Затемно в каморку станционного дежурного вошли Головач и Кержаев, Головач сходу направился к телефонному аппарату, представлявшему собой скошенную коробку с трубкой на рожках. Головач бесцеремонно присел на стол, снял трубку аппарата, обернулся к дежурному, замершему за столом, принимая вошедших за начальство, и молча наблюдавшему действо.
— Ни ручки нет, ни наборника – как связь держите?
— Здравствуйте..., — за обоих поздоровался Кержаев.
— А рычажком бы... по старинке, — смотритель подёрнул пальцем и приветственно кивнул Кержаеву, — Здравствуйте!
Головач постучал держателем трубки:
— Кто? Пятая, на связи уполномоченный особого отдела ОГПУ! Срочно линию в город Котельнич, номер шесть-девять-три. Жду звонка, — Головач повесил трубку, обернулся к Кержаеву, — Задал нам Сан Саныч задачу...
— Надо бы поиск незамедлительно организовать?
— Организуем, Сан Милыч. ГПУ, путевую милицию и осодмил подключим... Ты душу-то не тереби раньше времени...
— Как не теребить? Сын всё же? — вздохнул Кержаев.
Головач снова повернулся к дежурному:
— Товарищ... как ваша фамилия?
— Софронов.
— Товарищ Софронов, где тут отделение ГПУ?
— При лесохиме есть кабинет, на посёлке тока милиция...
Затренькал аппарат, Головач снял трубку:
— Да, затребовал... Викентий? Головач на проводе! У меня непредвиденная задержка, буду на сутки позже. На перегоне Керженец – Сухобезводное – Ветлужский пропал член группы, остаюсь до выяснения обстоятельств. Тебе мой наказ: срочно распорядись принять наш груз. Всё узнаешь через начальника поезда, он мною подробно инструктирован. Я в Ветлужском, убуду завтрашним поездом...
Головач повесил трубку, Кержаев стоял уже у двери:
— Мирон Ионыч, поторопимся...
— Торопиться некуда, Сан Милыч. В отделе, скорее всего, только оперативный дежурный, нам надо сразу к начальнику особого отдела заявиться. Товарищ Софронов, где можно найти начальника местного ГПУ?
— Комнату сымает в доме Шалтаевых. Выйдем на волю, укажу, куда направление держать. До полной темени успеете...
Вышли из здания, темнело, но улица проглядывалась пока хорошо. Головач Софронову:
— Фамилию-имя начальника знаешь?
— Не сталкивался, чтобы по батюшке величать. Он у нас с месяц, два ли. Фамилия Хорев. Ольга Шалтаева мне седьмая вода на киселе, с Николай Фёдорычем, мужем её знаюсь. Руководитель местной парт-ячейки. Вам второй поворот направо по улице, дом под номером шесть. Стучите в заулошное окно.
Головач с Кержаевым двинулись по улице, куда направил Софронов.
— Сан Милыч, как у тебя с крепью нервов? Новости могут поступать как хорошие, так и разные? Сердце не шалит?
— Понимаю, Мирон Ионыч. На сердце пока не пожалуюсь, а вот сознавать, что могло случиться, так дыхание щемит. Весь поезд осмотрел, дважды туда-сюда ходил... от Шуньки ни следа, ни оговорок от людей нет...
— Ты тоже душу раньше времени не рви... Давай решения принимать по результату?
— Страсть куда-то бежать хочется, искать, что-то делать, а куда? В ночь? Не луна, так и тебя почти не видно, а вдоль полотна пойти, даже с фонарями непроглядная темь...
— Не отчаивайся. Ночи сейчас вкороть, светает рано...
— Ночь для меня будет длинной..., — выдохнул Кержаев.
— Я вот что думаю... В тридцатом слушал курс лекций на квалификацию руксостава, так был среди нас товарищ с фамилией Хорев. Дружны были. А чем чёрт не шутит, вдруг оный?
— Спасибо тебе, Мирон Ионыч... Другой бы плюнул, хуже того наклепал, что от дел отлучили, а ты помощь оказываешь...
— Вот и шестёрка блеснула. Окна потушены, видимо спят уже хозяева...
Головач с Кержаевым подошли к добротной избе на фундаменте. Окна высокие, рукой еле достать. Головач дотянулся.
— Мирон Ионыч, в заулошное велено стучать? — напомнил Кержаев.
— Так постучал уж...
Скоро в глубине избы появился свет. Щёлкнула задвижка, открылась створка окна. Донёсся женский голос:
— Кто тут? Што вам надо на ночь глядя?
— Пожалуйста, передайте Хореву, Головач пожаловал...
— Ой, тенятники. В летнюю стучайте, а мы спим уже, — пробурчал женский голос, окно закрылось.
Со стороны крыльца донеслось клацанье внутреннего засова. Открылась дверь, на крыльцо вышел человек с керосиновой лампой в руке.
— Кто тут Головач? Мирон, ты ли это? Вот ведь, спешна оказия на ночь… умеешь стушевать...
— Да, я это, здравствуй, Анатолий..., — друзья обнялись.
— Мирон, дорогой, какие волки вас сюда загнали?
— С бедой пришли... в дом пустишь?
— Проходите, конечно, через сени задняя дверь моя...
— Знакомься, это Сан Милыч... Заместитель начальника управления краевого землеведения...
— Анатолий Николаич, — новые знакомые пожали руки...
***
Лето на Нижегородчине раз на раз не приходится, а чаще всё-таки жаркое. Ночи тёплые, бывает, что и в одной рубахе не мёрзнешь. Ранним утром неприметной тропой из леса вышел мужичок роста к среднему. В картузе, нахлобученном до самых глаз, лицо прикрыто густой русой бородой, чуть белёсой подо ртом. Одетый справно: штаны забраны в низкие кожаные сапоги, на теле тёмный шабур, под ним косоворотка с косым отворотом до груди, стоячий ворот оторочен расписной каймой. За спиной холщовый мешок. В руке высокий в плечо посошок с резным набалдашником в форме головы ушастого филина.
Путник остановился, огляделся по сторонам, как-то даже по-стариковски поохал. Вдоль железнодорожной насыпи, пересекавшей его стёжку, пролегал туман. Путник легко взобрался наверх, ещё раз осмотрелся в обе стороны и на опушке леса возле молодой осины заметил недвижимое мужское тело, лежащее в неестественной позе, одной щекою в землю. Путник спустился с насыпи, с опаской прямым ходом подошёл к телу:
— Охо-хох, аки так? С паровозу павши... али рукою лихою схлёстнут?
