тернов, предъявляя утыканную иглами булаву.
— Вы только посмотрите, какая обточка! В камерах ни напильников, ни наждачной бумаги. Судя по всему, через хлеб передали, — констатировал Орехов.
Зарплаты сотрудников из-за инфляции обесценились, при этом то, что должны были выплатить, задерживали. На предложения от уголовников многие соглашались: передавали записки и посылки, где могло находиться запрещённое.
Общаясь с подчинёнными, Орехов понимал, доверять на все сто он может только людям, с которыми прошёл огонь, воду и медные трубы. К числу таковых относился Петров. Ему и джагу (нож) к горлу приставляли, и жене обещали клоуна сделать (обезобразить лицо), и дочери угрожали, и денег через посредников пытались закинуть, но всё было бесполезно. На сотрудничество Петров не шёл.
В итоге зэки его зауважали, наградив кличкой «Святой Пётр». На зоне каждого сажали на кличку, но почётной среди персонала удостаивались немногие.
Старший лейтенант Петров руководил досмотром первого этажа, и начал докладывать после Тернова.
— Товарищ подполковник, на первом этаже, сами знаете, много деловых по 159 статье (мошенничество). Публика умеренная, но тоже наблатыкались, борзоты не занимать. При проведении утренней проверки в третьей камере произошёл инцидент. Содержащийся под стражей Самоха по кличке Штрудель пытался ударить прапорщика Никифорова. У них конфликт давний. Самоха, хотя и проходит по 160 статье (присвоение чужого имущества), гонору на всю 161-ую (грабёж). Нарушитель переведён в карцер. В остальных камерах улов небогатый: запрещённая литература, карты с девицами, чекушка водки, две гитарных струны. Думаю, удавку хотели сделать. Кому принадлежали струны, пока не выяснил, но узнаю. С информаторами ещё не общался. Самое главное, в третьей камере, где авторитет этот, всё забываю, как его...
— Фантик, — подсказал Орехов.
— Так точно, ожидающий суда по 126 статье (похищение человека) Чошашвили, новоявленный вор Фантик. Так вот, сидит он с кооператорами. При проведении проверки было найдено две банки чёрной икры, красная рыба, вяленая буженина, а в тюбике шампуня самогонка. Из этой камеры свидание неделю назад получал Шестаков, статья 159. Я собственноручно провожал его обратно и шёл он с лёгким пакетом. Откуда яства? Не понимаю, — закончил Петров.
— Откуда-откуда? Не иначе скатерть самобранку завели. Авторитетные законники сохраняют понятия, а коронованные на мандаринах жируют и ни с кем не делятся, — вырвалось у Орехова.
— Товарищи офицеры, благодарю за несение службы! Прошу сохранять спокойствие и действовать согласно Уголовно-Исправительному кодексу, — подытожил начальник, завершая совещание.
Настроение было тягостным, предстояло найти решение из неразрешимой ситуации. Собрав в мешок отобранное, Орехов отправился в Пугачёвскую башню, где размещался небольшой музей. Он всякий раз приходил туда, чтобы успокоиться.
Коллекцию курировал молодой лейтенант Сомоненко. Он принял её от ушедшего в отставку майора Малышева. В отряде хозо Сомоненко отвечал за воспитательную работу, изучал архивы и в буквальном смысле горел музейными делами.
Лейтенант встретил подполковника во внутреннем дворе, отдал честь, доложил, принял мешок и поспешил за начальником. Вставшие на путь исправления мели мётлами двор. При приближении Орехова, замирали по стойке смирно, возобновляя работу, когда подполковник и лейтенант удалялись. Так было положено по правилам: при встрече с персоналом изолятора, заключённые из хозо обязаны остановиться и обозначить себя.
Зайдя в подъезд административного здания, офицеры поднялись на третий этаж и прошли по коридору, который заканчивался обычной комнатой с книжным шкафом. На закате советского времени майор Малышев упросил начальство о выделении средств для обустройства музея.
