Весной 1932 года Нижний Новгород был столицей Нижегородского края. Края тишайших провинциальных городишек и добрейших людей, живущих неписаным пониманием законов природы и общинного лада. Края холмистых полесий заволжья и низинных лесов мещёры, стелющихся до взгорий приуралья и студёных северных вод. Края дремучего темнохвоя с непуганым зверьём и красного раменья с обилием кладового сбора.
По разлатой лестнице здания краевой управы поднимался моложавый мужчина среднего возраста. Выбеленная рубаха навыпуск, короткий регат, широко скроенные штаны, высокие кожаные сапоги, в руке заметно потёртый и, как указывал хозяин, верный кожаный портфель. Пирамидку тёмных жиденьких усов подчёркивала милая улыбка, глаза излучали задумчивый взгляд человека инженерной прослойки общества, в долю которой выпали ярчайшие трудовые свершения первой индустриальной пятилетки молодой Республики Советов.
Мужчина поднялся на этаж с проходным коридором, подсвеченным рядом маломощных настенных светильников, проследовал по ковровой дорожке до двери за табличкой «СЕКРЕТАРЬ» и без стука вошёл. Взору инженера попался лаконичный интерьер канцелярского кабинета: шкафы для бумаг, тяжёлый морёный стол, тумбы, печатная машинка, чёрный коммутационный телефонный аппарат с тремя белыми клавишами, в узких проймах окон стояли горшки с цветами. По противоположным стенам секретарской разместились глухие двери, на одной табличка: НАЧ. УПР. ЗЕМЕЛЬ НИЖЕГОРОДСКОГО КРАЯ.
Пухленькая секретарша, не замечая вошедшего, собирала кипу бумаг. Мужчина приблизился вплотную к столу и звонко, привлекая внимание хозяйки кабинета, брякнул по столешнице костяшками пальцев. Секретарша подняла глаза, овеяла посетителя строгим взглядом, будто примеряя известному одной ей образу, откинулась на спинку стула и жеманно ощерилась:
— Здрасьте! Чем могу помочь, товарищ?
— Здравствуйте! Кержаев Сан Милыч к Полежаеву Колай Иванычу..., — почтительно кивнул на табличку инженер.
— Ах, да, товарищ Кержаев?! — опомнилась секретарша, снова приняла деловую позу и без доклада начальнику распорядилась: — Проходите, Колай Иваныч предупреждал о вас!
Кержаев вошёл в кабинет, отличавшийся от секретарской большим размером и беспорядочной бумажной обжитостью. Свёртки, папки бумаг лежали на каждой плоской поверхности, на креслах, стульях, шкафах и всяких тумбах. По центру кабинета стоял стол-бюро, исполненный литерой «Т», рядом тумба с телефоном. Бликовали лакированные спинки придвинутых к посетительской части стола стульев. Против окон высоко под потолок висели резные багеты с парсунами известных геодезистов. Кержаев их, конечно, знал: «Красовский Феодосий Николаевич» и «Давыдов Борис Владимирович». За спиной хозяина кабинета висели два подрамника с картами вертикального исполнения. Один был прикрыт сборенной занавесью, второй открывал полотно цветной контрастной печати под заглавием: ТОПОГРАФИЧЕСКАЯ КАРТА НИЖЕГОРОДСКОГО КРАЯ.
За столом сидел человек неболезненной полноты, держал перед глазами разворот газеты. Бросив взгляд, начальник свернул периодику и учтиво предложил гостю пройти к столу:
— Здравствуй, Сан Милыч. Проходи, садись...
— Здравствуйте, Колай Иваныч, — Кержаев подошёл, через стол пожали руки, выдвинул ближний стул и сел: — Почто мне выпала честь быть вызванным до краевых властей?
— Разговор... и предложение имею... Чайком угостишься?
— Чай не пил – какая сила? Чай попил – совсем ослаб! — поскромничал поговоркой Кержаев.
— Очень даже понятно, Сан Милыч, — улыбнулся Полежаев, поднялся с места, отошёл и приоткрыл дверь к секретарше: — Лизонька, подайте нам чаю, пожалуйста... с помазными крендельками...
— Остались сушки... Подать? — переспросила Лизонька.
— Что ж, сушки, пусть сушки – всё прикусь? — согласился начальник, вернулся на рабочее место, достал из ящика пачку папирос, двинул к Кержаеву пепельницу: — Закуришь?
— Так... не привык, знаемо ли...
— Ну, как знать...
Начальник закурил папироску и вальяжно откинулся на спинку стула. Почти сразу в кабинет вошла секретарша, неся на подносе стаканы в омеднённых подстаканниках и вазетку с аппетитно прокаленными сушками с маком.
— Ой, как быстро чай поспел?.. — удивился Полежаев.
— Как же... просили уже? Вода скипела, заварка занялась, подавать хотела, а вы вторите? — поворчала секретарь, поставила поднос возле посетителя и ушла. Начальник поднялся с места, заново обошёл стол, подсел на посетительскую сторону стола напротив Кержаева.
— Вишь, как работа поставлена? Не успел примыслить, а чай горяч и сушки сладки? — осмеял Колай Иваныч, взялся за подстаканник, отпил глоток и продолжил: — Итак... Наблюдая работу по межеванию земель заречной части города, найдя работу твоей группы отличительной в высокой степени, решаю привлечь тебя в край. Должность, квартира, меблировка, внедолге будет и машина с водителем... Думать будешь?
— От такого отказываются? — взял блюдце Сан Милыч
— Вот и не откажи. Смотрел твои бумаги: происхождение имеешь рабоче-крестьянское, можно сказать, родители из мещан, сословие податное, а науки постигал аж в Межевом?
— Дядька в Москве прижился... Видя мою прилежность к обучению и разным наукам, отец отправил ему на попечение, в люди, по-старому сказать, и изыскал возможность выучить...
— Зажиточный… отец-то?
— Не богачей, скажу так. В товариществе применялся, где три человека состояли на паях, все золотых рук краснодеревщики... Без дела не сидели, на краюху имели..., — попивая чай, так же звонко прихлёбывал Кержаев.
— Отрадно..., — положив папиросу в пепельницу, хрумкнул сушкой Полежаев.
— Портрет Красовского на стене у вас – в бытность моего обучения в Москве он был начкафой в Межевом...
— С Федосом учился на курсе, с Давыдовым, была оказия, в экспедициях на северах работал. Учёные мужи..., — Полежаев подал взгляд к парсунам, засим перевёл на карту позади стола и подал головой: — А вот и наше поле деятельности – осилишь край? Учитывая, что добрая половина земель не изведана?
— Да-а, масштабы заманчивые..., — протянул Кержаев, — Размахнуться есть где, но вот северные земли Нижегородского края обжиты затворно и исследованы неважно. Возьми поветлужье и всё верховое керженье – глушь непролазная?..
— Глушь не глушь, а народец живёт? Без дорог, без более-менее нормального железнодорожного сообщения, почитай, и тем паче электрификации? Допустим, что полюдье там старого уклада и прочих обрядов, а событуют же – связи между собою какие-то поддерживают?
— Согласен, Колай Иваныч. Наймиты сказ вели на;свежо о нравах диких и жизни затворной... общиной обособленной, но большею частью всё же хвалили. Люд тамошний образовывать время пришло, а раз так... и дело к тому неуклонно движется – кому как не народной власти отшелый народец из лесов выводить?.. Кому как не нам людей грамотам учить?..
— Вот ты и будь в первых рядах! Подводи научную базу к освоению пространств, выводи отшелый народ из лесов, образовывай, привноси цивилизацию. Представь людям новый образ жизни, нашу власть, такими же людьми и выбранную...
***
Весна входила в полную силу, дерева набрали цвет, трава отмечала буйный рост. На южной окраине Нижнего Новгорода в ложбине одного из бесчисленных городских оврагов образовался широкий пустырь. Поверху к оврагу подошла застройка типичных каменных домов, в дальнем конце улицы несколько деревянных изб с палисадниками. По противоположному краю оврага петляла грунтовая накатка, за нею череда длинных амбаров и складских строений. Из растительности по ложбинке имелись лишь поросли приземистого куста, две пушистые ветлы, тоненькая берёзка и кудрявый клён.
Возле поросли куста по склону оврага вольно перекидывала карты компания взрослых парней. В низине на вытоптанной футбольной площадке гонялись за мячом босоногие мальчишки разного возраста и роста. Ворота у них были обозначены навалом тряпичных котомок, обутков и верхней одежды.
Низинка просматривалась с пригорка вся, как на ладони. Подобных пустырей в исторической части города немало. Особенно по оврагам и изломам ландшафта, не занятых журчащими потоками ручьёв-речушек. Жилые кварталы Нижнего Новгорода большей частью расположены на горах, а по уточнению нижегородцев – на Дятловых го;рах! Не скалистых, как принято представлять, но и к равнинным холмам не идущих в сравнение. Нижегородские Дятловы горы – обтекаемая реками Волга и Ока часть их вспученного правобережья.
На взгорок вдоль окраинных домов с прилегавшей улочки вышли Александр Милентиевич с сыном Александром, подростком лет четырнадцати, ростом уже догонявшим отца. Как шутил отец: рост моего сына без двух вершков два с половиной аршина! Сын стоял в пыльных обутках, штанах широкого кроя, запоясанной узким ремешком накидной рубахе из тоненького сукна и заметно, что маловатой в рукавах драповой тужурке. Отец в похожих ботах, в строгом плаще светлых тонов и короткополой федоре. Обычная одежда горожан тех лет.
Сын сразу проявил интерес к бегающим в ложбине ребятам. Проницательным взглядом инженер-землемера Кержаев-отец отмечал перепад высот дальнего укоса оврага, но взглянув на сына, улыбнулся и подобрел:
— Непочатый край строительных работ предстоит на той стороне этого овражка… Иди, Шуня, бегай, пока есть где...