Путник поднял посохом руку паренька. Рука у ттогго вялая, с посошка спадает. Обошёл вокруг, подсел к голове, осмотрел, увидел небольшой застывший потёк крови из уха. Поднёс тыльную сторону кисти юнцу под нос, почуял дыхание.
— Ды;ша, посей живый, — обрадовался путник, прощупал голову найдёныша, — Челом осинку вдарил... Охо-хох... аки так, аки же так? Младо;к ишшо...
Бородач отставил посох, из мешка достал узелок с чем-то сыпучим. Повернул тело на спину, подложил узелок под затылок найдёныша и выровнял тело. Прощупал руки, ноги, шею, снова поднёс к носу ладонь:
— Не поломан... Ох, або не осинка, може и чело сберёг? — путник сел подле тела, в раздумьях посмотрел на набалдашник посоха, — Хохотун накличет вона рыкаря, али лютого, остави его тут? Волошок бы срубить надо-ть …
Посидев-подумав, бородач скинул шабур, повесил на сук, оставшись в рубахе, препоясанной широко плетёным кожаным ремнём. Справа на кожаке висела лестовка, слева топорик. Рубило топора вложено в добротно скроенный кожаный чехол.
Найдёныш судорожно вздёрнул веки, бородач склонился, ожидая, что юноша очнётся, но глаза его медленно закрылись.
— Тяжко? Стерпи, младок... Роса во травь легла, ладно-ть зоб омочить..., — бормотал бородач. Достал свёрнутый отрез ткани, разостлал по траве и поводил по ней взад-вперёд, пока ткань не намокла. Несколько капель росы, впитанных тканью, выжал юнцу на губы, и накрыл ею лоб до носа:
— Легше буде. Срублю волошок, тады и двинем к людям...
***
События на станции Ветлужская тем утром разворачивались своим чередом. Долгое время обсуждали какими силами вести поиски парня. Хорев понимал, происшествие с пропажей сына нарушало планы Головача, предложил не задерживаться. Сам, дескать, примет активное участие в подборах поисковых групп, а Мирона есть возможность отправить в Котельнич без задержек на биплане У-2 спецпочты Нижний Новгород – Вятка.
И вот уже к самолёту идут впереди лётчик с помощником, с отставанием Головач и Хорев.
— Вторая посадка в Котельниче, явишься без опоздания... почти..., — напутствует Хорев. Головач благодарит:
— Спасибо, Анатолий. Присмотри за Кержаевым, хоть не жалуется, но сын пропал... понимаешь... Похоже, дело обставляется так, что парня выбросили с поезда. Живого, мёртвого ли – неизвестно...
— За Кержаева не беспокойся, к себе подселю, если согласится, потеснюсь. Помогу, чем смогу, пока не внесём ясность. Шалтаев человек хваткий, уважаемый, идейный большевик. Если берётся организовать хоть какое дело, знай – не отступит! А когда будет результат, Кержаева отправлю, куда попросит...
— Будешь в Котельниче, ищи меня через Собкова – надеюсь, помнишь такого?.. Ближайшие месяцы я там безвылазно...
— Василий Тимофеевич в Котельниче? Договорились... С оказией найду..., — друзья обнялись и пожали руки.
Подошли к самолёту, Головач забрался на заднее сиденье. Лётчик подал ему шлём с очками и крикнул помощнику:
— Давай..., — помощник крутанул винт, мотор схватился, лётчик дал команду к началу разбега, — От винта!..
Головач с Хоревым отсалютовались «под козырёк», самолёт тронулся с места и по короткой траве заскользил на взлёт...
***
Возле станционной конторы собралось с дюжину человек. В милицейской и железнодорожной форме, в гражданской одежде. На приступке Шалтаев, рядом с ним Кержаев. Подошли ещё люди, последними подтянулись длинный и крепыш из поезда. Собравшиеся переговариваются, ищут причины внезапно объявленного сбора, прикуривая друг у друга папироски.
— Пошто сбор – известно?
— Какое там?.. Всем дорожникам и осодмильцам велено прибыть до станции.
— Шалтаев созывал, может, что-то серьёзное случилось?
Шалтаев осмотрел собравшихся и обратился к подошедшему старшему майору милиции:
— Ещё люди будут?
— Пока оповещённые. Кто ещё подойдёт, проинформируем по ходу дела... Начинайте, Николай Фёдорыч...
— Прошу всех внимания! — заголосил Шалтаев, — Товарищи, обращаюсь к вам за помощью... На перегоне Керженец – Сухобезводное – Ветлужский из поезда Моховые Горы – Котельнич бесследно пропал парень четырнадцати лет. Рост...
Шалтаев посмотрел на Кержаева, тот слышно уточнил:
— Метр семьдесят, русый, коротко стрижен... серая рубаха навыпуск... штаны... боты...
Шалтаев продолжил:
— ...Предлагаю разбиться на группы и начать обход вдоль железнодорожной насыпи. Две группы убудут на Керженец и Сухобезводное мотодрезиной..., — Шалтаев взглянул на железнодорожника, тот одобрительно кивнул, — Подключатся к тамошним поисковикам... О результатах телефонируем на пункт милиции и на станцию. Товарищ старший майор, командуйте...
Место занял милиционер, Шалтаев отвёл Кержаева:
— Сан Милыч, подите к смотрителю на телефон, как было оговорено. Дождитесь Хорева. Я с людьми убываю на поиск...
— Помню-помню, Николай Фёдорыч..., — согласился Сан Милыч.
***
Преступники, после того как вышвырнули парня, следом вывалили из вагона обворованного толстяка. Тот начал приходить в сознание, крепыш додумал, что тот даже в бессознании мог чуять или слышать борьбу в тамбуре. Судьба толстяка была предрешена.
Крепыша, у коего на губе зиял струп от свежего рассечения и припухлость, отозвал в сторонку длинный. Стоят, курят:
— Кыча, они того осмелыша чай ищут, что с поезда я вышвырнул?
— Акий ты догадливый, Сыс..., — потрогал рану Кыча.
— Что, если отыщут? И потянется ниточка?
— Найдут, так найдут. Полошит байда на весь посёлок... Родитель пацана, похоже, в высоком чине, потому и собрались искать всем миром?.. Нам пристроиться к поисковикам не мешало бы, абы ближе к событиям быть...