Всё что хотел, не получил, но на ложную панель, в виде книжного шкафа, хватило. Отодвинув стеллаж в сторону, Сомоненко зазвенел ключами. После оба стали спускаться по лестнице и оказались во внутреннем пространстве башни.
Верхнюю часть зала занимали картины, к стенам жались витрины. В прежние времена, за счёт опор центрального столба, башня разделялась на три этажа и предназначалась для женщин. Беременным и кормящим старались создать лучшие условия. Здесь родилась и прожила до двух лет будущая чемпионка мира по гимнастике Елена Карпухина.
После множества реконструкций в башне разместился музей, а, чтобы обыграть пространство, историческую колонну дополнили стеллажами.
Коллекция вела отсчёт от 1971 года, когда лейтенант Малышев начал собирать замки, задвижки, цепи и отобранные во время проверок предметы. Начальство идею поддержало, направив запрос по тюрьмам.
Кандалы, рогатки, хомуты, наручники, ножи, самовары, макеты кораблей, самолётов, тюремных зданий и камер, электронагреватели из лезвий, заточки, кастеты, кошки, напальчники в виде когтей, точная копия пистолета Макарова… Чего только не передавали в Бутырку!
Когда экспонатов стало много, для них выделили помещение.
Старейшим предметом была массивная железная клетка, в которой в Москву доставили Пугачёва. С клеткой соседствовали: плакат 1908 г. о выступлении в Бутырской тюрьме американского иллюзиониста Гари Гуддини, Библия с разрезанными страницами, куда помещалась чекушка, и немецкий фотоаппарат на треноге.
Поступавших для картотеки фотографировали. Ожидая птичку, в объектив смотрели: Троцкий, Каляев, Фрумкина, Спиридонова, Куйбышев, Шмит, Махно и даже создатель будущего ЧК Дзержинский.
После гражданской войны Бутырка выполняла функцию пересылки. У одних в здешних подвалах жизнь обрывалась, других отправляли в лагеря.
Это был тяжкий период, который материальных свидетельств не оставил. В послевоенное время ситуация изменилась, но экспонатов, кроме самодельных карт, заточек и кастета, опять-таки было мало. Если во времена Сталина находили запрещённое, наказывали не только сидельцев, но и контролёров. По этой причине всё отобранное выбрасывалось.
В молодые годы Орехов часто слушал рассказы старших товарищей, как после амнистии 53-его года вместе с политическими на свободу попали рецидивисты. Уровень преступности резко повысился. Сотрудники МУРа на работе дневали и ночевали, но уже к концу осени блатная публика вновь сидела и по Москве можно было гулять спокойно.
По накопленному опыту подполковник понимал, кто к нему попадал, далеко не все были преступниками. Следствие совершало ошибки во все времена. При этом абсолютное большинство считало, что они ни в чём не виноваты, либо что суд оказался излишне жесток.
В подтверждении подобного, на одном из стендов Сомоненко разместил проглоченные предметы: обломки ложек и карандашей, куски ремней, доминошные фишки.
В середине 60-х один бедолага в знак протеста умудрился проглотить целую стопку костяшек, и ему делали вскрытие желудка. В выписке из дела сообщалось: адвокат пытался 156 статью (обман потребителей) оспорить, однако суд прокурорское требование удовлетворил.
Отсидев пять лет, гражданин вышел на свободу и посетил Бутырку, где общался с надзирателями. Своё поведение он объяснил помешательством рассудка, поблагодарив охранников, что они, заметив странности, перевели в санблок, откуда его забрала скорая.
До 1963 г. в Бутырке изготовляли мебель, что подтверждал кожаный диван и небольшая кушетка. Заключённые трудились на стройках. За 101-ым километром существовало подсобное хозяйство. Сидельцы были заняты и могли заработать на собственное содержание. С другой стороны, получив инструменты, изготавливали запрещённое и проносили в камеру. В любом случае, к концу перестройки производство обесценилось, и от дешёвых рук фабрики отказались.
