(предыдущееhttp://proza.ru/2026/09/02/814)
Но после нашей встречи я задал себе вопрос: кто я, что делаю и зачем я здесь? В смысле, на Земле.
И не мог сам себе на это ответить. Разве что то, что мне это было предсказано, в чём нет моей особой заслуги, а также то, что у меня это хорошо получается. Я поднаторел в подготовке и проведении «особых операций», как у нас именовались ликвидации.
Ничего другого я не умел.
Понимаю, что большинство даже не задаётся вопросом: зачем они здесь, просто живут и всё, пока живётся. Так живу и я, что же сейчас меня смутило?
Я ходил у себя в квартире по комнате взад-вперёд и не понимал: чего хочу.
То лицо без лица могло просто навести справки обо мне и моих, в чём не было ничего сверхъестественного. Но изменить те обстоятельства могла лишь сверхъестественная сила. К. задал тогда правильный вопрос: чьим я явился посланником?
Теперь я этого не знал.
Я подумал, как мне не хватает того, с кем можно было бы об этом поговорить. Того же В.
Вряд ли теперь когда-либо встречу его. «Проповедник с пистолетом…», как сказал К., смеясь. Н-да…
Я ещё помаялся и решил набрать в телефоне поиск групп «Потерявших путь». Как иначе это было сформулировать… Профвыгорание, утрата смысла?
Попробовал разные варианты. Вылезали консультации с психологами, бот-чаты.
Не хотелось исповедоваться программе. Поискал чаты с живыми людьми, помогающими друг другу. Не нашёл. Всюду после ряда вопросов подключался психолог.
Закрыл это. Видимо, я возомнил себе что-то вроде сообщества «анонимных алкоголиков», где каждый исповедуется в своей проблеме. А тут, выходит, каждый справляется сам. Или не справляется. Не создать ли такое самому? Почему бы и нет?
И, как начальник, привыкший планировать спецоперации, я прикинул, что для этого нужно. Сайт с чатом, анонимность, реклама в сетях.
Что-то подобное я уже видел… и без всякого интернета. Да, «Бойцовский клуб»! Где лупасят друг друга, отводя душу, и создают подпольную экстремистскую организацию, чтоб взорвать существующий порядок.
Если идти по этому пути, то кто здесь мои конкуренты? Религия с её терапевтическими институтами и… мафия, тоже берущая под крыло за подчинение ей. Тоталитарные государства, совмещающие в себе культ личности и подчинения, как в тех двух, только в одном флаконе, я не стал рассматривать. Это – частные случаи первых двух.
Но как при этом создать нечто, где бескорыстие стоит во главе угла, как истинно благородное качество? Все эти филантропические общества с их волонтёрами нередко становятся лёгкой добычей мошенников, но главное, они пытаются лишь смягчить последствия того, что Миссия Злой Воли тут натворила. Ведь Миссия Доброй Воли всегда приезжает позже, опаздывая.
Но если совместить в одном сообществе и то и другое, то опять получится тоталитаризм.
К примеру, можно создать псевдо мировое закулисное правительство, в которое верят лопухи-конспирологи, коих легионы. Я бы сделал его главой В., если б он вернулся.
Хуже, чем то, что сейчас творится в мире, точно бы не было.
Подумав об этом, я усмехнулся.
И услышал вопрос:
- Но кто станет определять, что добро, а что зло?
Я удивился. Кто это мог сказать? И даже повертел головой. Нет, в квартире я один.
Раньше мне подобный вопрос в голову не приходил. Кто хорош, а кто плох, и что сегодня хорошо, а завтра может стать плохо – мне сообщали сверху и, как правило, лишних вопросов я не задавал. И разве не так у всех? А я всё-таки реализатор, практик, не теоретик. Идеология – не мой конёк. Но, в конце концов, человечество за свою историю должно было выработать критерии…
И вновь услышал:
- Единственное золотое правило, которое открыло человечество, это не делать другому то, что не хотел бы, чтобы делали в отношении тебя. И совсем идеальное общество, в котором обида, нанесённая самому слабому, воспринимается обидой всему обществу.
