начало:http://proza.ru/2026/08/31/1475
Я долго не мог заснуть ночью, и всё ворочался с боку на бок, думая об отце.
Я явственно представлял его сгорбленную у окна фигуру, скованный надеждой взгляд, упёртый в глухую ночную темень… Сидит и ждет, когда в эту темень ворвётся тот, кто разорвет её желанным: «Я здесь, пап…». Он верит, что так и будет. Он был на могиле и видел надписи на лентах, и даже положил цветы, но разве это что-то значит для того, кто ждёт? И он будет ждать, я знаю…
Я будоражил свою память, вылавливая из неё щемящие моменты и они ранили меня больно и остро, когда вспоминал мягкие Светкины руки, и то, как она потерялась в лесу, и когда я нашёл её, отчаявшуюся, зареванную, она всё никак не могла успокоиться, и я целовал солёное от слёз лицо, гладил её по вздрагивающей от рыданий, спине и шептал ласковые слова, а после мы, держась за руки, хмельные от счастья, возвращались домой, забыв на полянке свои лукошки с грибами… Как впервые взял на руки Димку и моё сердце сжималось от нежности, когда он спал, такой маленький и беззащитный, положив свою светлую головку на моё плечо, как целовал его крошечные, сладко пахнущие молоком, пальчики, и, как меня распирало от сознания, что этот кроха - мой сын, моё продолжение, жизнь моя… От этих воспоминаний меня бросало в жар и в очередной раз наваливалась чёртова паника. Она пульсировала в каждой клеточке, пронизывала каждый нерв и мне вновь хотелось реветь и рычать, как раненому зверю, кататься по полу от отчаяния..., потому, что ничего нельзя изменить. Совсем ничего. Это навсегда, потому, что смерть забирает навсегда. Жизнь – случай, смерть – финал. Но почему я? Зачем она так несправедлива…так досрочно перечеркнула жизнь тому, кто не успел познать её вкуса? Вкус жизни… А какая она на вкус, эта жизнь?
Пролившийся ночной дождь смыл остатки вчерашнего снега, и город вновь стал неопрятным и скучным. Он смотрел в моё окно потемневшими от влаги тротуарами и застывшими в осенней тоске серыми домами, и лишь кричаще-желтая многоэтажка горделиво выделялась своими яркими боками среди нищенски одетых собратьев. Дворник в оранжевой безрукавке гонял «туда-сюда» по лужам облезлую метлу и делал это так лениво, словно не видел смысла в своей работе. Появились первые прохожие. С виноватыми лицами они кивали дворнику и терпеливо ожидали, когда он своей метлой сделает «туда», чтобы они смогли проскочить «сюда», а после бежали на автобусную остановку. Показалась Эмма Францевна со своим Грандиком. Смешно семеня короткими ногами, он норовил увести её туда, где было грязно и пахло собачьей блевотиной, а она туда идти не хотела, но он всё-таки её уволок, и она долго потом вытирала свои ботинки о жухлую траву на газоне, опасливо оглядываясь на дворника.
* * *
Суббота… Дети и Настя ещё спали, а я торчал в окне, переживая ночные мысли и раздумывал над тем, чем занять себя в эти выходные.
Можно было бы полистать в кабинете книги, но сегодня дома дети и я должен провести эти выходные с семьёй так, как их провёл бы настоящий муж и отец.
Но утро началось с очередной ссоры. Я накрывал стол к завтраку, когда в кухне показалась заспанная Настя.
- Извини, я сегодня подольше поспала, мне - в ночь, - сказала она, зевая.
- Зачем тебе эти ночные дежурства? – пожав плечами, спросил я, стараясь подавить в себе нарастающую тревогу, - ты только изматываешь себя. Ни субботы, ни воскресенья… Можно было бы сводить куда-то детей.
Но не о Насте я думал сейчас, не о её усталости или сплочении семьи, я просто боялся детей, синдром самозванца и страх неопределённости «точили» меня.
- Лариску нужно подменить. Она вечером в театр идёт. Я обещала… Да и лишние полторы тысячи нам не помешают.
И тут из меня «полезло»…
- Отлично! А когда она билеты в театр покупала, о чём думала? – возмутился я, - Полторы тысячи? Не смеши. Это ж гроши!
- Не она покупала, её новый парень. Ты ж знаешь, что девчонке никак не везёт, всё какие-то придурки попадаются. А этот в театр пригласил, а не в какую-то забегаловку. Может, сейчас что наладится… Гроши, не гроши, а я одна работаю. Смешно ему… Может, ты заработаешь больше?