И вот теперь в СИЗО №2 собралась голодная и озлобленная стая, готовая на всё, а в камеры, как проносили, так и продолжали проносить запрещённое, и не было там разве что огнестрельного оружия.
— Опять пополняем коллекцию, но лучше бы она не пополнялась, — разбирая мешок, произнёс Сомоненко.
— Так точно, лейтенант. А представь, если бы не мы, вся эта свора гуляла бы на свободе. Общество должно быть благодарно, что мы их сдерживаем, — ответил Орехов. Перед «сдерживаем» он сделал заминку. Хотел сказать что-то более значимое, однако не смог подобрать слова.
— Товарищ подполковник, из нового на стенды струны и булаву с иглами, остальное в запасник. Ещё, давно хочу предложить, что если нам коридорную стену фотографиями оформить? Последняя знаменитость… Из головы вылетело… Ну, в общем, певица, про которую вы рассказывали, — произнёс Сомоненко.
— Ну ты даёшь! Про Абузарову забыл, — улыбнулся Орехов.
На закате перестройки, когда существовал женский корпус, в следственный изолятор определили Абузарову. На подпольный концерт нагрянула милиция. Музыкантов оштрафовали и выпустили, а у солистки оказался поддельный паспорт.
Девушку направили в Бутырку, где Орехов, ещё не будучи начальником, оформлял её дело. Певица вела себя странно, рассказывала про инопланетную миссию, и не ответила прямо ни на один вопрос.
Орехов пытался найти подход, выстраивал отношения, но далее понял, без медиков не обойтись. Абузарову поместили в психиатрическое отделение, где она провела несколько месяцев и вышла на свободу с предписанием, не посещать Москву в течении года. Персонал про инопланетянку начал забывать, но далее она начала мелькать по телевизору, демонстрируя природный голос и зажигательные песни.
За годы службы накопилось множество историй, ни одна из которых не была похожа на другую, а что касается самой Бутырки, она была той калькой, на которой дублировалась история страны.
Как-то раз в СИЗО попал скульптор. Дело его было пустяшным, арестант попросился в хозо и на память вылепил уменьшенную копию Бутырского замка. Любая комиссия и высокопоставленные генералы всякий раз останавливались возле макета.
Точный год постройки Бутырского бастиона неизвестен. Изначально он предназначался под казармы гусарского полка. Рядом находился деревянный острог, как и гусарский полк, получивший название от Бутырской заставы.
Въезжающих в город досматривали. Кто был в розыске, вызывал подозрение, либо пытался провести запрещённое — сажали в острог. По легенде, в 1775 году мужицкого царя Емельяна, как особо опасного преступника, содержали в казармах гусарского полка.
Через девять лет матушка Екатерина дала добро на возведение каменной крепости с четырьмя башнями, одна из которых в последующем получила название Пугачёвской.
Когда именно гусарский полк уступил казармы арестантам неизвестно. Во времена вторжения Наполеона Бутырка уже была тюрьмой, и заключённых, согласно документам, переправили в Нижний Новгород. К середине позапрошлого века сделалась пересыльным пунктом, где осуждённых формировали в отряды и отправляли в Сибирь.
В самой Бутырке, чтобы не сидели без дела, организовали мастерские, а также приют для детей и женщин, добровольно следующих за отцами и мужьями.
Изучая архивны, Орехов и Сомоненко пытались понять, когда появились «воры в законе»? Ниточка тянулась в далёкое прошлое, не имевшее письменных упоминаний.
К началу XIX века в полицейских хрониках фигурируют бродяги и иваны, пользовавшиеся авторитетом, разрешавшие споры и забиравшие лучшее.
При Александре Третьем и Николае Втором каторгу стали отбывать не только в Сибири, но и в тюрьмах. Если суд выносил пожизненное, приговорённого могли оставить в Бутырке.