На этот раз я не стал вертеть головой в поисках говорившего, а только спросил:
- И что, это где-нибудь реализовалось?
- Нет, - последовал ответ, - В лучшем случае, только декларировалось.
Понятно, - сказал я себе, - человечество воплотить это в силу натуры своей не смогло, а ты собираешься. Продолжай-ка лучше делать то, что у тебя получается: устранять террористов, деятелей наркокартелей и недружественных режимов.
Нет, милый мой, - сказал я себе, - ты бесишься потому, что у тебя нет близких, тех, за кого бы отвечал, любя. За кого умереть был бы готов. Тогда бы хватило хлопот и времени не осталось для подобных мыслей.
Это было правдой. Я не встретил никого, кого бы полюбил, почувствовав: это – мой человек. Уж не Бабушка ли была виновата в том, что я мгновенно ощущал фальшь и лицемерие. Даже справок потом мне не надо было наводить. А уж встретить бескорыстие… Сейчас бескорыстного назовут дураком, а близкие лишь станут на нём ездить. Но, может, так было всегда?
Ответ не последовал, но я решил, что раз он не возразил на это…
И тут я вспомнил историю, совершенно невероятную, когда Бабушка мне помогла после своей смерти. Да-да.
У меня предстояла серьёзная операция с десантированием группы и, кажется, всё было учтено, а сердце было не на месте. Я проверял всё ещё и ещё раз, не понимая, что меня беспокоит. И увидел сон.
Сон был странным. Сначала я ничего не видел, а только слышал детские голоса. Потом увидел девочку с косичками и белыми бантиками. Она подошла ко мне, погружённому в свои мысли, и сказала:
- Меня послала твоя баушка…
Я удивлённо поднял голову, поглядев на неё.
Она, видимо, решила, что я не поверил ей и повторила:
- Твоя баушка.
- Бабушка? – переспросил я.
Девочка кивнула.
- И что она просила передать? – спросил я.
- Я не совсем пояла… но у тебя там… что-то сейёзное. Поетят и не доетят.
- Почему не долетят? – встревожился я.
Она молчала, опустив голову и ковыряя носком туфли землю.
- Не знаю. Чё-то случится. Стлашное.
- Что именно? – спросил я.
Она показала руками:
- Пуфф!
И её бантики из белых мгновенно стали чёрными.
Я аж рот открыл от удивления, а она засмеялась и убежала.
Проснулся я в холодном поту, решив почему-то – дело в самолёте.
Еле дождался утра (а вылетали они следующей ночью), потребовав, чтоб проверили самолёт досконально. Мол, есть информация о нехорошем.
Сам вылетел туда, на секретную базу в другой стране, откуда отправлялись мои.
Самолёт только на винтики не разобрали, все лючки и стыки проверили – всё в порядке, ничего лишнего. Но предчувствие не отпускало.
Вот группа загрузилась для вылета. В последний момент, сам не понимая, что творю, я потребовал, чтобы они оставили самолёт, который приказал снова проверить.
И обнаружили бомбу, прикреплённую снаружи к топливному баку. Ясно, что это была работа кого-то из обслуживающего персонала. Вычислить уже не так сложно.
Группа вылетела с опозданием, но операция прошла успешно.
Я не обязан раскрывать в подобном случае свои источники, поэтому врать не пришлось, а за правду меня поместили бы в психиатрическую клинику. Во сне от умершей бабушки получил предостережение. Плакала бы моя работа.
Но нынешние мои проблемы Бабушка вряд ли поможет решить. Ведь мне как будто ничто не угрожает. Кроме депрессии. В. , правда, рассказывал, что в давние века меланхолию, так тогда называли депрессию, считали смертельной болезнью.
Набрал в виде вопроса это в Нете и получил ответ, что тогда были правы. До 90% самоубийств ныне по этой причине.