- Твоей Лариске не сегодня-завтра сороковник стукнет, дети своих детей наделают, а ты всё в «девчонках» её… «Парень»… Оборжёшься! В театр пригласил! Ну и зануда… – выдал я на одном дыхании и тут же осёкся, ошалев от собственной тирады.
«Вот это номер! Я это знаю или ляпнул наугад? Память? Его память? Господи, наконец-то ты услышал меня…»
Это открытие несколько приободрило и придало мне твёрдости.
- И не волнуйся, на твоей шее сидеть не собираюсь. Мне нужно в себя прийти, не могу я вот так, сразу.
- «Сразу»? – она зло рассмеялась, - Да ты уже месяц в себя прийти не можешь, живёшь, как в тумане.
- Не месяц, а две недели. И не кричи, пожалуйста, дети услышат. И прекрати таскать с работы кашу. Она отвратительна! – я борзел на глазах, выплёскивая глупость за глупостью.
- О детях он вспомнил! Полгода не вспоминал, а тут озаботился… И каша ему не угодила! Всё в кучу собрал! А Лариска – подруга моя и она всегда меня поддерживала, пока ты шлялся в поисках «смысла!», – с едким сарказмом выпалила Настя.
Нависла угроза ссоры, и я, подумав, что овчинка выделки не стоит, попытался сгладить углы, изображая заботливого мужа: «Хорошо, отработай в последний раз. Но, прошу тебя, больше не соглашайся! Мы должны чаще проводить время с детьми.».
- Вот и навёрстывай! – она развернулась и вышла из кухни, громко хлопнув дверью.
«Всё-таки поссорились… И это вместо «спасибо тебе, дорогой муж, за внимание и заботу»! Палец в рот ей не клади… Хотя…ничего страшного не случилось. Обычная семейная перебранка. Главное, чтобы это не вошло в привычку. А я-то... Меня-то куда понесло?! И почему у всех моих жён подружки «в поисках»?»
Но зато я уже знал, чем займусь сегодня. Мне надо было навёрстывать.
* * *
После завтрака, оставив Настю, мы с детьми вышли из дома.
- Куда пойдём? – спросил я, - Командуйте.
Маечка схватила меня за рукав: «Ты мне платье обещал, помнишь? Как у принцессы.»
Я растерялся: «Я никогда не покупал девочкам платьев и ничего в них не смыслю. Может, дождёмся маму, когда она будет свободна, вместе и выберем…»
Она сделала плаксивое лицо, и я махнул рукой: «Тогда сама его выберешь. Миша, ты как? Не против, сделать Маечку принцессой?»
Маечка запрыгала на месте: «Ура! Я буду принцессой!», а Миша равнодушно пожал плечами: «Не против.»
И мы поехали в «Рай».
В уже знакомом обменнике я разменял последние три тысячи. Я не привык контролировать расходы, этим всегда занималась Светка, и всё же надо бы попридержать «коней», поскольку работа в ближайшее время мне не светит… Но я не мог не сдержать обещание, да и время убить надобно, и не просто «убить», а с пользой и желательно, со взаимной.
В магазине вовсю уже толкались покупатели, те, что стремились закупиться с утра, освободив себе день для более приятных вещей. Мы прошли несколько детских отделов, но Маечка, как истинная женщина выбирала себе наряд тщательно и придирчиво, разглядывая не только цвет и фасон, но и цену, что меня приятно удивило. Я мало, что понимал в платьях, по мне они все были красивыми, но Маечка, очевидно понимала в этом больше, отклоняя то или иное платье, говоря, что оно или слишком яркое, или недостаточно модное. И только в третьем отделе она нашла то, что ей пришлось по душе, окончательно сразив меня своей недетской рачительностью. Без многочисленных оборочек, кружев, пайеток и страз, оно не было платьем «принцессы»… Это было цветастое розово-голубое платьице без рукавов из тонкой ткани, очень нежное, единственным украшением которого был голубой атласный пояс, завязанный сзади в «бант».
Маечка сказала по-взрослому: «Это возьмём. Только бери на размер больше, чтобы я летом смогла носить.»
К платью мы подобрали туфельки-балетки, конечно же «на размер больше, чтобы носить с носками», как и просила Маечка.
Миша сидел на скамейке и играл в «змейку» на моём телефоне, когда мы подошли к нему с покупками.
- Наконец-то, - пробурчал он недовольно, - я уже есть хочу. Ну, что ты теперь уже принцесса? – спросил он насмешливо.