— А как живый пацан остался и нас покажет?
— Навряд ли жив, все кости, поди-ка, поломаны... Найдут купчишку мёртвого – потянут всяко... А пацан, коли жив – и тем быстрее распутают...
— Покуда ведать, што купчишка слаб? — оправдался Сыс.
— Кто такие? Добровольцы или с организации? — Шалтаев подошёл к Сысу и Кыче сзади, неожиданно для них.
— Общество содействия органам милиции, — с перепуга честно ответил Сыс.
— Пройдите к старосте осодмил... Отметьтесь, если будете принимать участие в поисках, — Шалтаев показал направление к стороной кучковавшимся гражданским, — Осмотр откосов начнём, как подгонят дрезину.
— Пойдём, отметимся..., — покорно словам Шалтаева позвал подельника Сыс. Бандиты подошли к человеку с листком бумаги, — Александр Иваныч, запиши Тарасова и Маркичева в поисковую группу на Керженец...
— Имена как ваши? — уточнил староста.
— Чай Николай и Георгий мы..., — ответил Сыс.
***
Солнце шло на спад. На опушке леса показался бородач, тянущий жерди волокуши. Впереди овраг, вдалеке за ним возле и в лесном массиве видны деревянные постройки.
— Уф, взмок с тобою. Огинём байрак, а на зимёнках темь избудем... а повернёшься в живот, и;дем дальше...
Охотничье зимовье охватывало две засыпушки с низкими потолками и сводами кровли. По два крохотных окна в четыре стекла, входные приступки построек друг против друга. Между ними длинный уличный стол, с боков врытые в землю скамьи из таких же половинчатых брёвен. К одной засыпушке бородач дотащил волокуши, заметив уже на месте, что с ноги найдёныша пропал башмак:
— Охо-хох, не усмотрел вона... обутки-та...
Бородач вынул из-под найдёныша посох, поставил возле притвора. Зашёл в избу через небольшие сенцы, завешенные пучками сухих лекарственных трав. Внутри чисто, жилище, по всей видимости, повремённое, без излишества. Печь с лежаком высотой по пояс, в угол свёрнуты подстилы и покрывала. На матице над столом подвешен глиняный горшок с керосиновой лампадкой, лавки схожи уличным, меньших размеров.
На стеновых всполках пузатый самовар, щепная столовая утварь, корзина, ушат, глиняные крынки. В углу в рычажном приспособлении для опрокидывания большая стеклянная бутыль с водой, пара вёдер, ковшей. Бородач осмотрелся, провёл рукой по пыльной бутыли, оставив полосу. Вынул деревянную пробку, повёл носом, поморщился, и быстро заткнул обратно:
— Давно люд охочий на зимёнках не избывал... омертвела водица... Оменять бы пора вышла...
Бородач по-хозяйски раскатал по лежанке подстилу, в изголовье уложил набитую сухим мхом подушку. Сдвинул к стене стол, лавки. Вышел на волю, ловко подсадил найдёныша, крепко приобнял и задом попятился в избу, таща паренька под плечи. Уложил на лежак, по грудь накинул покрывную мешковину.
— Буде нам приют. Ужо не взыщи, милче, нашёл тея подле Керженца-реки, именовать стану Кержаком. Ничтожа человеку без имени... али прозвища...
Кержак снова попытался открыть глаза, немного подёрнулся плечами, но быстро стих.
— Зрею, худо те, Кержак? Терпи, а я до криницы пои;ду, воды начерпаю, — бородач взял вёдра, деревянный черпак и вышел из избушки. С внешней стороны повесил лестовку на притвор, перед входной дверью с силою воткнул в землю посох и направился к оврагу.
***
Кампания по поиску пропавшего парня разворачивалась полным ходом. Со станций Ветлужская и Керженец, и с полустанка Сухобезводное направлением навстречу вышли группы железнодорожников и народной милиции, осодмил и граждан, откликнувшихся на беду. Прочесать предстояло дорожный откос на более чем пятидесяти верстах пути. Поисковики пошли звеньями по двое и трое, наперёд всех несколько обособленно двигались Сыс с Кычей:
— Сыса, вспомь... пацана далёко от моста швырнул?
— Чай поблизь... А купчишку за мост супротив за озером...
— Пацана точно по левую бровку? — уточняет Кыча.
— По леву... Коли окочурился и лежит не найденный, вот-вот уже должён бы сыскаться...
— Смотри зорче, может под куст завалился...
Проходя заросли придорожного куста, бандиты задержались. Сыс окликнул Кычу;:
— Кыча... мято всё тут. Куст на;свежо рублен, лист по земле раскидан...
— Дай-ка гляну... Обойди это место в охвате шагов двадцать, осмотрись…
Кыча встал, присмотрелся к найденному месту, присел на корточки. Сыс обошёл лес поблизости, подошёл к Кыче:
— Нощны или утрешни зарубки видно-ть, молоды; дерёвки рублены...
— Вот и думаю, Сыса. Нашёл нашего пацана кто-то. Вишь, берёзки под пенёк, ива резана. Понимаю так, что волошки вязали. Разумею потому, что жив пацан, но поломан. Своею ногою ступать, получается, не может?.. — определил Кыча.
— Если нашёлсо-ть паренёк, то давно сообщили бы куды нады? Тады и нас не привлекали бы?
— В лес его уволокли. И знаешь, что с этого кумекаю? Черемисы, отшелы люди или кулугуры это... Сколько их тут... по лесам шатается? И вольных и всяких беглых?
— Чай далече отсель... черемисы-то?
— Далече-недалече, первыми на парня выйти треба нам. Он тебя запомнил, меня по губам отметил..., — Кыча осторожно потрогал припухлость на губе: — Прознают, что да как, и нас на старые грехи притянут...,
— Будем народ созывать?
— Молчи до ро;здуми, понял? — отрезал Кыча.
— Как не понять..., — кивнул Сыс.
— Подумай лучше, как поискных впомиму отвести?..