— А што случится, бать? — мялся с ноги на ногу Шунька, не решаясь без повторного одобрения отца сорваться с места.
— Местность эту очень скоро будет не узнать, — отеческим хлопком по плечу отец подтолкнул сына идти, — Беги-беги, разве обскажешь все планы в двух словах?
— А с баулами подсобить... не надо? — держится Шунька.
— Баулы? Наше барахло прибудет второго числа, сегодня будет привезена казёнка. Обещали помощников прислать, а с ними и без твоей помощи управимся...
Шунька задал стрекача к футболистам. Александр Милентиевич обернулся на приблизившееся тарахтение мотора, обрадовался подъезжающему грузовику и двинулся навстречу.
Гружёный казённой мебелью грузовик не успел остановиться, как с пассажирской стороны открылась дверца кабины, и с подножки спрыгнула бойкая девица в алой косынке, форменной гимнастёрке телесного цвета с карманами на груди и тёмно-синей юбке пониже колена. Полусапожки её неожиданно погрузились в пыль. Улица вдоль домов мощения не имела, проулочная колея была разбита колёсами городских колымаг.
— Ух... пылищу подняло! — девушка слегка задрала юбку и прыжками лесной косули выскочила из пылевых клубов на травяную обочину. Пока обстукивала сапожки, отряхивала, поправляла подол, к ней подошёл Кержаев:
— Ловко как вы отплясываете, мне так и в молодые годы не под силу?! А про пыль подмечено верно, и посмею заверить, годика за три преобразим тут всё до неузнаваемости. И дорогу проложим, и аллею разобьём. Я, вероятно, вас поджидаю?
Девушка осмотрела собеседника. Второпях потянув тесьму, едва не обронив папку, достала из неё вкладной листок:
— Смотрим: вы Кержаев Александр Милентиевич?
— Извольте, он самый есть! Прошу любить и жаловать...
— Настасья, будем знакомы! — протянула руку девушка.
— Очень приятно, Настёна... Ничего, что я так?
— Можно и Настёна, да звучит как-то по-мещански?
— Полагаете? По-мещански принято жаловать под отчество! Приятно очень, Настёна, что придерживаетесь условленного времени, невзирая на субботний день...
— Вы один на сегодня, Александр Милентиевич, но переулок ваш пришлось поискать. Вот список имущества на ознакомление... Покажете грузчикам, куда меблишку заносить?
— Покажу, да только зовите меня проще – Сан Милыч! — Кержаев пробежал список взглядом, — Немного бы четверым?
— Список составлен по номенклатуре. Опишите в заявлении, чего недостаёт – докупим, доставим...
— Ой, замечательно! Комплект карт десяти наименований, — Кержаев оторвался от просмотра списка и через пассажирское окно кивнул шофёру: — Следуй за мной, голубчик...
— Сан Милыч, завтра маёвка на Первомайской площади, помните? — Настасья догнала ушедшего вперёд Кержаева.
— Помню. Я приглашён рассказать о планах благоустройства земель и развития новых районов города... Как забыть?
— Много напридумали? — сощурилась девушка.
Собеседники скрылись в проходной арке, следом въехал грузовик. Александр Милентиевич непринуждённо перешёл на более комфортное для него «ты»:
— Напридумали, как верно говоришь, отстраивать Первомайку такой же значимой, как та же площадь Советская. От неё начнём расширение района, и всей верхней части города...
— Ой, как интересно! Ещё вчера окраина, рынок средной, а завтра уже значимость? — размечталась Настасья.
— А как иначе, милочка? Смотри, что творится – вздымается страна, полным ходом идёт индустриализация, требующая новых свершений, полной отдачи сил, а пролетарию и тому же строителю нужно где-то жить...
***
Шунька добежал до «штанги» одних из обозначенных ворот в низине. Лет десяти отроду чумазый вратарь покосился на незнакомого паренька, но быстро вернулся в игру.
— Слышь, вратарь?.. — начал Шунька.
— Тойди от волот... шляются тут всяки..., — на полуслове прервал вратарь, не осиливавший половину алфавита.
— Волоталь, можно с вами? — повторно обратился к вратарю Шунька должно быть понятными тому словами.
— Кой волоталь? — в мимолётной задумчивости парень потерял игру. В оный момент ему в затылок налетел мяч, сбив с головы огромных размеров картуз. Вратаря шатнуло и вместо мяча занесло в ворота. Едва привстав, мяч снова ударил его по спине, но парень ещё витал в облаках: — Сам ты волоталь!..
— Ты же на волотах стоишь, вот и волотарь?
— А..., — паренёк завёл глаза под лоб, грязной перчаткой протёр под носом, — Чё длазнишь? Влаталь я, а не волоталь...
— Не дуйся... Я думал, тебе так понятнее будет?..
Вратарь оказался беззлобным, крикнул своим:
— Лебяты, к нам новый иглок плосится...
Шуньку обступили с дюжину мальчишек. Один лопоухий, к тому же рыжий, лицо осыпано веснушками, и самый высокий – с Шуньку ростом. Остальные в полголовы и много ниже. Лохматые, чумазые, босоногие, штанины подогнуты, рубахи навыпуск или подвязаны узлом на животе. Вроде носились только что, как угорелые, но одышкой никто не отметился.
— Здоро;во ли, ребята? — не растерялся Шунька.
— Здоровей видали, и то ничего! Отких такой будешь? — отвадил рыжий.
— С Кунавина, со слободки...
— Из купчишек, али как? — настаивал открыться рыжий.
Слобода Кунавино, зовущаяся горожанами «купеческой», до недавних пор извлекала недобрую славу от близости знаменитой Нижегородской ярмарки. На заре начинания купцы или перекупщики занимали для постойных дворов территории на «кунавине», не затапливаемой в половодье балке за береговым полобом, к коему судовладельцы чалили торговые суда. А коли прижился купец – непременно притрётся преступный покуситель, горожанами нагорной части города тщетно избегаемый.
Купеческое и прочие сословия советская власть нещадно изживала, новенький на хулигана внешностью не походил, но денег за спрос, добрым людям известно, не берут...
— Нам трёхкомнатку выдали в наём. В том доме на взгорке..., — с понятным кивком ответил Шунька.
— Трёхкомнатку на семью? Знать, гепеушник? — пацаны усмехнулись, — Эвон дом с гепеу да с управы подселяют...
— Отец инженер-землемер градостроя, — гордо ответил Шунька. — И будет на том! Меня звать Шунька... Кержаев...
— Знакомства потом. Бей штрафной, раз в игру просишься. Потом посмотрим, как тея называть! — приговорил рыжий, отогнал чумазого вратаря и сам встал на защиту ворот.
Шунька поставил мяч в одиннадцати шагах от ворот, сам отошёл на разбег. Тут он понял, что погорячился с дальностью: от штанги до штанги всего метра три, рыжий с распростёртыми руками и длиннющими ногами не оставлял места манёврам. Шунька примерился, разбежался и поддел ногой так, что мячик полетел много выше рыжего, а звук удара по мячу исходил как от удара хлыстом по крупу лошади. Ребятню пробрал смех...
Рыжий распознал уловку новичка, но вида не подал:
— Мазила, зато шваркаешь хлёстко... С Рябыми знаешься?
— Ни с кем пока не знаюсь...
— Вороватые они, буржуи недобитые... Будешь знаться, к нам не ходи...
— Мне всё вновь... а с вороватыми на слободке дружбы не водил и здесь не собираюсь...
— Лады, тогда вставай играть против меня и сымай чёботы, иныче все ноги нам засинячишь! — скомандовал рыжий.
Разувшись, бросив чёботы за ворота, Шунька закатал до колена штаны и снова вызвал насмешки своими белыми култышками. Ехидно цыкнув, рыжий ввёл мяч в игру. Тактики игры у футболистов не было, разметок площадка не имела, ребятня гоняла мяч по низине, не соблюдая ограничений.
***
По завершении игры проигравшая команда встала по линии ворот, приспустила штаны. Мал мала меньше, с краю возвышалась над другими задница рыжего. Каждый из победителей, Шунька в их числе, метров с пяти набивали проигравшим «сало» отяжелевшим и грязным мячом.
— Кучно ставайте... а то растянулись всем по воротам...
— Ничё, завтра ваше сало отобьём... Отыгрыш назначаем! — раззадорился рыжий, пригнул голову к коленям и вдалеке завидел, как к парням, игравшим в карты за кустами, подошла троица добротно разодетых пареньков шпанистых повадок.
Заводила из подошедших сразу завёл разговор с картёжниками, обратившись вроде как к лидеру:
— Пека, сапожки у нас есть... на мену аль продажу...
— Ну-ка, Рябой... кажи сапожки, — сбросив карты на кон и затушив папироску о подошву ботинка, откликнулся Пека.
— Новы-кожаны-малёвыны, мухой не одёваны!
Рябой усмехнулся и ближе к ногам картёжников подбросил бордово-красные сапожки со средней высоты голенищем.
— Признавай – стащили? — ухмыльнулся Пека.
— Товар ходовой, по нраву – бери! А нет и спроса нет...
Пека дотянулся, не вставая на ноги, взял сапоги в руки, пощупал, покрутил, высматривая изъяны, сложил подошвами. Проверив на совпадение размера, приложил к подошве своего ботинка, о каблук которого тушил окурок. Показал несовпадение, бросил примерить остальным:
— Маловата мне будет... твоя обувка-то!
Сапожки примерили ещё двое, после чего откинули их к ногам Рябого и демонстративно отвернулись. Из валявшейся на кону пачки достали папироски, закурили от одной спички и без лишних слов погрузились в карты.
— Ну... кой ответ? Брать будете? — не унимался Рябой.