- Бе-е-е…- показала язык Маечка, а я, погрозил ей пальцем и сказал: «Обязательно перекусим, вот только купим тебе ботинки.»
- Не надо мне никаких ботинок, - снова проворчал Миша, - надоело уже тут торчать.
- Пойдём-пойдём, - я взял его за руку, - я лучше знаю, что тебе надо. Сегодня у нас праздник – никто не останется без подарка.
- Ура! – крикнула Маечка и на нас стали оглядываться.
- Дура! – фыркнул Миша.
- Дурак! – весело отозвалась Маечка.
Я опасался, как бы они, чего доброго, не подрались, поскольку просто не знал, как вести себя в таких ситуациях, да к тому же, с чужими детьми. Мне казалось, что на нас смотрят осуждающе и даже насмешливо, наверняка считая меня отцом-размазнёй, и, было уже пожалел, что ввязался в этот дурацкий шопинг, это надо делать всем вместе, с Настей, но дети, вяло обменявшись ещё парой дразнилок, успокоились, и мы продолжили тратить деньги.
Они были такие разные. Живая, общительная Маечка, смешливая и непосредственная и Миша – молчун и бука. Она была такая открытая и понятная, он же вёл себя словно затворник и был серьёзным, этот восьмилетний «старичок», слишком серьёзным. Возможно, он всегда был таким, а может, страх потери одного из родителей из-за разлада не отпускает… И скрывает его своим молчанием и напускным равнодушием ко всему. А, может, он видел такое, за что не может простить своего отца, не веря в его искренность? Или…чувствует во мне чужака… Даже не знаю, чего я боялся больше. Я должен это исправить, должен расшевелить его, чтобы он стал таким, как мой Димка… Хочу, чтобы он смеялся, дурачился, задавал глупые, наивные вопросы и даже те, на которые взрослый не знает ответа. Мой Димка… Бывало, он так изводил меня своими бесконечными «почему» и «зачем», что я, порой, был не сдержан и даже, груб. Если б можно было это исправить…
Я не стал мелочиться и выбрал Мише хорошие зимние сапоги, а после купил ему сотовый, точь-в-точь, как у меня. По пути мы ещё заглянули в несколько отделов с разными безделушками, а потом спустились в кафе.
Поскольку для ланча было довольно рано, в кафе почти не было посетителей, и мы заняли отличное место у окна, где дети съели по куску пиццы с молочным коктейлем, а я взял себе чашечку кофе. Маечка болтала без умолку, рассказывая про то, как она ела такую же пиццу у бабы Гали, но эта пицца вкуснее, а молочный коктейль ей никогда не покупали, а почему не покупали, не знает, но она бы очень хотела, потому, что он тоже очень вкусный. Миша ел молча, не вникая в разговор, и казалось, что мыслями он был вовсе не с нами, впрочем, как и я. Я пил кофе, согласно кивал, вполуха слушая Маечку, а сам думал об отце и ещё об одном человеке, который тоже терпеливо ждёт меня.
Расплачиваясь с официантом, я не удержался и заказал ещё дюжину «райских» пирожных, чтобы взять с собой, а на выходе – в «цветах» купил два горшка каланхоэ с оранжевым цветом, попросив продавщицу упаковать их в картонные коробки.
- А зачем два? – удивилась Маечка.
- Один поставим на кухню, другой бабушке Ане подарим. Давно вы были у неё?
- Давно, - нехотя сказал Миша и отвёл глаза, - с тех пор, как ты нас бросил.
Я положил руку на его плечо: «Всё в прошлом, Миша. Всё в прошлом…» Он не отбросил руку и не дёрнулся, и я понял, что одержал маленькую победу. Я начинал становиться своим, ну, по крайней мере, мне так показалось.
Когда мы, увешанные пакетами и коробками, вышли на улицу, я решил схитрить: «Ну-ка, проверим, кто помнит, где бабушкин дом?»
Маечка радостно запрыгала: «Я помню! Я помню! На автобусе надо ехать…, - и скуксилась тут же, - «а на каком, не знаю…», а Миша хмыкнул: ««Помнит» она… На двадцатом надо. До «Мясокомбината».»
Я поёжился. Мясокомбинат… Окраина…не лучший район… Затихнувшее на время чувство тревоги, вновь вспыхнуло и пробежало по мне холодком до самых ног. Нет, не района я боялся, я страшился встречи с тем, кто в нём жил.
И мы поймали такси.
продолжение: http://proza.ru/2026/09/15/1969