***
Бородач растопил печь, разложил на столе пучки сухих трав. На жестяном подносе уже пышет самовар, с крана в медный жбан капает кипяток. До пояса раскутанного и раскрасневшегося Кержака колотит сильный озноб, на лбу его лежит сырая тряпка. Звуков парень не издаёт. Бородач отлил из стеклянной бутыли воды в ковшик, поднёс к юнцу. Смочил тряпьё, омыл им тело. Ворочает на бок, омывает спину. Подсунул руку в напечные подстилы, проверяя наощупь прогрев печи, прислоняется щекой к спине парня, трогает лоб:
— Охо-хох... Не запечь бы вдолготку, милче... Знобна печь лиха на жарок, проглядишь, и болестью обдаст?..
Бородач перешёл к горнилу, снял и убрал заслонку, кочерёжкой вытащил не прогоревшие поленья, потушил их в ушате с водой. Туда же сгрёб угли, оставляя топку пустой, открыл задвижку воздушной тяги. Отошёл к столу, наполнил кипятком жбан, заварил в нём пучки трав и прикрыл дощечкой. Вернулся к Кержаку, снова проверяет жар в теле парня:
— Силься, младой Кержак, гони от ся болести... Взвар поспеет до распреву, окрепишься...
***
В каморке станционного дежурного Хорев с Софроновым потчуются бутербродами, запивают чаем. Кержаев в подавленном состоянии сидит возле телефона, мусолит кружку, прихлёбывая содержимое мелкими глотками. Хорев беспокоится:
— Сан Милыч, перехвати хлебцами с колбаской...
— В рот не лезет, Натоль Николаич...
— Сахарок возьми..., — ближе двигает блюдце Софронов, Сан Милыч не притрагивается.
— Спасибо, обойдусь... Вот разве что чай... пустой...
— Нервы делу не помогут... Поиски идут, никуда твой сын не денется... отыщем..., — успокаивает Хорев.
— Понимаю... Сутки в излёт, а информации ни полслова...
Зазвенел телефон, все замерли в ожидании известий. Дежурный потянулся к аппарату, снял трубку:
— Ветлужская, дежурный... Телефонограмма? Диктуй дословно, — Софронов открыл чернильницу, макнул в неё перо. Пишет, необдуманно проговаривая некоторые слова:
— Не тыпирься. Кем обнаружен? Маркичев и Тарасов... на северной стороне железнодорожного откоса... в двух верстах? В двух верстах от чего? От Юрьев-озера...
Кержаев отставил кружку, встал. Дежурный продолжает:
— ...Повтори... труп мужского пола?..
Кержаев сильно разволновался, хотел что-то высказать и даже сопроводил мысли движением руки, но безмолвно развернулся и вышел из комнаты. Ноги подвели его к билетному окошку, постучал, не дождался открытия, побрёл к выходу на перрон. Распахнул дверь в сумрак, не закрывая, вернулся в зал ожидания, сел на край скамьи для отъезжающих. Сидит словно каменный, спина прямая, руки в колени. Лицо без эмоций, из глаз проистекают ручейки слёз.
***
— Охо-хох... во живот повернулся! — проохал бородач. Из щепной плошки дочерпывая кашицу, так и замер, не донеся до рта. Кержак высунул руку, пощупал в воздухе нечто невидимое, откинул сукно и неожиданно присел на лежаке, свесивши ноги. Вид у парня болезненный, сырые волосы торчком, глазами водит, осматривая помещение. В стене между брёвен стебель с прорезью держит тонкие лучины, горящие неярким пламенем. Темновато, но глазам яркий свет сейчас только во вред.
Бородач отложил яство, подошёл, сел напротив. Кержак поймал его взглядом, но тут же закатил глаза под лоб и начал заваливаться на бок. Бородач придержал, слегка тряхнул:
— Охо-хох... не отымайся, милче...
Кержак открыл глаза, взгляд отразил полное отсутствие мысли. Охватил руками голову, еле слышно застонал. Бородач завалил его на бок, придерживая с терпением няньки:
— Полежи, озырься. Взвар поднесу, окрепнешь теласами...
Кержак откинулся на спину. Бородач поднёс жбанчик со взваром, приподнял найдёнышу голову и промочил губы. Кержак сделал глоток, потянулся глотнуть больше. Не давая в руки, бородач позволил сделать пару глотков. Парень поморщился, хочет ещё, но бородач отказывает:
— Ни-ни-ни... терь водицы те подам...
Торопится к ведру с водой, подносит черпак. Кержак пьёт жадно, понятно, что одного черпака ему мало – хочет ещё...
— Ни-ни, взвару поёлусь... опосля ишшо водицы подам...
Бородач снова позволил сделать несколько глотков взвара, поднёс черпак воды запить. Напившись, Кержак обмяк, закрыл глаза и затих. Оставив парня в покое, бородач вышел из избы, снял с двери и подвязал на опоясок лестовку, захватил в избу посох и вернулся к недоеденной плошке:
— Охо-хох... в живот повернулся... и то на лад...
***
Утро. Кержаев-отец сидит возле стола в каморе дежурного. Временами всхлипывает, платком вытирает слёзы. Софронов читает газету, Хорев старается поддержать Кержаева:
— Поплачь, отец... Плакать надо не только с горя...
— Понимай, Натоль Николаич, как заново родился... Впал в ступор первый раз в жизни. Помню, как в лоб стрельнуло и разум отняло, думал, не вернусь уже. Хорошо, растолкал ты меня. А слёзы... это слёзы радости... Жив Шунька где-то...
— Да... Но задача оттого только удвоилась... Скоро подойдёт майор с милиции, узнаем подробности...
— Угощусь хлебушком? — спросил Кержаев у дежурного.
— Конечно, кушай, Сан Милыч, не стесняй... Колбасу, чаёк пока не остыл, и сахарком прикусывай..., — пододвинул дежурный, что было на столе. В камору вошёл Шалтаев, следом милиционер Гурьяшов, с порога с докладом:
— Товарищ Хорев...
— Михаил Викторыч, докладывайте своими словами..., — осёк Хорев, и представил майору незнакомца, — Кержаев Сан Милыч, отец пропавшего... Расскажи нам все подробности...
Милиционер подал руку Кержаеву:
— Гурьяшов Михаил Викторович, прошлым утром видел вас. По виду сразу понял, что родственника вашего или близкого подопечного искать будем.
— Сан Милыч, — привстал Кержаев.
Милиционер расслабился и продолжил:
— Мне проще будет вести доклад по вопросам, задавайте, пожалуйста. Но сначала обращу внимание на одну существенную деталь. Возле... недалеко от моста через Керженец у насыпи товарищами осодмил Маркичевым и Тарасовым обнаружены следы деятельности неизвестных лиц.