— Гуляй, Рябой... Ваш товар не к нашей прихоти! — отвадил подошедших некто из клубов папиросного дыма.
***
Новая трёхкомнатная квартира Кержаевых досталась им в бывшем доходном доме одного из богатых купцов, окончательно пропавшего без вести во времена Октябрьской революции 1917 г. Начиналась квартира с больших входных створов из двух тяжёлых дубовых дверей, битых скорым перемещением мебели. Стены внутри крашеные, кое-где облупленные, потолок закоптелый от времени. Мелкие трещинки и редкий отвал штукатурки. С потолка свисала на проводе пыльная лампа. В углу бронзовая вешалка с девичьим пальтишком на крючке, на втором одиноко висела кем-то забытая пыльная шляпа.
В комнатах царил бардак от быстрого отъезда прежними постояльцами, но к такому состоянию жилья новосельцы были готовы. До переезда они проживали в деревянном доме, имели на семью небольшую каморку и отгороженный угол за печью в тёплом чулане. Последние годы не бедовали, обретались всё-таки при службе, об отдельном жилье разговоры поднимались редко или велись в большей степени не прилюдно.
В эти годы Нижний Новгород значительно прирос территориями в нижней заречной части за счёт ударного строительства и расширения заводами корабельной, авиационной и автомобильной индустрии. Строились новые дороги, прокладывались трамвайные пути, возле новых предприятий росли жилые кварталы. К межеванию земель приложил знания и навык и Александр Милентиевич. Непубличными стараниями жены, Зинаиды Михайловны, семье могли выделить жилую площадь в Соцгороде, новом микрорайоне при строящемся автомобильном заводе имени В.М. Молотова, но повышение мужа по службе занесло их в верхнюю историческую часть города.
Кержаевы копошились с привозной казённой мебелью и мелкими пожитками. Примерялись, двигали, что-то раскладывали. Дочка, девочка лет восьми была незаменимой помощницей, пока брат гонялся на улице. Незаметно к вечеру раздался стук в дверь, первой среагировала дочь. Подбежала, звонко отщёлкнула щеколду и, натужно кряхтя, потянула створ:
— Тяжалущая-то какая!
— Обожди, помогу..., — окликнула из комнаты мать.
— Сама уже справилась! — ответила дочь.
Отведя створ, дочь вдруг захихикала. В прихожую вышла мать, вытерла руки о подол фартука, увидела сына. Саркастично умилилась и ради приличия по-матерински заохала:
— Ох ты, Боже ж ты мой! Смотрите на него: как из преисподней выгнали? Подрался с кем?
В прихожей стоял распаренный Шунька. Штаны грязные, поясной ремешок в руке, ноги босые. На лице разводы грязи.
— Да не, мам... футбол гоняли, — Шунька протёр кулаком под носом, размазывая грязь почти до уха, как тот футбольный волотарь. Мать остановила взгляд на босых ногах сына:
— Четырнадцать уже, а всё сорванец... Боты куда делись?
— Боты пропали... утащил кто-то, пока играли... А вот кожак уберёг, — Шунька скосолапил стопы, стеснительно поджал пальцы ног и успокаивающе предъявил ремень.
— Горе... луковое... Скидывай грязь и на кухню мыться...
В прихожую вышел Шунькин отец, усмехнулся на сына:
— Выиграл хоть?
— Выиграли, бать. Завтра отыгрыш... Мам, а есть у нас какое-нибудь старьё на игру?
— Найду, как привезём баулы..., — женщина повернулась к дочери: — Ве;рушка, готовь корыто – будем замараху мыть?
— Како корыто, мама? У нас теперь ванна... для грязнуль...
— А ты взапрям-таки чистюля? — Шунька играючи подоткнул сестре под рёбра пальцами. Вера привычно взвизгнула и отскочила к матери:
— Уйди, дурак... Чистюля, представь себе...
— Ой, да... ванна, — бормотала мать, — Шуня, не дразни сестру! Иди под холодной лейкой отмойся, воду греть нечем...
— А примус что, поломан?
— Примус ужин варит, к столу пока не садились... Как на маёвку пойдёшь в старых... драных ботинках? Отцу стыдоба?
— Они не порватые... Подмажу ваксой да пойду...
***
Площадь имени Первого мая, где собрался один из участков всеобщей городской маёвки, под недавние времена звалась Новобазарная. В народе из Новобазарки стала Первомайка. Изначально эта площадь пребывала пустошью на окраине Нижнего Новгорода, прибранной средными торговцами. В будние дни торговля оставалась закрытой, губернские торговцы везли всё не распроданное на свободное место недалеко от старого острога, где сторговывали оставшийся товар среди недели.
До Новобазарки площадь называли Арестантской. Советская власть приняла во внимание, что и средная торговля не менее, а так же пользительна, как и воскресная, но отвела её в сторону от площади, предоставив обнесённый забором участок под арочной вывеской «Средной рынок». После этого Новобазарку полностью очистили от всяких торжищ и перелицевали в «Площадь имени Первого мая». Сейчас это огромное пространство большим временем пустовало, оставаясь местом сбора горожан для воскресных гульбищ и различных уличных выставок, демонстраций и вошедших в традицию маёвок.
Семья Кержаевых в полном составе и праздничных одеяниях вышла на площадь. Остановились на подходе к центральной точке маёвки высматривать происходящее действо.
Вот с Большой Покровки выходит на разворот трамвай, за ним под руководством вожатой в красной косынке вьётся с улочки цепочка пионеров. Сквозь настук барабанов раздаются звуки заикающегося на каждом шаге горна. Рядами по трое, все в светлых рубашонках, красных галстуках и пилотках. Пионер подпинывает в ногу впереди идущего, тот оборачивается, грозит кулаком. Вожатая отвешивает подзатыльники обоим.
Среди площади грузовик с опущенными бортами. За его кабиной стол, за ним восседают три человека: в серёдке строго одетая женщина в потёртой кожаной тужурке, по бокам Настасья в праздничной алой косынке и мужчина в привычном одеянии. На столе устроителей маёвки сложены листы, стопа прокламаций, графин с водой, в вазе букетик гвоздик. Над передним бортом на двух длинных черенках растянуто кумачовое полотнище, на котором нетвёрдой рукой намалёваны поздравления: С праздником 1 МАЯ, товарищи! Да здравствует ТРУД!
К левому борту грузовика лесенкой для удобства подъёма выставлены деревянные ящики. В десятке шагов духовой оркестр, рассаженный на канцелярских стульях, наигрывает марши и разные мелодии. Вокруг праздно одетые горожане, молодёжь с красными флагами, женщины с цветами. Молодые комсомольцы держат портреты красных командиров гражданской войны и рукописные транспаранты: Первое мая праздник труда! Наш пролетарский привет ТОЗ! Праздник весны, праздник труда! Даёшь смычку города и села! Каждой сельхозартели трактор и автомобиль! День солидарности трудящихся!
Горожане учтиво расступаются, к трибунному грузовику проходит пионерский отряд. Тихнет горн, молкнут барабаны, пионеры обступают пятки и наскакивают на передних.
— Отряд, стой, раз-два! Отряд, к борьбе за рабочее дело – будь готов! — командует вожатая.
— Всегда готов! — многоголосьем отвечает отряд.
— По окончании торжественной части можно остаться со мною на маёвке или произвольно разойтись к родителям. Вертаться до школы не будем. Напра... во!
Пионеры развернулись, обступили грузовик. Парочка активиста переглянулись, как только вожатая расслабилась, растворились в толпе. Оставшиеся сомкнули ряды, словно ранее репетировали. Вожатая отошла к Настасье, передала листок.
На произвольную трибуну по ящикам вскочил мужчина в рубахе со стоячим воротом, отороченный тесьмой с ярким орнаментом на русские народные мотивы. Мужчина подошёл к женщине, занятой перебором листовок в середине стола:
— Варвара Антоновна, давайте уже начинать... Объявите меня, пожалуйста...
— Начинаем..., — отложила листовки женщина.
Варвара Антоновна вышла в центр кузова, дирижёру рукой дала знак затихнуть. Последние звуки тубы унесло ветром, оживление толпы поубавилось. Женщина улыбнулась, широко обнажила прокуренные зубы немало претерпевшей в ссылках революционерки, вдохнула в полную грудь и хриплым баском, не сочетающимся со строгостью внешнего вида, проголосила:
— Дорогие товарищи, начинаем маёвку!
Когда площадь притихла совсем, женщина продолжила:
— В планах праздника выступят председатель горсовета, делегаты к XVII съезду Всесоюзной коммунистической партии большевиков, передовые пролетарии и гуманитарии города. Заведующая городской публичной библиотекой имени Владимира Ильича Ленина. Под продолжение маёвки трибуна будет предоставлена нашим поэтам и всем, кто захочет высказаться. Первым приглашается председатель городского совета Грачёв Алексей Петрович... Встречаем, товарищи!
Женщина призывно захлопала ладонями, горожане незанятые транспарантом поддержали аплодисментами. В первых рядах восторженно рукоплескал пионерский отряд. Градоначальник налил с полстакана воды, отхлебнул большой глоток, взял со стола подготовленный листок с текстом, в который не заглянул до конца речи. Вышел на центр кузова, педантично пропустив отступавшую к столу ведущую, и порывисто выбрасывая руку, бойко начал:
— Дорогие земляки! Как председатель горсовета, по поручению градоуправы хочу поздравить вас с самым весенним, самым трудовым праздником пролетариата и крестьянства, с Первым мая! Не по бумажке, скажу своими словами... от сердца, раз на то пошло... За последние годы разными управами города проведено колоссальнейшее размежевание городских земель... Разработаны планы по застройке пустующих территорий, обустройству площадей парками или скверами, фонтанами. По постройке кинотеатров, спортивных сооружений, жилых районов, прокладке новых дорог и трамвайных путей. Уже три года город расширяется в заречной части, я стою на борту грузовика, выпущенного заводом имени товарища Молотова уже в этом году. На стапелях «Красного Сормова» заложены корабли, ждём пуска авиационного завода. Начато строительство железнодорожного моста на левый берег Волги. Град наш всегда считался карманом России, карманом остаётся посейчас, и надо приложить все усилия, чтобы таким оставался впредь...