С началом революционного движения тюрьмы стали пополняться политическими. Считая себя кем-то на подобие военнопленных, они требовали особого отношения. Власти пошли на уступки, отделив уголовников от революционеров. К политическим подбирали надсмотрщиков грамотных, чтобы они не разлагались идеями.
Был период, когда в дневное время камеры не закрывались. На арестанта заводили дело, он получал матрас и его направляли на этаж. У входа в камеру дежурил смотрящий за порядком. Новичок представлялся, и смотрящий определял, взять новобранца к себе, либо пусть ищет другое расположение.
Политическим свиданий полагалось больше, нежели уголовным. Разгуливая по этажу, они могли ходить друг в гости, пить чай и обмениваться литературой. Однако, как показала дальнейшая практика, революционеров пришлось отделять друг от друга. Между эсерами, анархистами и большевиками вспыхивали ссоры, перераставшие в драки.
Во время декабрьских событий 1905 года рабочие трамвайного депо взяли тюрьму в осаду. Персоналу предлагали сдаться, выпустить заключённых и перейти на сторону народа. Положение оказалось сложным. Заключённые пытались поднять бунт, надзиратели его погасили, при этом сама Бутырка находилась в осаде несколько дней.
После 1905 года пришлось потесниться, многие вольности отменили, пребывание в тюрьме стало реальной каторгой.
Проходя мимо отсека, где когда-то располагались столярные мастерские, Орехов всякий раз вспоминал про Джунковского. Он был адъютантом Великого Князя Сергея Александровича, и ушёл с должности за пару недель до его гибели.
В последующем Джунковский занимал пост генерал-губернатора Москвы. В один из январских дней 1911 года генерал-губернатору позвонили и доложили о ЧП в Бутырке. Джунковский выехал на место, где выяснилось следующее: во время работ в столярном цеху трое заключённых убили надзирателя, затем ещё двоих.
Вооружившись наганами, планировали переодеться в жандармов и бежать. Всё испортил четвёртый надзиратель. Смертельно раненый, он сумел закрыть один из отсеков, оставив ключ в замке.
Не боясь револьверов, Джунковский подошёл к двери и вступил в разговор. Убийцы градоначальника узнали. Владимир Фёдорович, забирая оружие, пообещал суд без издевательств. В итоге, двое оказались повешены, третий получил 20 лет каторги.
Орехов часто задавался вопросом, если оставалось 11 зарядов, почему не застрелили Джунковского? Терять злодеям было нечего. Со временем пришёл к выводу — Джунковского уважали!
В Бутырке генерал-губернатор бывал часто, заходил в камеры, общался с заключёнными. Он успел много сделать для Москвы. После 1917 года в эмиграцию не уехал, сотрудничая с новой властью, помог провести операцию «Трест», но через 37-ой год проскочить не смог. Был арестован, содержался в Бутырке, и здесь же оказался расстрелян.
После Февральской революции политических амнистировали и из тюрем отпустили. Одна из музейных картин рассказывала, как возле входа толпа с красными флагами встречала героев.
Большевики одним из первых указов отменили смертную казнь, однако совсем скоро вновь ввели, и увеличили число арестантов. Тюрьмы в очередной раз начали пополняться, достигнув пика к 37-ому году.
При наступлении немцев на Москву, сидельцев эвакуировали в Поволжье. В послевоенное время условия жизни охраны были сравнимы с условиями содержания заключённых. Рядом с тюрьмой стоял барак, выполнявший функцию общежития. Когда один сотрудник уходил на службу, другой ложился спать на его кровати.
И тем не менее, преступность шла на спад. Во времена Хрущёва казалось, что через пару десятков лет наступит коммунизм, который переделает жуликов.
В Москве снесли Новинскую и Таганскую тюрьму, покушались и на Бутырку. Бутырский замок устоял, ибо имел историческую ценность. К середине 70-х ситуация вновь изменилась и ни про какую отмену тюрем речь уже не шла.