— Своими словами, Михал Викторыч, — напомнил Хорев.
— Извините... так вот... осодмильцами обнаружено место задела волокуши. Свежая рубка деревьев и ивового куста, разброс листвы... Следы волочения уводят в северном направлении, а леса там, надо прямо сказать, глухие, необжитые.
— Жив..., — Кержаев смахнул слезу, майор продолжил:
— Мои измышления такие: если до сего часа нет сигнала, и никого чужого не доставили, поиск может затянуться. Нашли сына вашего либо старообрядцы, неучтённых скитов по верховому заволжью до наших дней великое множество, или иной не учётный элемент из вольных и беглых от нашей власти людей.
***
Кержак проснулся с первым проблеском солнца, присел с краю лежака. Услышал какие-то звуки, осмотрелся, в окошке что-то мелькнуло. На вялых ослабленных ногах вышел из избы, на пороге зажмурился от ярких солнечных лучей. Подошёл бородач, взял парня за руку, но Кержак опасливо одёрнулся.
— Не полошись, милче, нема за мною лиха..., — бородач снова прихватил за руку, Кержак поддался на знакомый голос. Бородач подвёл к скамье, усадил и заглянул в глаза:
— Осядь, осядь вона... Зычешь... али нем?
Кержак, помаргивая, медленно открыл глаза. Смотрит на бородача, еле заметно улыбается. Осмотрел местность, остановился взглядом на овраге и растянуто произнёс:
— Нем... Нем...
— Зычешь, охо-хох, — бородач обрадовался, отпустил руку. Сел рядом, приложил к груди ладонь, — Мя Тихон... аен?
Тихон приложил ладонь к груди найдёныша, ждёт ответа.
— Тихон..., — повторяет Кержак.
— Ни-ни-ни... мя аен Тихон, — снова прикладывает ладонь к своей груди, затем переносит ладонь к груди Кержака, — Ты аен?
— Кержак? — неожиданно переспросил найдёныш.
— Охо-хох, — удивился Тихон, — Во бредье, а внимал?..
Кержак встал, повёл рукой и разговорился:
— Дерево, дом, солнце...
— Твоя праведа, — радуется бородач.
— Небо, трава..., — Кержак переводит взгляд на бородача, — Всё вижу, узнаю, а Кержак ли я – нет понимания...
— Охо-хох. Охоч до слов, до инших. Нашёл тея подле пути железного, и нейму, аки вона очутился...
— Слова твои понимаю, а как чужие, раньше не слышал таких... Говорю... и думаю, понимаешь ли? И в голове пусто...
— Былое осинка отымала. На издохе лежал, обойти не от прави шло... Денно и нощно опекал, травью опаивал. Кержаком тея нарёк, где стёжка с тобою свела...
Кержак выдержал долгую паузу, сознавая услышанное:
— Оставь меня при себе, Тихон?
— Оставлю... сгинешь иныче..., — Тихон показал на голые ноги Кержака, из сеней вынес лапти, — Вона лапотки те сплёл... Поиду, силки озыркаю... може курку аль тетёрку малую половлю... Осилиться те нати, силу в ноги взять, тады и к насельникам путь озьмём...
***
В горнице небогатой деревенской избы в отгороженной кухоньке возле печи копошится старуха. Стол, тройка стульев, иконостас в три иконы, в углу сундук. Шкаф, застеленная кровать: покрывало, в изголовье пирамида взбитых подушек.
С крыльца в заднюю летнюю комнату прошли Сыс и Кыча. Кыча открыл дверь в горницу и с порога крикнул старушке:
— Мать, картоха осталась? Набери, сварю на примусе...
— Молоко в крынке, кортошник уже в печи, Герка. Скоро подам, если черти вас снова не унесут..., — ворчит старуха.
Через сени летняя комната бобыля. Неприбранная койка, комодка, этажерка, стол по стене, вокруг три стула. Отдельная тумба с примусом, над тумбой полка с ложками и плошками. Сыс выложил из котомки кирпич ржанухи, консервы, тушёнку, кулёк с конфетами, второй с пряниками. Заходит Кыча с четвертной бутылью самогона, ставит на стол. С полки берёт пару плошек, оборачивается к Сысу:
— Раскидал? Где ложки, знаешь... А я в погребок ещё пойду спущусь, с кадушки грибов черпну, да капёра нам на закусь надёру..., — Кыча откладывает из кульков горсть конфет и несколько пряников, остатки забирает, — Это матери отдам... к молоку... Пусть посластится…
***
Сыс с Кычей закрылись в летней. Стол заставлен, в глиняной плошке картошник. Едят, пьют, раскуривают папиросы, ведут разговор:
— Сыса, а что ты знаешь про староверов всяких?
— Чай по россказням всё боле. Народец этот, бают, ловок да боек. Нашего брата не привечает и со своих промысловых угодий гоняет..., — разливает самогонку Сыс.
— Это и я знаю... Как пацана будем искать, не с руки нам, коли наперёд отыщут?
— Мошну на базаре тряхнуть или житника прижать – тут словчу, а думать... ты у нас за бугра, ты и думай, — отвадил Сыс.
— Отсидеться надо день, обстановку пощупать...
— Што потом?
— Потом соберём узелок в дорожку, скажем до Нижеграда смотаемся, шобы не искали, сами же сойдём на Керженце и пойдём по следу того волочка.
— Ровно толчёшь. А кады парнишку найдём, што делать-то будем? — боится своих догадок Сыс.
— А кады найдём, Сыс... тады и решать будем...
— Чай завсегда. В лагерях, Кыча, нонче туго жмут, штобы им оказиться... Заход туда всяко нежелателен, а потому хошь не хошь, а остеречься нам надоба...
— Поутру дуй к старосте посёлка, выведай што есть про купчишку. Не прямо в лоб спрошай, а без особых интересов, — научает Кыча, — Больше слушай, запоминай, засим всё обскажешь... А мне золотишко скинуть самая пора...
***
В летнем приделе избы Шалтаевых завтракают Кержаев, Кочнев и хозяин. На столе самовар, чашки с блюдцами, пироги, сахарница с кубиками пережжённого сахара. Кержаев вприкусь сахаром пьёт чай из блюдца, обращается к Хореву:
— Натоль Николаич, ночь не спал, всё думал, как группу на поиски по местным деревешкам организовать... С вашим, не отвернётесь если, содействием?