Кержаевы стоят на удалении. Напряжённо вслушиваются в каждое слово, ждут вызова главы семьи. Мать убирает в подмышку жиденький букет полевых цветов, поправляет сыну ворот рубахи. Отец держит перед глазами листок, бегает взглядом по написанной вручную заготовке текста речи. Дочь вихляется, держась за свободную руку отца, то и дело подёргивает.
— Это будет лишнее, — бурчит Александр Милентиевич, отпускает дочь и сточенным карандашом перечёркивает строки три. Смотрит на жену: — Быть может, тоже обойдусь своими словами? Душевнее будет, чем проговаривать людям термины?
— Своими, конечно, будет лучше... Тебя в любой момент позвать могут? — закончив с сыном, интересуется жена.
— Вызовут, Зиночка, вызовут... в свой черёд.
— Ве;рушка, пойди бант поправлю, — женщина перенесла взгляд на дочь и поманила её к себе.
***
Сквозь народ к семейству Кержаевых протиснулся вчерашний рыжик с футбольной площадки. Одетый повседневно, невзирая на праздник. За рукав теребит Шуньку:
— Кержак, отойдём? Поба;ять надо за что кумекаю...
— Потрудитесь, пожалуйста, пояснить, мил чек, какой же кержак из нас? — сыронизировал отец. Сестра хихикнула.
— Меня, бать, — отреагировал Шунька, — Отойду?..
— Отойди... раз надо. Друга своего представишь?
— Шуша это..., — Шунька сознал, что знает только кличку товарища, и без тени смущения спросил, — Звать-то тебя как?
— Алексей... Шушканов....
— Вот так будет более почтительно, молодой человек, — поддержал отец.
— Потому и Шуша, — догадалась и хихикнула Верушка.
Стесняясь, рыжик понурил голову. К лицу прилила кровь.
— Сан Милыч..., — отец подал руку Шуше, — В поимении Шуша, Алексей Шушканов, зазора нет. Например, презабавное прозвище Рублёво Ухо – вот от такого впору краснеть и стыдиться... Вам интересна эта история, молодые люди?..
— Канешна, — расхрабрился Шуша под хихиканье Веры.
— Слушайте: жил на Кунавине повадливый к воровству малец. Из погребка одного трактира повадился таскать балык, яйца, соленья и иные снадобья, и относил торговкам на базар. Тем и пробавлялся. Однажды его выследила ключевая управка и в наказание оттаскала за ухо. Да с таким негодованием, что надорвала воришке мочку уха! Мать мальца затеяла тяжбу за телесные увечья, и обидчице присудили выплатить рубль компенсации. По тем деньгам, если мне не изменяет память, это пуда эдак три муки! Парень вырос, уже состарился, но обидное прозвище Рублёво Ухо, приклеенное ему теми же рыночными торговцами, носит через всю жизнь...
Мальчишки захихикали в унисон с Верой.
— Надеюсь, не воровал больше? — хитро поучила мать.
— Вороватостью Рублёво Ухо подмечен в дальнейшем не был, — ответил отец, — Да и мало осталось таких очевидцев, кто помнит эти злоключения.
— Его пример другим наука?.. — риторически завершила мать и переспросила сына, — Вернёшься сюда или не ждать?
— Почём знать? — ответил Шунька, просчитав, что родители готовы отпустить до вечера. — Как получится...
— Смотри не запачкайся, как вчера, — вслед удалявшимся пацанам успела попрекнуть Вера.
— Быстро Шуне прозвище наклеили, — выдохнула мать.
— В детстве меня тоже кержаком заклика;ли, теперь вот и сын перенял. Хотя на слободке, догадываюсь, его ровно так же звали. Фамилия тому потворствующая..., — поддержал отец.
— Потому что все мы кержаки! — разъяснила Вера.
***
Пацаны скрылись из вида, направившись по прилегающей улочке. Провинциальные каменные дома, между ними каменные заборы с арочными вратами и глухими затворами, отсекавшими от улицы дворики и закрытые придомовые территории. Почти в каждом доме на первом этаже или в полуподвале салоны, кабаки, трактиры, ателье и прочие торговые лавки мелких промысловиков и ремесленников.
За полуподвальной продуктовой лавкой около деревянного забора видна скамья, на ней посиживает подсобник, чадит папироской. Из бокового кармана его робы наполовину торчит початая пачка папирос. Сбежавшие с маёвки пионеры потаскивают из этой пачки курево. Через щель в заборе втыкают прутик в гильзу папиросы и осторожно вытягивают её наружу. У бойкого в руке скопилось уже штук пять папиросок.
— Слухай, Штырь, можа хватит? — трусит другой.
— Тише, Пузырь... ешшо одну и дёру..., — шепчет бойкий.
— Почует Серпуха, ноги же вырвет?
— Не баись... Чай не впервой таскаю...
— И чё? Ни разу не сцапал?
— Тады без ног таскал бы, — хихикнул воришка, пацаны притаились. Рабочий услышал шорох, встал, посмотрел поверх забора. Потянулся руками, тряхнул ногами, прокряхтел что-то невнятное и спустился в лавку, не думая о пропаже папирос.
Из ближайшей арки вышли довольные воришки, увидели Кержака и Шушу, побежали вдогонку.
***
Шуша с Кержаком шли по улочке, вели разговор.
— Занимательно твой тятя истории сказывает...
— Добрый он у меня, общительный, — умилился Кержак.
— Кержак, ты же в нашу школу поступишь?
Рыжий заходил издали, но хитреца в его лице могла выдать, что это был только вступление.
— Верно. Мать сказала, после праздника пристроит...
— В девичьем классе есть Динка Юнусова... Не задирай её! — предупредил Шуша.
— Зачем мне? Уважителен я к девчонкам, задирать не собираюсь, а ты меня ради этого с маёвки вытянул? — поджал Кержак.
— Наперёд баю, Динку штоб не трогал... А тебя вызвал на расклад... Слухай за;перва: повидал я вчёрась, кто твои чёботы прибрал... Шаромыжники это... Рябой с братьями своими...
— Так-так-так... почему вчера смолчал?
— Их три брата Рябовых. Держатся оне купно, задиристы, связываться с ними все наши ребята чураются...
— Поколачивают что ли?
— Не без того... Слухай дале: Рябых заметил вчёра-сь, так и побёг смотреть, куда оне ворованное сносят... С чердака моего дома вся Лапшиха как клоп на ладони...
— Почему они где-то далеко прятают? На подволоке... на дворе своём не проще ли хранить?
— Тятя у них злющий аки старый урядник. Нэпмановец недобитый, всё у него по полочкам... Рябого, старшего, знаешь, как вицей охаживал, когда не досчитался чего-то? Терь я проследил и знаю, в погребке над ручьём у них ныча запособлена...
— Ты, Шуша, канитель, вижу, вьёшь вокруг да около? Никак предложить что-то хочешь? Выкладывай смелее...
Шуша выдержал паузу и решился:
— К погребку можно незаметно сойти через мосток, а тама в тайнике поглядь, и своё зашарпаем?..
— У меня они чёботы вчера стащили, как говоришь, а кой резон тебе встревать? Знакомы второй день?
— На лад скажу..., — Шуша вытянул вперёд кулак.
— Замётано! — согласился Кержак и ткнул своим.
— Сегодня тятя с похмелья молвил матке..., — Шуша почему-то обернулся, не подслушивал бы кто, и продолжил: — На фабрике по случаю Первомая премировали его красными яловыми сапогами. Ему малы на его лапу, а сыну, бишь мне, подошли бы в ногу... По дороге он набуздырялся в шинке, тама его и обчистили, мыслит... Домой пришёл, плохо помнит што да как...
— Что из этого следует?
— Помнишь там, в кустах... парни кон варили?
— Помню... в карты резались?..
— Ну, да... К ним Рябые подходили, а оне взачасто тискают по шантанам всё, что плохо лежит... Проходили мимо ворот и твои чёботы в котомку запихнули... Своими зенками видел...
— Заинтересно дело...
— Вот и гадаю теперь, ежали и сапоги у тяти они же стянули, верняк, что схоронили в одном месте?
Пацаны замолкли, представляя каждый что-то своё.
— А на балчуг снесли и выменяли? — очнулся Кержак.
— Потому и зову пошарпать... Оне, поди, на маёвке сейчас крутются, а тама поболе щас зевак чем на балчуге?
— Да, если так, тянуть нельзя..., — не решается Кержак.
— Не струсишь? — неожиданно поддел друга Шуша, видя его сомнения.
— Сам ты трус! Пошли... за своим полезу!
***
— Куды полезете? Можо; мы с вами? — Шушу с Кержаком нагнали пионеры, воровавшие папироски у подсобника.
— Без вас управимся, шпана лапшихинская, а вы тут кого пасёте? — парировал Шуша.
— Вот! — пацанёнок вскрыл свёрток, там папиросы.
— У Бузатого опять натырил?
— У него... тягомотного..., — залыбился мальчишка.
— Смари, отхайдакает, коли прознает... Рука у него тяжела как кувалда кузнечна... Раз вдарит – костей не соберёшь?..
Шуша знавал, о чём предупреждал. Подсобник слыл умом вараки, так ругал своего подручного лавочник, а силу имел не дюжую. Однажды, в далёком и голодном восемнадцатом на лавку налетела банда из трёх человек. Лавочника, жену и подсобника связали, подогнали подводу, хотели погрузить товар. Поняв к чему идёт, лавочник взмолился, спасай, мол, Серпуха, инче по миру пустят, а то и жизнь отымут! Серпион поднатужился, расхомутался, порвал верёвки, коими вязали руки. После чего столкнул двоих лбами, да так, что те потеряли сознание. А третьего придушил, что потом еле откачали.