И всё равно общество было другим, как и зарождавшаяся в его недрах преступность. Подполковник помнил, как поступив на службу вместе с осуждёнными смотрел «Калина красная». По окончании фильма авторитетный вор возмутился произошедшим: «Если начал человек другую жизнь, зачем убивать? Из общака всё отдал. Правила соблюдены. Пускай живёт». Ему в ответ кивали головами.
Теперь же надвигался такой вид преступности, который чурался прежних правил, и что будет дальше, никто не понимал.
От мыслей отвлёк непонятный гул, дополненный спешными шагами по лестнице.
— Товарищ подполковник, после приёма пищи заключённые стучат тарелками о стену. Это началось сразу и во всех камерах, — ворвавшись в башню, доложил замполит.
— Серёгин, подразделению ОМОНа отдай команду, быть готовыми ко всему и по периметру охрану усилить! Мы с Сомоненко по камерам пройдём, поговорить попробуем, — произнёс Орехов и устремился вверх по лестнице.
Вставшие на путь исправления в акции не участвовал. Почуяв неладное, хозошники предпочли вернуться в расположение отряда. Между тем рёв нарастал и становился всё более зловещим. Казалось, будто ожившее здание, словно избушка бабы-яги, расправит ножки и побежит по Бутырской улице.
Сержанты, офицеры и прапорщики с подобным сталкивались впервые и выглядели растерянными. Своим решительным видом Орехов наполнял их уверенностью, однако, все понимали, ситуация была наисложнейшей.
Перейдя во внутреннюю часть изолятора, подполковник поднялся на второй этаж. Его встретил Петрова, приложил руку к фуражке и попытался доложить.
— Да я сам вижу. Петров, время дорого, быстро сюда ребят из ОМОНа, — сквозь гул прокричал подполковник.
Получив подкрепление, Орехов направился к камере №7. В своё время там снимали сценку из «Джентльменов удачи», теперь было не до смеха.
Как только в замке загремели ключи, арестанты перестали стучать и построились возле стен. Из прокуренной камеры потянуло запахом потных тел. В рассчитанном на десять человек помещении ютилось в два с половиной раза больше. Колючие взгляды говорили о том, что доведённые до отчаяния зеки готовы на всё.
Омоновцы ждали команду на наведение порядка дубинками, но её не последовало. Начальник СИЗО вошёл в камеру первым.
Минёв, как и полагается «вору в законе», занимал нижнюю койку возле окна. В тюрьмах Слон провёл почти половину жизни, с администрацией не сотрудничал и карцером его было не запугать.
— Гражданин Минёв, вас и других особых граждан через час в кабинет приглашу. Вместе подумаем, как жить дальше, — произнёс Орехов.
Он говорил без надрыва, слова тонули среди всеобщего гула, однако Минёв нужное услышал. Предупреждений «хозяин» не делал, и в карцер никого не забрал, что являлось чем-то новым. Скорее всего, это означало — «хозяина» прогнуть удалось, теперь нужно ждать, что за этим последует.
Когда сподручные Слона затихли, соседи тоже перестали стучать, и через пару минут всё успокоилось окончательно.
Своих подопечных Орехов изучил хорошо. В случае конфликта на мужской зоне договориться было легче, чего нельзя сказать про женщин. За титул «старшей» происходила извечная борьба, протекавшая по непредсказуемому сценарию.
По своей начальной природе человек являлся зверем, попадая в чрезвычайную ситуацию, отбрасывал разум, возвращаясь к звериному.
У заключённых существовала строгая иерархия. К низшей касте принадлежали «опущенные», основной контингент составляли «мужики», над ними стояли смотрящие, при этом общее управление осуществлял кто-то из «законников». Если он объявлял решение, к исполнению оно было обязательно.
За кражу и за враньё «мужика» могли опустить, а «законника» перевести в «мужики». По этим причинам слово в блатном мире имело особый вес. Прежде чем что-то брякнуть, следовало подумать. Отсидевшие по много лет зеки отличались пронзительным взглядом и вежливостью.