— Решай, Сан Милыч, мы поддержим..., — ответил Хорев.
— Мне тоже не спалось, мысли одолевали. Дело нелёгкое по глухим лесам да забытым деревешкам человека сыскать, — поддержал Шалтаев.
— Отзвонюсь в Котельнич, — продолжил Кержаев, — Попрошу неделю отсрочки. Пообещаю управиться – не откажут, как думаете?..
— Давай усилим позиции, — ответил Хорев, — Выйду на Головача, обрисую обстановку и попрошу для тебя дней десять на поиски... Торфяники ваши не сгорят раньше времени, не военное время?
— Не военное..., — загадочно обронил Кержаев.
— День уйдёт людей подобрать, харча заготовить, какой-никакой, а план составить, — высказался Шалтаев.
— Надо ближние деревни обойти, хорошо б с поводырём.
— Дед есть с прозванием Леший, побаю с ним, со старшим сыном своим. Думаю, два и три! — поддержал Шалтаев.
— Я четвёртый, — напомнил Кержаев, — Группа есть...
— Милицию трогать не станем, пусть смертника по всем статьям отработают. Дам тебе человека, выделю помощника своего. Молодой да прыткий, это раз! — предложил Хорев.
— Провизией обеспечу на всю группу, а кое справим на обмен. Поди, не осудят, если временно воспользую на такое дело партийную кассу? — сам у себя спросил Шалтаев.
— Своё слово скажу, если отчёт понадобится, — поддержал Шалтаева Хорев, — Сапоги, порты, тужурку выправлю тебе из нашей обмундировки, Сан Милыч...
— А я возмещу позже, — сказал Кержаев.
— Не думай об этом, отец... Тебе сына главное найти...
***
К месту у железнодорожной насыпи, где Тихон набрёл на Кержака, подходят Сыс с Кычей. С сидорами на плечах, у Сыса в руках длинная в плечо палка с рогатиной на конце. Ножичком подтачивает её кое-где, украшает резьбой.
— Узнаёшь место, Сыс? Мильтоны тряпьём отметили? — спросил Кыча, показав ленту белой материи на стволе дерева.
— Чай как не забыть? Ярыжки сюда наведывались, знаю... Описали всё вплоть до последней зарубки... От старосты слышал, гепеу следит за дознанием пуще прочего.
— Про купчишку толки шли? — насторожился Кыча.
— Чай, разведали... чьих есть, какого роду-племени...
— Неровно дело... Перекурим-ка давай...
Присели к дереву, закурили папиросы. Сыс сидит, дымит, режет на палке узоры:
— Кыча, а что... как на медведя выскочим? Не удерёшь же от косолапого?
— Зверь по эту пору сытый, на людски запахи не охочий... А без надобы ни один зверь человека не дерёт…
— Не охочий, то внимаю... а коли лес нос к носу сведёт, не отпустит же таку добычу?..
— А ты, кажись-ка, от медведя палку точишь?
— Може ево, а може и руки занять... Дед сказывал, оказия была, когда лещину драл, не заметил, как медведь подстерёг... Дед ткнул рогатиной того в зенки и припустил драпача... так вот и цел, бает, остался...
— Леший твой, полоумный, языком треплет, как метлой метёт... Щука двухметровая его утопила, еле с заводи выволокли, то волк в болоту загнал, два дня искали... А то мамонтов по чёрной рамени гонял с луговыми черемисами... У него что ни байка, то дыхло залихватом...
— Снова собирается, куды-сь – молчит как сыч... Серьёзно дело, бает, державное, моего глупого мозга сие не касаемо...
— Молчит? Жди новых геройских россказней, значится... Баламошка, он и есть баламошка...
— Может и баламошка, а с палкой в лесу сподручнее...
— Смотри, Сыс, с чем в лесу сподручнее...
Кыча достал из своего вещмешка свёрток. Размотал тряпьё и предъявил два нагана и пачку патронов:
— Где тако добро наладил? С двадцать второго в руках не держал?! — удивился и потянул руки Сыс.
— Где наладил, пусть со мною останется... Патронов двадцать восемь штук всего... Пулять при случае тока по прицелу, баловаться просто так не дам.
Кыча вскрыл картонную пачку, в которой из сорока семи ячеек были заняты патронами двадцать восемь.
— Гадал, пугач бы прихватить, а ты вона чем владешь? — Сыс осмотрел наганы, — А машинки эти старые, Кыча, хоть и в масле, а немало постреляли...
— А где новые добыть? Не военное чай время... Ступаем... неча тут зубы языками чесать!
***
Зимовье, утро. В горниле печи вокруг чугунка тлеют угли. Кержак в рубахе и штанах, до половины голеностопа намотаны суконные онучи, на ногах новые лапти – сидит, рассматривает.
В избушку вошёл Тихон, направился к печи:
— Охо-хох... Не сбёгла с крыни курка-то?
— Тихон, а лапотки такие я надевал раньше? Смотрю на них, в голове ничего, пустота... На стол смотрю и понимаю – это стол... печь – печь, керосинка – тоже как-то мысль навевает, что зажжёшь фитилёк, светить будет...
— Не свычен мя к керосинкам, лучинку вона жгу на сумерёк..., — ворчит от печки Тихон.
— А за лапти что скажешь? Сам-то ты вон в каких сапожках годных?
— Охо-хох... Лапоточки мя надысь заплёл, узрел жа лыковы оплётки?.. Нашёл тея в пригожих обутках, а лесами волочил, отымали одную, не заметил как...
— Вторая куда делась? — не унимается Кержак.
— Отбросил за притвор, поди, и посей тама стлится?
Кержак вышел в сени, пошвырял в углах, нашёл ботинок:
— Тихон, это мой чёботок?
— Праведа тея...
— А он получше лапотков-то?
— Охо-хох... обе ноги не воймёшь в одный-то?
— Это верно... А мне сапожки где добыть?
— За богомоленкой обитель скитует на выселках, у доброго люда и ясть и обутки справим...
— Далеко до твоей богомоленки?
— Утром сойдём, до потьмы поспем. Ты вона не хром ужо, осилел дюже?
***
Дальняя комната избы Шалтаевых. Кержаев стоит возле примуса, перемешивает на сковороде жарево. Отходит, садится за стол, на столе прибранная обеденная утварь. Берётся за лист с рукописным списком нужных для поисков вещей.