Лавочник держал Серпиона с тех пор возле себя.
— Так я же штырьком и мастырно..., — оправдался пионер, — Када поболе выйму, а в обычай одну-две папироски потягаю и на том ухожу...
— Это у нас Андрейка по кличке Штырь. Эвон дружок его Пузырь, тоже Андрейка..., — придержал Кержака Шуша, представляя пионеров.
— Штырь и Пузырь? Прямое сочетание..., — поручкался с пионерами Кержак, — Откуда же прозвища у них такие яркие?.. Хотя... про Штыря понятно...
— Дюха под воду нырять не может... Вроде кунётся с головой, а задница всё боле поверху бултыхается, а кой раз и пузыри испускает...
Штырь звонко засмеялся, Пузырь отреагировал обидой:
— Сам ты пузыри пускаешь. Было-то раз, кады чечевицей незрелой объелись, а ты досель поминаешь...
— Лады, не дуйся, друг Пузырь! Нам дельце сейчас намечено, а вы дуйте на овраг, ждите нас там. Скоро обернёмся! — Шуша развернул пацанят, — Вы нас не видели, коли спрошать кто будет – понятно?
— Понятно дело!.. — пацаны пошли, дразня друг дружку: «Штырь», «Пузырь», «Штырь», «Пузырь», «Штырь», «Пузырь»...
***
Окольной тропой Шуша с Кержаком вышли к погребку. В пригорке торчал бревенчатый конёк врытого зимнего погреба, поверху заросшего дикими деревцами и густым кустарником. Пяток деревянных ступенек спускают вниз к покосившемуся притвору, за которым такая темь, что и с горящей спичкой не рассмотреть. Понятно, притвор не трогали много лет.
— Кержак, тебе воровать не боязно?
— Своё не воруют, но поджилки трясутся – не унять... Ещё эта история батина в голове вертится. Смешит и подначивает на отступную: вот как поймают, думаю, засудят и прозвище дадут обидное... Смешно же?
— Смех гонит страх, тятя учал... А я боюсь, не явились бы сейчас Рябые?
Шуша спустился к притвору первым, подёргал дощечки, пнул обкладку – только осыпалась пыль. Осмотрелся вокруг:
— Коли есть ныча у Рябых, а не здесь она приспособлена. Пропали наши шобоны, Кержак... валить отседа надо-ть...
Шуша вылез наверх, его остановил Кержак:
— Обожди, дай и я спущусь... А ты походи вокруг...
Шуша полез в обход по кустам. Спускаясь, Кержак почуял под ногой, как средняя ступенька подалась вперёд. Подёргал – доска качнулась. Потянул, увидел под ступенькой мешковину, под ней лежал дорожный сундучок-подголовок.
— Шуша, я что-то нашёл. Спускайся-ка сюда.
Шуша вышел к коньку погреба:
— Ух ты, глазастый. Подавай... тут вскроем...
Сундучок оказался незапертым. Откинув крышку, пацаны выпучили глаза и тут же обрадовались. Поверх котомки с новёхонькими бордово-красными сапожками Шуши лежали начищенные ваксой чёботы Кержака. Доставая вещи, ребята раскопали набор бритвенной утвари, хромированные слесарные инструменты в кожаном кляссере, тут же были молоток и клещи, запакованные весовые гирьки и запчасти иных механизмов. На полочке лежали в мешочке карманные вроде как золотые часы на золочёной же цепке, курительная трубка, серебряный портсигар, блестящий водопроводный кран и прочая мелочь.
В груде вещиц была раскопана жестяная банка от конфет. Вскрыв конфетницу, друзья удивлённо переглянулись, а Шуша аж присвистнул – внутри лежали денежные купюры разного достоинства: трёх... и пятирублёвки, червонцы, трёхчервонцы...
— Тут и мотоциклетку купить можно? — изумился Шуша, заслюнявил пальцы и взялся пересчитывать деньги.
Кержак, глядя на друга, выдержал паузу:
— Мотоциклет иметь хорошо, но решай, друг мой Шуша: берём только своё и отделаемся, может, что и малым, а заберём всё – тогда нас найдут и точно уши оторвут?..
— Не хотелось бы... без ушей-то?.. — прогунявил Шуша.
— И с кличкой по примеру Рублёвы или даже Старублёвы Уши, — пошутил Кержак, и мальчишки рассмеялись.
***
К пустырю в ложбинке Шуша и Кержак подошли налегке. А там было уже немало ребятни. Лаптари гоняли чижа, девчонки суетились в своих играх. Всё те же картёжники посиживали на прежнем месте, возле них догорал костерок.
— Кержак, ты спокойный, как не было ничего?.. Такое дело нужное сделали...
— Всё позади, но покоя тоже нет...
— Как так? А меня дрожка настигла..., — удивился Шуша.
— Чёботы вернули, а родичам как рассказать? То наговорили, что украли, а то вот они целёхонькие?
— Скумекаем, коли спросят. Дрожь поскорше бы унять да забыться... Бежим чижа гонять?
— Ты же сало отыграть хотел? — усмехнувшись, притормозил Кержак.
— Придёт Плюха, будет отыгрыш. Мяч имеется только у скрипача. Футбол у нас случается по выходным, когда ему послабление от пиликаний дают.
— На неделе запретка? — удивляется Кержак.
— Чай да... Всё зубрит што-то да смычком пиликает...
— Привезут пожитки со слободы, будет и у нас свой мяч! Хороший – кожаный! — гордо сообщил Кержак.
— Эвон нужная пожитка... Догоняй..., — крикнул Шуша и ребята побежали вниз.
***
В прихожую новой жилплощади Кержаевых вошли дочь, следом мать и отец. Не глядя под ноги, Вера шмыгнула в большую комнату. Отец включил лампу, хотел тоже пройти в зал, но жена остановила на пороге. Кивнула на одинокие боты сына:
— Ты глянь, Саня... Шунькины боты появились.
— Отыграл что ли?.. Вчера отыгрышем как бы грозился?
— Он же выиграл – так хвастал?
— Ах, да, не состыкуется... Пойду-ка я, переоденусь и поупражняюсь на спину...
Отец вошёл в необжитую комнату. Кожаная тахта с высокой спинкой, всполочка с зеркалом и шкафчиками по углам. На тахте чемодан, на спинке тахты на плечиках школьные формы Веры и Шуньки. Добротный шкаф, круглый массивный стол по центру, комодик, жардиньерка – всё расставлено по своим местам. Занавесей, салфеток, скатёрок и прочего домашнего уюта пока не было. Зато витал тот запах, который дурманит каждого новосёла, пусть и от старого жилья.
— Ве;рушка, прибери вещи в вашу с Шуней комнату.
— Мама, а что у нас будет в дальней комнате? — снимая со спинки тахты платье с белым передником, спросила Вера.
— Наша с отцом спальная комната, и под кабинет хотим поставить отгородку. Должность, говорит, такая, что работы и на дом хватит...
— Как домашнее задание в школе?
— Похоже, дочь, — поддержал отец, приседая у комода.
— Как твоя спина? — обратилась к мужу Зинаида.
— После того как милейшая Рогнеда Францевна разработала комплекс упражнений и растяжек, чувствую себя легше и легше. Насидишься на работе, настоишься долго как сегодня на площади – даёт знать, а потянешь суставчики, покрутишь плечи, подвигаешься по её мето;дам – болей как не было...
— Как теперь без неё? На слободку нашу в клинику далеко добираться – не находишься?
— Решим... Да и телефон обещан... Буду телефонировать...
— У нас дома будет телефон? — переспросила Вера.
— Будет... Карту к стене поможешь пришпилить? — распрямившись, обратился к дочери отец. Достал из-за шифоньера длинный рулон, начал раскатывать.
— Огроменная..., — увидев развёрнутое полотнище, удивилась Вера.
***
Не прошла неделя, Кержак и Шуша шли из школы знакомой нам улицей. На той же скамье сидел Бузатый и как обычно чадил папиросу.
— Шуша, а давай-ка ворота поставим на нашей площадке? — предложил Кержак.
— Неплохо бы... Но из чего их делать-то?
— Неужели жердей не найдём? Лишь бы заняться...
— Вторым днём спускались мы с тятей на Слуду за опокой... Видел, стройки там почти до Ромодановского. Можно туда сходить и пошарить? Аль в Лапшихе прясла отдерём?
— Опять к воровству подбиваешь, неспокойная душа?
— Прошлый раз своё иксприировали, воровством не считается... Твои же слова? — напомнил Шуша.
— Поймают за воровством жердей, несдобровать будет...
— А што тады о воротах мечтать?
— У бати спрошу... может, подскажет дельную мысль?.. — задумался Кержак.
К лабазу подкатила подвода, нагруженная тюками и разними мешками. За удилами мужик в «купеческом» жилете на старый манер, прикрикивает Бузатому:
— Серпуха, примай товар, разну сыпь!
— Что сегодня? — хрипло пробасил подсобник.
— Соли три пуда, в мешках мука, чечевица, пшено и прочие крупы.
— Немного-ть зараз...
— Что удалось выбить на продснабе, тем довольствуемся. Многое в Поволжье нонче гонют, запросы от лавошника мелкого срезают... Бога в них нет...
— Ясно-ть... кой Бог?.. Церкви порушили, молитвословцев гоняют да обсмеивают... Господь отвернулся и урожай отнял...
— Может быть... может быть... наказание господне...
Между Бузатым и подводой проходят Кержак в своих ботах и Шуша в новых кожаных сапогах тёмно-бардового цвета. От арки через дом из приоткрытой дверки следил за пацанами Рябой. Двое его братьев прислонились к дереву за аркой, курили папироски, на пальцы пускали дымовые кольца.