Парни с крепкими мускулами, попадая в тюрьму, на первых порах полагали, что у них всё будет хорошо, однако зона всех ставила на место. За непризнание иерархии могли «опустить».
В советское время администрации тюрем, стараясь заступиться за «опущенных», создавали для них отдельные камеры, но и в этом случае для чёрной работы находили слабейшего.
По воровским понятиям, прикасаться к «опущенному», как и ко всему, чем он пользовался, было запрещено. Кто нарушал правила, приравнивался к «опущенным».
В молодые годы в одной из колоний Орехов стал свидетелем тихого бунта.
«Законники» объявили, что не могут есть из общих тарелок, а также пользоваться кружками и ложками. Дескать, к этому мог прикасаться «опущенный».
На заверения, что на воле они едят в ресторане из тарелок, из которых кто-то ел, «законники» неизменно отвечали: «Начальник, это другое».
С остекленевшими ввалившимися глазами они приходили в столовую, брали хлеб, но к тарелкам не прикасались.
Ссохшиеся тела говорили о том, что они действительно голодают. Чтобы не провоцировать ситуацию, пошли на уступки. Для «опущенных» сделали особый стол и пометили посуду.
Орехов часто ловил себя на мысли, что «законники» семидесятых сильно отличались от нынешних. Нет, на «опущенных» сохранялось табу, но сами они прежних понятий не соблюдали. Если раньше «вор в законе» не имел права на семью, то теперь женились и заводили детей.
Более того, звание покупалось. Традиция пришла из Грузии и Абхазии. Таких воров называли «коронованными на мандаринах».
Как-то раз подполковник не выдержал и предъявил очередному сидельцу: «Гражданин Гусев, как же так, вы «законник», с государственными органами сотрудничать не должны, а по вашему делу сразу два адвоката бьются? Плюс, женщина ходит, о свидании ходатайствует?»
Гусев парировал: «Начальник, что я могу сделать? Полюбила меня баба, родила от меня. А адвокатов я не нанимал, это она суетится».
От зеков приходилось слышать: «Блатной мир жесток, но справедлив». Про жестокость Орехов был согласен, но о справедливости речь не шла. Новые поколения «воровские правила» переписывали под себя.
Посовещавшись с замполитом и заместителем, Орехов составил список, поручив привести девять человек. Перечисленные принадлежали к высшей касте, у каждого за плечами было по три-четыре судимости. Конвоиры приводили их в кабинет, а сами оставались за дверью.
Заключённые расселись вдоль длинного стола. По сверкающим взглядам было видно, нотации читать бесполезно. Подполковник это понимал и потому сразу перешёл к делу.
— Граждане, государство считает вас людьми опасными для общества, которых необходимо изолировать. Каждый попадающий в СИЗО, по мнению государственных органов, для общества опасен. Нашему ведомству поручено проследить за исполнением решения. Проще говоря, я вас в тюрьму не направлял. Кто виноват, кто нет, определит суд, при этом ваше пребывание под стражей я, как начальник СИЗО, обязан проконтролировать.
— Начальник, так ты контролируй без издевательств. В камерах теснота жуткая, ещё и голодом моришь, — не выдержал Минёв.
— Гражданин Минёв, вы «законник». Хочу спросить, где короновались?
— Тут секрета нет. Мне за мандарины предъявить никто не сможет. Я, как положено, в Коломенском под яблоней, и короновали меня не абы кто, а Витёк с Номадом, — ответил Слон.
— Минёв, ни я, ни вы инфляции отменить не можем. Денег на питание выделяют мизер, и кормить вас попросту нечем. Но, если придём к решению, я могу облегчить условия содержания.
После этих слов в кабинете повисла тишина. Почувствовав, что разговор предстоит дельный, «законники» заёрзали на стульях, но прерывать Орехова не решались.