Короче, если я не хочу себя довести до этого, то нужно брать отпуск, лететь на райские острова, там заводить лёгкий роман с симпатичной отдыхающей на пляже, благо, деньги есть, фигура атлета, а что ещё для этого нужно? Точно не мозги.
Неплохой, вроде, план, вот только хочу ли я жить? И для чего? Если попресмыкаться перед новым начальством, принести ему компромат на тех, кого оно хочет слить (а у меня кое-что есть на сей случай, чай не сегодня родился и знаю, где и с кем работаю), то, наверное, уцелеть получится. Судя по тому, что я слышал о новом боссе. Наводил справки. Но что потом?
Видимо, сам я не пошёл бы в военное училище…
А это мысль. Если уйти со службы и заняться чем-то другим. Вот только чем?
Не знаю. Фокус-то в том, что я не умею и не хочу строить карьеру, но эту свою работу выполняю прекрасно. Что же, раз меня здесь не оценили, идти убивать за других?
Нет, в таком состоянии нельзя принимать решение. Можно разве что застрелиться.
В отпуск, в отпуск! Всё остальное потом.
И я, верно, так бы и поступил, но раздался звонок. К. Давненько он не звонил. Явно что-то стряслось.
- Бер, давай сегодня пересечёмся, - начал он вместо приветствия.
- Где и во сколько? – только и сказал я.
Мы договорились, а на встрече с ним я узнал, что моего отдела вскоре не станет.
- Это не я, Бер, - убеждал К. – Новое начальство своих привело. Реорганизация, слияние. Моя служба тоже под угрозой. Если что, уйду в одну частную фирму, большая корпорация, есть завязки. Служба безопасности. Если так, то предложу тебе, коль слиняешь отсюда. Ко мне просочилось, что обсуждали тебя. Послали для разговора даже людей в больницы.
«В больницы? Это ещё что?» - подумал я. И услышал.
- Твои, что в аварии пострадали, выбыли навсегда. Оба – инвалиды. Третий заболел всерьёз. Онкология. Поэтому у тебя, кроме аналитиков и этой твоей Шварценеггерши в юбке, никого не осталось, раз сам вынужден летать на исполнение. Новый шеф выдал, узнав об этом: «До чего дошла служба…»
«А я их даже не навестил пока, вернувшись весь в своих мыслях. Завтра же непременно. Но… вот оно и решение моего вопроса. Куда теперь подашься?»
- Что предпримешь? – спросил К.
- Уйду в отпуск.
- Ты… серьёзно? – не поверил он.
- Вполне.
К., чувствовалось, не знал даже что сказать.
- Ну, ты даёшь… Никогда я тебя не понимал и не понимаю.
- Ничего страшного, - успокоил его я, - Можно подумать, этот мир ты понимаешь.
К. хитро улыбнулся:
- Нет, мир я, как раз, понимаю, не то, что тебя. Ты – не от мира сего явно, как ни странно при твоём занятии. А мир… помнишь слова Шекспира о нём?
Я впервые за нашу встречу с интересом взглянул на него.
К. пояснил:
- Ну, те, что знают все. Мол, мир – театр, а люди в нём – актёры. Кто-то ещё потом добавил, что в этом «театре» труппа никуда не годится. Тоже верно. Но когда я гляжу на мир, то, как правило, если знаю все обстоятельства, понимаю: кто режиссёр и что он ставит сегодня.
Мне понравился его спич, и я спросил:
- Раз ты в этом разбираешься, то скажи: кто – сценарист?
- Ого! – вырвалось у К., - Мы уже перешли на философию? Или ты знаком со сценаристом?
- Косвенно, - пошутил и не пошутил я, имея в виду то лицо без лица для меня, что и з м е н и л о обстоятельства для К. А дело в том, что когда я шучу – мало кто это понимает, потому что делаю это с серьёзным лицом. Я вообще редко улыбаюсь.
Тут уже улыбка сползла с лица К.
- Как с тобой трудно, Бер, - вздохнул он и поднялся.
(продолжение следует)