— Ануй, шпана, осторонись... Видо;-ть, под спудом иду? — пробасил Бузатый, водрузив мешок на плечо. Шуша ускорился, пробежал вперёд, Кержак остановился. Пока Кержак пропускал Серпуху, Шуша поравнялся с аркой. Улучшив момент, троица братьев Рябых выскочила в улицу и прижала его стене.
— Это вы наш заклад трепали? — надавил предплечьем в шею Шуши и замахнулся Рябой. Другие два брата придержали Шушу за руки. Шушу взяла дрожь, челюсть онемела, ответить парень не мог. Увидев бучу, Кержак изловчился, прошмыгнул мимо Бузатого и с разбега наскочил на спину Рябого. Обхватил руками шею и, что было сил, рванул назад, крича:
— Не тронь парня, своё брали! Ваше нам без надобности...
Кержак повалил обидчика на землю, но тот ловко извернулся и соперники сцепились в борьбе и перекатах. Остальные, наблюдая бучу, замерли возле стены, не вписываясь в драку.
— Ануй... бежи, покуда ноги не открутил! — раздался бас Бузатого. Серпуха подошёл, подхватил драчунов за шкирки, без усилий поставил на ноги и растолкал в разные стороны. Бросив Шушу, братья Рябого отбежали. Их нагнал Рябой, обернулся на отдалившихся противников и пригрозил кулаком:
— Наше не брали – правда! Иначе головы вам не сносить.
Братья спешно ушли, не оборачиваясь. Трясущейся рукой Шуша пожал руку друга:
— Отчаянный ты... А я пужаюсь Рябых до онемения...
— Волка бояться – в лес не ходить! Я тоже крепко оробел, когда почуял, что силёнок маловато. Пересиливал меня Рябой... Не вступись Бузатый, надрали бы нам...
Друзья посмотрели друг на друга, засмеялись, отряхнули штаны и двинулись дальше. Пройдя немного в полном безмолвии, Шуша остановил Кержака:
— Думаю в кружок любителей бокса пойти? При школе за острогом набирают ребят, в одиночку пойти не ловчит...
***
Последний месяц весны улетел для семейства Кержаевых быстро. Учились, трудились, обустраивали жилище с помощью присланных краевыми властями артельщиков. Александр Милентиевич приступил к своим обязанностям на службе, свыкся с нормированной восьмичасовкой, сейчас поднимался по лестнице здания управы, будучи неожиданно вызванным к начальнику. На днях они с Полежаевым очерчивали фронт задач на летний сезон, определили список подрядных планировщиков и регламент докладов о ходе выполнения работ... И неожиданно телефонный звонок и настойчивая просьба голосом секретарши Елизаветы немедленно прибыть к руководству.
Шёл Александр Милентиевич к начальству, в руке кожаный портфель, Кержаев постоянно боялся его забыть, в голове крутился немой вопрос: «И почто такая спешка?»
Поднявшись на этаж, Кержаев столкнулся с Настасьей:
— Вот так встреча! Здравствуй, Настёна! Поспешаешь куда, бежишь, в ноги не смотришь?
— Здравствуйте, Сан Милыч... Бегу... к начупре...
— Какой такой начупре?
— Между нами: начальник крайуправы землеведения, — прикрыла губки ладошкой Настасья.
— К Полежаеву? Вот и мне телефон повелел прибыть...
— Телефон вам велел? — улыбнулась завхоз и пристроилась под руку, — Идёмте вместе... Как обустроились?
— Обустраиваем. Мебель предоставили добротную, жена довольна. А вот современный кабинетный стол жуть неудобен, хочу отказать... Пришлось свой видавший виды секретер и бюро со старой квартиры перевозить... Но вышло к лучшему...
— Дело хозяйское, ненужное заберём. Ремонт закончили?
— Обещали в четыре недели, управились за три... Бригада артельщиков скорая на руку. Мои девчонки не нарадуются...
— Поздравляю... будут потребности – обращайтесь...
Александр Милентиевич и Настасья вошли к секретарю. Елизавета Петровна строчила на машинке, не поднимая глаз на вошедших. На подоконниках появилось по одному горшочному цветку – заметил Кержаев, и на правах старшего обратился к секретарше первым:
— Лизавета Петровна, мы к Колай Иванычу...
— Да, товарищ Кержаев, вас уже заждались..., — вскинула голову секретарша, — И ты, Настасья, заходи, не топчись тут...
Кержаев и Настасья вошли в кабинет Полежаева. За столом сидели начальник и трое мужчин. По одному краю незнакомый человек военной выправки в тёмно-синей гимнастёрке, на воротнике петлицы крапового сукна в малиновой окантовке, какие носили уполномоченные ОГПУ. На петлицах звезда, по три прямоугольника. Защитного полевого цвета фуражка со звездой. На коленях тощенький портфель. Напротив уполномоченного притихли двое в гражданских одёжках. Кержаев их знал – это были ведущие инженера из плановых отделов.
— Колай Иваныч, вызывали? — начал Кержаев.
— Сан Милыч, здравствуй. Проходи, дорого;й, садись...
Движением руки Полежаев показал Кержаеву сесть к столу, и пока тот выбирал место, взял со стола пару отпечатанных листов и протянул Настасье:
— Настасья, ознакомься... приказ на службу... Требования будут списком, Лизавета Петровна уже печатает. Дождись и...
— Поняла, Колай Иваныч. Одна нога тут, вторая в дверь.
— Работа поставлена? — иронично заметил Кержаев.
— Вот-вот..., — согласился Полежаев.
Настасья подошла, взяла листы и вышла.
— Здравствуйте, товарищи! — Кержаев подсел к столу и всех сотрудников поочерёдно поприветствовал рукопожатием. Уполномоченный тактично кивнул в ответ.
— Итак, все в сборе... Товарищи..., — обратился начальник к подчинённым, — Командующий округом просит помощи в организационных мероприятиях по подбору места и разработке проектной документации для устройства секретного аэродрома в ближнем доступе города Котельнич. Совместная работа одобрена наркоматом – письмо получено. Для детализации и курирования проекта к нам прибыл уполномоченный отделения особого отдела штаба округа товарищ Головач.
Уполномоченный встал, уважительно кивнул как старорежимный офицер и достал из портфеля толстую папку:
— Товарищи, моё имя Мирон Ионыч, называть прошу товарищ Головач... Всё, что вы узнаете, и последующие наработки будут носить гриф особой секретности. Проекту присвоено кодовое название «Гидроторф сто тридцать один».
***
Пасмурно. Собралась гроза, нависает туча, крапает дождь. Футбольная поляна в ложбине пуста. Стоят самодельные ворота. Штанги без подпорок, перекладины на воротах вынесены за раму, на одном выносе мокнет кем-то забытый пиджак. Верхом ложбины быстрым шагом идут Шуша с боксёрскими перчатками на груди и Кержак с сумой на перевязи через грудь.
— Ловок у тея встречный удар и атакующая двойка с выпадом... Мне бы так суметь..., — хвалит Шуша и боксёрским выпадом в два шага вперёд атакует воображаемого соперника.
— И у тебя получится, тренироваться больше надо...
— Чай и так не спускаю тренировки-те...
— У каждого, Шуша, свои расположенности. Кому тяжело, кому быстро даётся... Знай одно, как батя учит: коли начал – не отступай, и бейся, пока не порадует результат.
— Бросишь сумку, выйдешь на наше место?
— Какое, выйдешь? — удивился Кержак, — Дождик бусит и к сочинению готовиться надо... У тебя есть словари?
— Кой-то есть... в начале года матка выменяла, ни разу не открыл. Как он поможет сочинению? Там же сочинять надо-ть?
— Посиди, полистай для интереса. Слова новые узнаешь... А словарный запас мыслями водит и воображение расширяет... И оценку любого сочинения повышает...
— Мне и трояк... за милу душу...
— Не в трояках дело. Больше знаний – шире кругозор. Ты же не всю свою жизнь будешь мячи гонять да удары отрабатывать для отпора всяким Рябым?
— Усердный ты к учёбе, а кем думаешь стать? — ушёл от неудобной темы Шуша.
— Топографом, геодезистом или в этом направлении...
— Эвон на твою голову науки... Тятя ругает, что я в школе есть дурак, что без школы дурак... В фабрично-заводское училище намеряет отдать в подручники...
— Шуша, ты спичечным коробком на уроках играешься, а надо учителей слушать. Историк вон... как умно говорит?
— Што говорит? — удивляется Шуша.
— Нашему поколению новые знания нужны... Кому как не нам страну, новую жизнь выстраивать?..
— Это занятие по мне... Не хочу на фабрику, хочу каменны дома людям строить...
***
Квартира Кержаевых приведена в порядок. Чистота, белёный потолок, новая люстра с абажуром. Орнаментные светлые обои, скатёрки, салфетки, занавески. По радио играют кантаты 20-х годов. В подносе на комоде небогатый чайный сервиз. Зинаида привычно сервирует стол в зальной комнате. В глубокую тарелку вывалена банка рыбных консервов. Вилки-ложки, порезанный каравай хлеба, в центре свободное место.
К входной двери подошёл Кержаев-старший. В руках металлический ящик герметичного исполнения, к стене прислоняет массивную деревянную треногу. В дверь встроен механический звонок с надписью «прошу повернуть». Верушка с первого взгляда назвала его «прошка», все приняли.
Вполоборота туда-сюда Кержаев торкнул рычажок звонка, внутри позванивает колокол устройства.
— Вера, прошка тренькает. Отцу открой? — просит мать.
Вера открыла, за дверьми устало попыхивал отец. Дочь взяла штатив, помогает занести в прихожую:
— Что это, папа?