— В общем, граждане, повторюсь, вы «законники», а это значит, в обязанность входит поддержание порядка. Вот я и предлагаю, с общаков скинуться, и взять Бутырку на содержание. В качестве ответной меры, кто не нарушает дисциплины, разрешу больше свиданий и передач. В баню через день ходить будете. В библиотеку тоже без проблем. На территории изолятора церквушку начали строить, верующие смогут посещать службы. А кто силён деньгами, разрешу в камеру телевизор и холодильник поставить.
Наблюдая за лицами, Орехов видел, как визави напряжённо думают. Предложение было интересным. Однако, если его принять, в этом случае они сотрудничают с администрацией, что было не по понятиям.
— Я ведь не просто так про коронацию спросил. Договоримся, разрешу братве в Бутырку приезжать и навещать вас. В бывшей Ленинской комнате собираться будете и перетирать о чём хотите. Хотите, коронуйтесь, хотите, Есенина братве читайте. Магнитофон разрешу, «Ушаночку» будете крутить, или, как там: «Снизу недра, сверху кедра, между ними лагерёк…»
Договорить подполковник не успел, его прервал содержавшийся под стражей по 159 статье (мошенничество) Полозков по кличке Гвоздь.
— Неее, начальник, Жаров для бакланов и блатоты. Мы люди солидные. Разрешишь магнитофоны, Магомаева, либо второй концерт Рахманинова слушать будем.
— Если по чесночку, себя и своих корешей прокормить можем всегда, но за «мужиков» обидка. Думаю, обсуждать нечего. Государство отстраняется от всего. Коли так дальше пойдёт, наверно и тюрьмы приватизируют. Считай, договорились! — чеканя каждое слово произнёс Минёва.
Слон традиционно решил за всех, остальным оставалось только кивнуть головами, но, если «законники» давали добро, подписи не требовались. Теперь предстояло обсудить детали.
— Граждане, только вы не думайте, что администрацию удалось в бараний рог скрутить. Вы сидите, мы охраняем. Давайте существовать мирно, с уважением друг к другу. Мы идём на серьёзные уступки, но на голову нам садиться не позволим, — подключился к разговору Серёгин.
— Да понятно всё, начальник. Позвонить дадите, к вечеру хавчик будет, — произнёс молчавший до этого Сантила. Он поступил в СИЗО по 163 статье (вымогательство), при этом кличка настолько прижилась, что настоящую фамилию никто не помнил.
Оставшуюся часть дня Орехов работал с документами. Когда направился домой, на КПП уже стояла машина с окорочками.
Весть о еде белым голубем облетела СИЗО. Все ждали завтрашнего дня, который стал настоящим праздником. Изменив распорядок, на завтрак дали наваристый суп с ножками Буша. Замполит проконтролировал, чтобы каждый из сидельцев получил по окорочку.
Однако для Орехова сложный день не закончился. Дочь загодя пообещала, что именно сегодня в гости придёт Василий.
Общение с уголовниками сказалось на характере. Жена извечных распоряжений слушать не захотела и ушла к другому, зато дочь осталась с отцом.
Александр Николаевич в Оксане не чаял души, всячески её баловал и никогда не повышал голос. Переступив порог дома, из начальника тюрьмы он превращался в простого папочку. Родная кровиночка выросла красавицей. От женихов отбоя не было, однако, по договорённости с отцом, она обещала к его мнению прислушаться.
Высокий и худосочный Василий походил на артиста кино. Чёрную шевелюру дополняли мощные брови и породистые усы. В парне было всё то, на что западают женщины, но многоопытный отец понимал — внешность для мужчины не главное.
Оксана, отстояв очередь, купила кальмары и приготовила салат. Когда все уселись за стол, хрустальная салатница оказалась напротив гостя. Взяв блюдо, Василий в сразу наполнил собственную тарелку. Открывая шампанское исправился, но впечатление о себе уже составил.
Для Орехова, желающего счастья для дочери, подобное было сравнимо с приговором суда.