— Смотрю, жарёха скворчит? — вошёл Хорев с мешком.
— Скоро готово будет. Всё боюсь... не упустили ли чего?
— Что тут упустишь? Обмундировку вот подобрал, как и обещал..., — Хорев подошёл и вываливал содержимое мешка на койку, — Немного чего на складе оказалось нужного, пришлось по своим да нашим походить...
— А человека в подмогу? — взялся на примерку Кержаев.
— Портянки свежего отреза, тужурку не ношенную откопали и дождевики, на всех хватит. Примерь сапоги, Сан Милыч, и шаровары прикинь хоть на пояс..., — словно не слыша вопроса, продолжал раскладывать вещи Хорев.
— Помощник-то будет, Натоль Николаич? — на полушаге остановился Сан Милыч.
— Люди все при деле, отрывать не ко времени. Сам пойду с тобой! — открылся Хорев, — Заместитель у меня толковый... сказал, прикроет, коли что... Возьмёшь меня в помощники?
— О чём речь, Натоль Николаич?
— А вот и мы в помине! — первым вошёл в комнату Шалтаев и, придерживая дверь рукой, пригласил из сеней невысокого мужичка: — Проходи сюда, Макар Степаныч...
В комнату вошёл живенький старичок с походной палкой в руках, сделал шаг вперёд, снял картуз и приклонил голову:
— С миром к вам, люди добры...
— Это Макар Степаныч! — представил старика Шалтаев, — Местный наш лесообходчик, ударный заготовитель чего ни хошь и отменный сказитель всяческих достоверных историй...
— Ишь, ты... привирать-то?.. — засмущался старик.
— В лесу пробавляется как медведь в малине, бортничает тоже на славу. Знатный лещинник, грибник и ягодник...
— Буде вам, Николай Фёдорыч...
— Оставь палку на кры;льце, Макар Степаныч, — Шалтаев открыл дверцу, когда старичок вышел, прикрыл за ним и добавил, — На посёлке зовут его за глаза попросту Леший, юродив мальца, имейте снисхождение...
Шалтаев тоже вышел. Пока Хорев с Кержаевым расставляли утварь, вернулись Шалтаев с Лешим. Леший с табуретом, Шалтаев несёт большой пучок лука с укропом, тарель солёных огурцов и запечатанную сургучом бутылку с этикеткой «Водка из ректифицированного спирта».
Расселись за столом, первым делом Шалтаев отколупал сургуч с бутылки, разлил содержимое по лафитникам, обратился к Кержаеву:
— Меня возьмёшь в помощники, Сан Милыч?
— Добрая команда собирается, — улыбнулся Кержаев.
— Да, точно. Тряхнём стариной... за удачу предприятия? — поднял лафитник Шалтаев. Присутствующие чокнули стопками, выпили и налегли на закусь.
— А ты, Макар Степаныч, чураешь или есть причина к отказу? — заметил Хорев Лешему, отодвинувшему водку.
— Нельзя мне горячку. Дурён становлюсь да беспамятен...
— Тогда да, лучше не трогать. Скажи-ка нам, что кумекаешь по поводу мною тебе сказанного? — предложил Шалтаев.
— Дело обстоит лёгкое..., — Леший вроде как закатил под лоб глаза, — И в тот же час нелёгкое... Отрок ваш принял участь чуждую, не отыскать нам его...
— Вы, Макар Степаныч, из огня да в полымя..., — поперхнулся Кержаев. Леший словно не слышал, зато пронзил взглядом, что все впали в транс и забыли про еду:
— Жив отрок, лесным человеком забран... Раменья таким мать и отец, и на праздник гарнец. Гонимые наветом, стали они житовать в чащобах, праведу и веру свою сохранили. Кондовая Русь, истовая, дружна лесу, не берёт лишнего, лесной дух тому добром отвечает. Живёт лесной народ в труде, оттого в достатке. Избы у них на камень ставлены, полы охрой крашены, горницы светлы, печи белены. Мужики все в сапогах, бабы в котах, зимою в валенках, а в иной свет в лапотках отходют...
Хитрым прищуром Леший осмотрел присутствующих, все напряжённо слушают:
— Будете книжки читать, и тоже многое знать будете! — выдохнул юродивый.
— От... ты... баламошка, — первым среагировал Хорев.
— Прямо испарину выбил, Макар Степаныч?! — Кержаев откинулся на спинку стула и вытер пот со лба.
— Ты и читать умеешь, Макар Степаныч? Вот не знай, не гадай..., — удивился Шалтаев.
— В приходской школе был обучен грамоте и арифметике. Газеты обчитываю на посёлке да считать, бывает, поможаю нашим бабам. Коим вечерком сходимся бывало гнуса окормить да семушки полузгать, а надысь..., — начал Леший.
— Почему парня не найдём? — опередил Хорев.
— Што думаю? — серьёзно ответил Леший, — Третий дён как такая оказия вышла... а толков о чужаках в деревешках нет, и мертвецом паренёк не найден?
Леший задумался, выдержав под общее молчание достаточную паузу, и добавил:
— Ушёл он с людьми в леса глухие, нехожие... а отдысь по воле редко выходят...
— Или недвижимого унесли..., — для уверенности добавил Хорев, — А по воле не выходят – как понимать? Лесные от себя не отпускают?
— Не внимаешь... Жизнь там мирна и сытна, дрязгами не разбитна. Голода, каки по нижней Волге нонче души отымают, им неведомы. Ежели восприняли затворники чужака, уйти человек сам от себя желания не покажет..., — зыркнул Леший.
— Это тоже из книжек? — спросил Шалтаев.
— Это правь сказания, нравов старых... веры истой...
— Никак опять заговариваешь, Макар Степаныч? — оборвал Хорев, — Сегодня вечером Гурьяшов доложит о последних наработках, выдвигаемся с утра пораньше.
***
Чащобы чёрного раменья по вечерам особенно пугающие. Смотришь поверх деревьев – вроде не темно, опустишь взгляд – ног не видно, и вширь не дальше сажени. Знающий путник ищет постой засветло, если в лесу настигла ночь – жги костёр. Сам согреешься, и зверя дикого огнём отпугнёшь.