— Тренога для геодезического прибора из этого ящика, позже откроем и всё покажу.
— Шуня, отложи книгу. Отец пришёл, помоги, и ужинать будем, — обратилась Зинаида к сыну, лежащему на тахте.
— Ща, мам, — неохотно ответил сын, листая страницу.
— Шунька, я с аппаратурой, отнеси в кабинет, — крикнул из прихожей отец.
Заинтересовавшись и повинуясь окрику отца, Шуня бросил словарь на всполок тахты и вышел в прихожую. Взял ящик, ловко прихватил в подмышку треногу, понёс в кабинет. Вера пристроилась и озорно вышагивает следом, держась за штатив.
Мать проводила их улыбкой:
— Вовремя ты, Саша. Я думала завал у вас рабочий, позже будешь. Готова картофель в мундире подать, чистить не стала, чтобы не остыл... можешь сразу к столу садиться.
— Дай пару минут, Зиночка. Лицо и руки сполосну, — не входя в комнату, ответил муж и закрылся в ванной комнате.
— Шуня, Ве;рушка, не задерживайтесь, идите к столу..., — крикнула в комнаты мать.
Прискакала Вера, за ней вышел Шуня, сели за стол.
— К столу... да через ванную..., — строго напомнила мать.
Вытирая лицо полотенцем, из ванной вышел отец:
— В мундире, говоришь? Откуда у нас картофель... в мае?
— Представляешь – оказия вышла! Рынок пуст как в девятнадцатом... Помнишь, с мезги на квас перебивались? Ты без дохода, Шуньке годик, только на ноги вставал..., — Зинаида принесла кастрюлю, поставила на доску в центре стола.
— Помню-помню... голодные были времена...
— У Матроны Бузовой, что на Средном торгует, молоко да брынзу часто беру, а тут посекретничали душевно, я и допыталась овощей прикупить. Заказала домой доставить завтра.
— Правильно сделала... Запастись не мешало бы...
— Прозапас, а ещё последний экзамен у Шуни. По случаю хотела праздничный ужин организовать, а Серпион соизволил и уже к обеду принёс...
— Серпион... это амбал Серпуха с продуктового лабаза? — уточнил отец.
— Он, тягомотный... Сын Матронин... Капёр сушёный, ещё кое-чего принёс, свеклу;, картофель, и главное...
Зинаида отошла на кухню. Из ванной к столу вышли дети, расселись. Зинаида вышла из кухни с глубокой салатницей:
— Груздочки малосольные из погреба! Матрона жбанчик солёных грибочков из кадушки почерпнула...
— Такое яство нами приветствуется, — обрадовался отец и взялся обдирать кожуру с клубня. Зинаида порезала луковицу, подлила постным маслом:
— Грибочки мякше с маслицем. Кому что, выбирайте сами и угощайтесь... К чаю будут сласти...
— Ура-а..., — обрадовалась Вера.
— Ой... забыл, — Шунька убежал в комнату. Через минуту вышел с кульком конфет и сахарным петушком на палочке, — Ве;рушка... это тебе... с окончанием первого класса...
— Ура-а..., — снова обрадовалась Вера и обняла брата.
— Отложи до чая... аппетит собьёшь..., — попросила мать.
— Батя, а в ящике теодолит? — спросил Шуня.
— Новейший... Из партии вновь разработанных московских на апробацию. Полигонометрию изучай, завтра выйдем на овраг, покажу практикой методику расчёта триангуляции данных реперов и расстановку марок...
— А мне марки покажешь? — встряла Вера, мучавшаяся с кожурой.
— И тебе будут, — улыбнулся глава семьи, дочистил клубень и положил в тарелку дочери, — Кушай, Ве;рушка...
— Водой обдала, а шкурка почему-то туго сходит?
— Прошлогодняя, хоть погребного хранения, — успокоил жену глава семьи, — У меня известие, достойное вашего внимания... Через месяц... ранее ли... предстоит мне командировочный выезд в город Котельнич. Поставлена задача на разметку участка для нового предприятия торфодобычи.
— Когда же это замов краевого начальника землеведения на такие работы приглашали? — удивилась Зинаида, — Сколько торфяников по краю? На каждый выезжать будешь?..
— Не ворчи, Зина... Меня не как управделами, а как специалиста-практика пригласили. Геодезия сложнейшая. Рассчитываю недели за четыре, а то и побыстрее управиться. Не успеете с Ве;рушкой соскучиться по нам...
— Вот ведь оказия... И по кому же это по вам? — забеспокоилась мать, отец продолжил:
— Сына хочу пригласить. Шуня, составишь компанию? Не всё по книжке постигать, а коли представился случай, попрактикуешь работу с приборами на земле?..
— От такого разве отказываются, бать?..
***
Дорога предстояла долгая, Шуньке такая поездка выпала первый раз. В те годы от Нижнего Новгорода на левый берег Волги можно было перебраться на пригородном речном трамвайчике, с царских времён называемом нижегородцами «фильянчиком», коверкающими названия судов «Финляндского общества лёгкого пароходства». На противоположном берегу уже многие годы существовало железнодорожное сообщение между станцией «Моховые горы» на Боровской слободке и города Котельнича.
Отец и сын Кержаевы стояли перед сходнями дебаркадера в ожидании парохода. Одетые по-летнему, у отца висел на руке пиджак. Сын сидел на большом чемодане, вещевой мешок держал на плече. Рядом баул меньше, на коленях герметичный ящик с теодолитом. Среди ждущих трамвайчика пассажиров крутились мальчуганы едва ли отроческих лет. Подошло судёнышко, люди с берега ступили на сходни, оставляя место прохода прибывшим, собрали очередь.
— Бать, фильянчик швартуется, — беспокоится Кержаев-младший, — Идём уже, а то отчалит без нас?
— Ждём, Шуня... Попутчик нам с тобою будет...
— Какой попутчик? Ты ничего не говорил... Из ваших?
— Обязали дождаться. Попутчик из военных, но к нашему делу полномочно приставлен... Дорога с ним спокойнее будет...
С парохода подали сходни, прибывшие потекли на берег. Очередь отъезжающих оживилась движением навстречу. Контролёрша берёт монеты с одних, проверяет проездные квитки у других. Отец Кержаев спокоен, стоит, не торопится. Шунька нервничает, внимание его привлекает контролёрша, которая вдруг заполошно вскрикивает, хватает швабру и охаживает ею небольшого паренька, и подгоняет под зад грязным мопом...
— А ну, тикай отседа, прохиндей... Ишь... коммерсант выискался! Вот тебе шваброй по наглой заднице...
Гоняя пацана, контролёрша поравнялась с Кержаевыми:
— А вы чай чего мух считаете? Посадке конец идёт – али не видите? Следующий рейс через три часа...
— Видимо пропустим, уж не взыщите. Нам велено попутчика дождаться..., — ответил старший, — За что вы парнишку?
— Представляете, что эти прохиндеи удумали?..
Контролёрша воткнула моп в береговые сходни и приняла вольную позу, как статуя девушки с веслом, стоявшая возле Георгиевской башни Нижегородского кремля. Беготня привела женщину к нервному возбуждению, нужна была отдушина, а каждой бабе для успокоения души дай только выговориться и перемыть кому-нибудь кости.
— …С началом навигации пришло уведомление пароходства: пассажиров с детьми до десяти лет переправлять бесплатно. Так эти коммерсанты подговаривают пассажиров и катаются в половину стоимости проезда. Это мошенство получается? Какие убытки пароходству останутся?.. Кто возместит?..
Отец с сыном переглянулись, улыбнулись, но в разговоры не вступили. Поняв, что спорить и поддакнуть ей некому, контролёрша приняла швабру на плечо, как бравый часовой винтовку, высмотрела знакомицу, которой наверняка получиться излить душу, и заковыляла в направлении плавучей пристани.
Движение по сходням закончилось, фильянчик подобрал трап и благополучно отчалил. Кержаевы остались на берегу в полном одиночестве. В эту же минуту на набережную вырулил грузовик. В кузове сидели два мужика, выправки наповид военной. С подножки кабины спрыгнул Мирон Головач в форменной гимнастёрке без видных знаков различия, на предплечье тужурка, на кожаном ремне кобура. Шунька сразу вцепился в неё глазами. Головач подошёл к Кержаевым:
— Заждались, Сан Милыч? Вот и мы прибыли...
— Так мы вас ожидаем, стало быть? Сказали, из военных, а имён не называли... Терь куковать с вами три часа придётся...
— Обстоятельства сложились так, пришлось согласиться на транспортировку груза. На Бор пойдём на портовом буксире, должен подойти... Товарищи с пароходства уверили...
Головач успокоил попутчиков и, пожимая руку Кержаеву-отцу, кивком обратил внимание к юноше. Александр Милентиевич понял знак уполномоченного и упредил вопросы:
— Сын Александр... Главный помощник на первых порах, пока ведётся планировочная стадия подготовки. Потом решим, если буду нужнен до окончания работ, сына отправлю домой...
— Не положено, вообще-то..., — Головач подошёл ближе к уважительно привставшему Шуньке, подал руку, — Меня зовут товарищ Головач! Глухие леса не пугают, Сан Саныч?
— Я даже топких болот не боюсь..., — нашёлся парень.
— Находчив на скорый ответ... это приветствуется...
К дебаркадеру подошла транспортная калоша, сбросили сходни. По команде Головача, мужики перетащили на дебаркадер длинные ящики защитного цвета с замазанными надписями. Мужики переговаривались мало, соблюдая субординацию, и всегда оставались при ящиках, исполняя наказ караулить.
— Товарищ Головач, груз до места назначения останется при нас? — спросил Кержаев.
— Товарищи проводят нас до Моховых, ящики погрузят в багажный, по прибытии тоже будет кому встретить. Ненужные в дороге вещи можете сложить при ящиках в багажном вагоне... Ну, а наши места зафрахтованы в общем...