Слегка опьянев, Василий заявил, что Ленин отделил от Российской империи Польшу, после чего пшеки получили независимость.
В истории Александр Николаевич был не силён, но понимал, нынешние СМИ переворачивают ситуацию с ног на голову, а что касается пшеков, коверканья национальностей ему не нравились вдвойне.
Он культурно высказал претензию, и Василий отмотал ситуацию назад. Орехову вспомнилось, как старый зек, ругаясь на сокамерника, назвал его «коломенским флюгером». Кличка прикрепилась и пошла вместе с хамелеоном по этапу.
Остаток вечера хозяин квартиры просидел в ожидании его завершения. Ему неоднократно приходилось видеть, как подопечные едят из банки шпроты. Первую рыбку брал старший, затем угощался следующий по иерархии и так далее; никакой суеты и ажиотажа.
Глядя на едоков, можно было подумать, что они математики и просчитывают каждое движение.
В тюрьме, как и в армии, сообщество делилось на семьи, по блатному — «кентовки». Прежде чем принять в семью, к новичку присматривались, сможет ли он постоять за друзей, либо отправляли на волю «маляву», чтобы узнать, будет ли он полезен продуктами.
Кто получал посылку, в первую очередь угощал «кентов». Если человеку делали добро, а он аналогичной монетой не платил, могли объявить «гадом». Кто не мог отдать долг, становился «фуфлыжником». «Гад» и «фуфлыжник» «опущенными» не считались, но их сторонились.
Интеллигент, закончивший Бауманку? Стоит ли ждать, когда он пойдёт по бабам или сотворит гадкий поступок? Нет, Василий для семьи Ореховых не подходил. Если страна перешла на непонятные рельсы, то судьбу дочери хотелось передать в надёжные руки.
В подведомственном учреждении Орехову удалось навести порядок. Условия содержания облегчились, конфликты с администрацией ушли в прошлое.
Если появлялись недовольные, Слон и его сподручные ситуацию разруливали. Более того, когда через полгода случился побег, паренька на воле убедили, что поступил он не по понятиям, и тот явился с повинной.
Информация о начальнике СИЗО, применившем нестандартные методы, просочилась за тюремные стены. В Бутырку потянулись журналисты. В интервью подполковник никому не отказывал, зато среди начальства нажил врагов. Его всячески пытались убрать и через два года это удалось.
Получив звание полковника, Александр Николаевич отправился на пенсию.
К этому моменту государство от либеральных реформ оправилось, и спонсоры уже не требовались. Слона и других «законников» перевели в колонию. На их место пришёл набравший силу молодняк. Многие послабления, бытовавшие при Орехове, оказались отменены.
Никогда ранее не знавшие тюрьмы беспредельщики посчитали нужным, вернуть прежние правила в двойном размере.
Сотрудники изолятора стали получать угрозы. Чтобы они выполняли свои обязанности, семьи из Москвы эвакуировали, а к офицерам и прапорщикам приставили охрану. Это был очередной сложный период, но и его Бутырка пережила.
Ксения вышла замуж за достойного человека и порадовала отца внуками. Отойдя от дел, Александр Николаевич увлёкся историей, большое количество времени проводил библиотеках. Как-то раз на улице к нему подошёл человек и спросил.
— Орехов, вы меня не узнаёте?
— Корольков, ты что ли? Так ты ж меня завалить обещал! Ну вот я тут, перед тобой...
— Да что вы? Молодой был, дурной. У нас тогда у всех помутнение произошло, бунтовать хотели. Но я вам очень благодарен, что вы нас тогда накормили. После этого мозги на место встали. Свой срок я отсидел от звонка до звонка. Со старыми делами завязал. Работаю, женился, у меня двое детей.
Они пожали друг другу руки, постояли, поговорили. Когда пенсионер со своей стопкой книг удалился, Корольков, пытаясь распутать прошлое, долгое время смотрел ему вслед.