— Теодолит не сдам, побьют по незнанию... — озаботился Кержаев-старший, — С пристани до станции как доберёмся?
— Машина будет ждать... Как куратор и на данном этапе сопровождающий груза, я обязан всё доставить в полной сохранности. Вас в том числе... Почуете неудобства – не молчите...
— Товарищ Головач, что вы лесом меня пугали? Предстоит в лесах пожить? — поинтересовался Кержаев-младший.
— Сан Саныч, отец за тебя ручается, и мне нужна уверенность. Наблюдаю в тебе острый ум, смелый, не дерзкий язык, честный взгляд – меня это удовлетворило. На постой встанете в избе на ближней деревеньке... А леса там столь обширные, по рассказам местных насельников, что и сказками не опишешь...
***
Разгрузка, доставка и погрузка в багажный вагон прошли быстро и, как отметил Головач – без сучка, без задоринки.
Нашим героям предстал деревянный вагон дореволюционной отделки, отсеки на четыре лежака были полны людей. Головач и Кержаевы разместились по лавке в отсеке посредине вагона. Напротив притиснулись тётки с котомками, скромный невеликого роста мужичок с пустой корзинкой подсел с краю. Верхние лежаки заставлены тощими пустыми туесками, чемоданами и иными вязанками и баулами.
Паровоз зашипел паром, напугал зевак гудком. За окном проплыл конечный полустанок с надписью «МОХОВЫЕ ГОРЫ». Едва начали отъезжать, по вагону покатилась волна гомона и оживления, потянуло пряным дымом самосада, стало душно.
Отсек с нашими героями не отличался от остального народа с ярко выраженным нижегородским оканьем:
— Нет торговли ноне, — выдохнула тётка, увлекая окружающих в разговор. Придвинула ногой корзинку, внутри которой лежал узелок с выпечкой. Распотрошив поклажу, предложила пироги соседям. Старшие отказались, тётка не унялась и сунула пирожок Сан Санычу, — Кушай, молодо;к... не обрезгуй...
Сан Саныч поблагодарил и принялся жевать.
— Скудна, скудна торговля стала. Раньше вон как было, что не продашь, скупщику несёшь. Задёша, а с дневной маржой чай всё одно не в убытке останешься? — поддержала вторая, лузгавшая белые тыквенные семечки, — Семок надо-ть кому? Тебешные, печёные...
— Сейчас, девоньки, потребкооперация подмога..., — протянул руку мужик, — Четыре корзины с ложкой да посудой из липовой щепы сдал под зараз... Раньше сидел бы дня три, конца сбыту не увидел... Или тычнику отдал бы задарма...
— Чай научи... куда пойти и што сказать, мил человек? — тётка отсыпала ему пригоршню заедок.
— На базаре Боровской слободки, во бывшем купеческом ряду устроена контора, потребительска кооперация называется. Артельный, ремесленный приём, человека на ягоду и прочий сбор поставили. Можно узнать на товар, кой в прикупке, сговориться на день и штучность. Деньгу сразу на руки дают...
— Ай ба, на-кать вам, и как же прознать-то измудрился?
— Научили добры люди, а я вас научаю... Кустарно изделие по предмету ценют, большу объёму и железну ковань на склад велят свозить, — продолжал мужик, закидывая заедки в рот, шелуху сплёвывая в кулак и складывая в карман.
— Мать честна, богородица лесна... хоросве;нно как! Эвдак удобства вполонь? — восклицает тётка с семечками.
— Кованью сопчински и графински, и на Красна Рамени больше заняты. Весовы да масляны заводишки имеют со старых времён. Люди де;нюжно, поди, живут? А у нас на Семёнове что – лесной сбор, лыковая дрань, щепа да посуда цветная – это всё мелкая монета? — веет пессимизмом тётка с пирогом.
— Не сиди без дела, будешь при товаре, а на товар купец отыщется, и прибыток добудется..., — отмёл мужик.
— А вы, милы люди, по службе путь держите? Путствуете далёко, коротенько ли? Шобона при вас как до сарайки вышли? — перевела разговор первая тётка, глядя на кобуру Головача.
— Нам до конечной..., — прикрыв кобуру, за всех ответил Головач, — Шобона не требуется много, завтра на месте будем.
— Далече, верно? — откинувшись, залепетала вторая, — А я дальше;е Светлояра-озера и Красных Баков не езживала...
Кержаев-младший слушал разговоры, смотрел в окно, за окном скользил нескончаемый лес. Поезд ускорялся, останавливался, большим временем шёл неспешно. Старшего Кержаева дорога сморила, уснул, Головача тоже прихватила дрёма.
На станции СЕМЁНОВ из вагона сошло много народа. Хлебосольная тётка тоже поднялась, торопливо собрала пожитки, как опомнившись, обернулась и подала Сан Санычу узелок:
— Возьми, милок, а то жамкаешь как щабу;нька. Вам ешшо долищу сопутствовать, а мне сопешиться в самый раз...
— Спасибо, тёть... мы запаслись..., — замялся Сан Саныч.
— Бог спасёт, бери не чурайся..., — тётка насильно сунула Сан Санычу узелок в руки и пошла на выход.
В отсеке остались трое. Головач очнулся, вскочил как по тревоге. Огляделся, растолкал Кержаева. Шуньке велел залезать на верхний лежак, взрослые растянулись на нижних.
— Сан Саныч, спать хочешь? — приподнялся Головач.
— Нет... и пока не тянет... надо что-нето?
— Раз не спится, следи за вещами, в оказию бей тревожный набат..., — Головач снова откинулся, натянул на глаза фуражку. Сан Саныч достал книжку и погрузился в чтение.
***
Уткнувшись в книжку, Сан Саныч пропал во времени. В проходе замерцали плафоны, старшие мирно сопели, изредка всхрапывая. Поезд остановился, за окном на прекрасно срубленном вокзальном тереме блеснула табличка КЕРЖЕНЕЦ. Под остановку поезда зажглись фонари, осветив вытоптанный перрон и вокзал из искусного сруба шестистенка.
Народ из соседних отсеков сменился вошедшими. В купейный отсек наших героев никто не подсел. Поезд тронулся, Сан Саныч закрыл книгу, достал из вещмешка ржаную ковригу и колёсико коммерческой красной колбасы. Отломил закусить. Проснулся отец, увидел припасения сына, присел и потянулся:
— Обожди, Шуня, не всухомятку. Пойду пройду по вагонам, кипяточка или даже чаю может добуду?
— Кипяточек с меня, а чаёк сами заварим..., — встрял Головач, очнувшийся от шушуканий Кержаевых, — В следующем вагоне туалетная комната есть и кандея у начальника поезда... Найду, на чём воды согреть?..
Головач присел пару раз на корточки с вытянутыми вперёд руками. Размял ноги и ушёл, прихватив котомку. Кержаев-младший спрыгнул с лежака, отец простелил столик газеткой, достал банку тушёной говядины, нож и ковригу. Сын развязал тёткин узелок:
— Бать, оставь коврижку на потом... Тут пирожки в узелке, яйца и пара луковиц...
— Хлеб и так не пропадёт, хотел к тушёнке. Узелок тебе тётка оставила, добрая душа?..
— Она... Тут ещё копотного сала шмат, пирогов каждому...
— Пирожки так пирожки... Да и салу с коврижкой ход дадим... Пойдёшь по нужде? — предложил отец сыну.
— Иди, бать... мне пока терпится... Посижу, посторожу...
Кержаев-старший ушёл. Припасы Сан Саныч прикрыл материей, в ожидании взрослых забился в тёмный угол к окну.
Спустя недолгие минуты мимо отсека прошёл хулиганских манер крепыш в потёртой одёжке и узкой кепке. Ростом пониже Сан Саныча. За ним рыжеватый мужик повыше, который вдруг задержался у отсека, осмотрел скарб на верхних лежанках, потянул руку к чемодану. Встретив взглядом Сан Саныча, блеснувшего в темноте угла глазами, рыжий одёрнул руку, цыкнул и пошёл дальше, что-то крутя в руке и насвистывая.
— Неприятные типы, — пробормотал под нос Сан Саныч.
После появления в вагоне тех неприятных манер типов в душу Сан Саныча вселилась тревога. Возьмёт книжку, откроет, отложит. Выйдет в проход, посмотрит в направлении, куда ушли отец с Головачом, вернётся. Снова за книжку, снова отложит. Увидел в соседнем отсеке тётку без ручной поклажи:
— Тёть, приглядите тут за нашим? Батю встречу...
— Да на тебе лица нет... Что стряслось?
— Сам не пойму... Беспокойно что-то...
— Иди-иди, успокой душу... Пригляжу...
Сан Саныч двинулся навстречу судьбе. Прошёл на тамбур вагона, толкнул дверь соседнего. Дверь поддалась наполовину, но щели хватало проскользнуть. В соседнем тамбуре Сан Саныч остолбенел: на полу распластался грузный человек, верхом на нём сидел крепыш, шарил по его карманам. Рыжий придержал двери от появления ненужных свидетелей. Одна уличная дверь тамбура была распахнута настежь, в проёме мелькала придорожная растительность.
Сан Саныч вернулся в чувства после окрика длинного:
— А ну... пшёл вон... шпана...
Крепыш подскочил на ноги, развернулся и почти нос в нос уткнулся в пацана. Сан Саныч вмиг нашёл в себе прыткость провести натренированный выпад двойным ударом. Крепышу досталось в челюсть. Отступая, тот запнулся об толстяка и полетел в дальний угол тамбура. Сан Саныч услышал, как сзади снова цыкнул длинный, и всем телом почувствовал, что был подхвачен за шкирку. С силой дёрнулся на отбой, но в сутолоке борьбы парень был вышвырнут из вагона...