В плутании по тропам и поисках следов волочения Кыча с Сысом потеряли большую часть дня. Уже готовились на ночлег, как понесло Кычу на обход взгорка с вековыми елями. Смотрел под ноги, тропа не вызывала опасений, но попалась неприметная кочка, с которой сорвался, завалился в трясину. Поняв, что затягивает, Кычу охватила паника. За что схватиться не ущупал, силы бороться шли на исход, пришлось звать на помощь.
— Сыс... Сыса... Сыса, влип я... помогай...
Сыс отстал и на отсутствие дружка тоже являл беспокойство, боясь в ночном лесу остаться в одиночестве. Услышал зов, кинулся на помощь, нашёл сообщника затянутым до груди.
— От... ты влетел... неужто тряси не прочухал?
— Рубани сук потолще... быстрее... сил уже нет...
Сыс отбросил сидор, забегал в поисках что рубануть, заметил тонкое деревце и пригнул весом своего тела.
— Кыча, тея тащить иль сам вылезешь? Мокротно тут...
— Тащи... намочиться он боится...
Кычу вытащили с большими усилиями. Вязкость болотины плотная, засасывает неспешно, но уверенно, на берег вытащить застрявшего три пота прольёшь. Вымокли оба.
В лесу темень хоть глаз коли. Развели костерок, вокруг по кольям развесили одежды, к огню подставили обувь. Сами сидят голышом, замотанные в плащевые полотна, дрожат. Вприкуску хлебом разбирают тушёнку из банок.
— Кыча, тея пошто туда потянуло-то?
— Видел, ельник на верее;, пошёл осмотреть. Думал, если нарубили лапника, ищем кого – может, в ночь встали поблизь...
— А в болотину што попёрся?
— С кочки скользнул...
— А мне казалось, вроде чёбот впереди валяется, двинул проверить, озырился вокруг – нет тебя рядом и не слыхивать... потерялся што ль, примысливаю?
— Ну и где чёботок?
— Чай так и лежит там. Не дошёл, на твой зовок побёг.
— Ладно, утром осмотримся. Коли попалась на пути примета – правильно идём...
— Тут в овражке ключ сочится, нашёл, и дымок снюхал.
— Дымок? Деревня, знай, где-то недалече?
— Чай, не выйдешь уже к ней... в темени-то?
— Чёрт дёрнул нас сюда забресть. Надери лапника на лежак, и на боковую пора...
Сыс подносит и бросает у костра несколько еловых лап:
— Надрал, воды набрал. Примут ли нас в деревне, а то погонют дрыном?..
— Пусть погонют... нам про чужого пацана только разведать..., — закутался дождевиком Кыча.
— Спи, коли хошь... Я полуношничать буду..., — Сыс прикрыл Кычу пиджаком.
***
Чуть брезжит рассвет, Тихон и Кержак на ногах, приводят зимовье в изначала. Кержак сматывает тряпьё, Тихон расставляет утварь. Доходит до стеклянной бутыли.
— Мёртву водицу со стеколки оменяем криничной.
— Тихон, почему уходить надо? Тут же никто не живёт?
— Зимница охочих людей... Поди, вспоможи, — подзывает Тихон. Выносят бутыль, сливают содержимое к сосенке. После чего ополаскивают бутыль свежей водой с ключа.
— Охочих – охотников что ли?
— Охо-хох... Одённая избывка постойная, иная копотная. Одолеют косульку, вепря ли завалят – копотят враз на зимёнках и от иншего хищного зверя хоронят.
— Как это – хоронят?
— Прятают в копотной до отхода в свои становья.
— А кого опасаются?
— В лета рыкаря вона, озимь эвдак люта аль роськи.
— Звери что ли какие, Тихон?
Тихон нюхает бутыль, подаёт Кержаку пустые вёдра, суёт в одно черпак. Берёт уголёк, посох и выходит из избы. Обращая на себя внимание найдёныша, балаганно косолапит ноги и, попыхивая, изображает медведя:
— Рыкарь.
— Медведь, это я понял. А медведя можно отпугнуть? — засмеялся найдёныш.
— Отпужать рыкаря – не лихо, а лихо некусаным отстать! — хихикает Тихон в ответ, рисуя угольком на бревне силуэты лося, волка, рыси. Называет поочерёдно: — Сох – лесной сполох... Люта – нощная смута... И роська – остра слёзка...
— Заинтересное дело...
— Поди, водицы начерпай, — отослал парня Тихон.
Кержак принёс воду, разлили в бутыль, баклажку Тихона. На выходе Тихон оборачивается, смотрит порядок, стучит посохом в пол, поклоняется помещению и уводит Кержака в лес.
***
Едва Тихон и Кержак скрылись за деревьями, на зимовье вышли бандиты. Сыс сразу шмыгнул в засыпушку, осмотрелся внутри. Кыча обходит снаружи, находит остатки волокуш, ногой швыряется в лыковых обрезках, проходя через сенцы, поднимает чёбот. Войдя в избу, сообщает о находках.
— Сыс, смари, чёботок тут брошен, такой жа, как в лесу мне попался, и волошки ломаные... Парня сюда приволокли...
— Зимница это, Кыча, — Сыс втянул носом запахи засыпной избушки, — Свежо, как только что с хозяйской руки...
— Плохо дело, Сыса... плохо...
— Чай... што плохого... нейму?
— Лыко надрано корово;е, лапотное. Парень остался без обуви, и лапти, гадай не загадай, на его ноги плели...
Преследователи сели, сидоры сложили на стол...
— Ноги не ломаны, коли обутки плели? — догадался Сыс.
— То и плохо, что на ногах пацанёнок. В кою сторону подались? Как теперь узнать? Округу надо походить, следок и другие признаки присмотреть...
— Коли отудобел парень, домой захочет? — гадает Сыс.
— Тады они не лесом пойдут, а поезжую дорожку искать будут. Колеёвку надо смотреть или тропинку хожую. Как-то же съезжаются сюда на подводах?
— Ездют..., — безнадёжно выдохнул Сыс. — И колеёвка где-то тут рядом, откуда тока?
— Давай, Сыса, метнёмся по кругу. Я в одну сторону, ты в обрат навстречу двигай.
— Чай не впервой... кружить-то...
***
К месту падения Кержаева-младшего, отмеченного белой тряпкой на стволе, подошла группа поиска. Трое в обычной одежонке, Хорев в щеголеватых кожаных сапогах по коленную чашечку и в тон сапогам тёмно-красных штанах галифе. Форменный китель без знаков различия, под ним гимнастёрка, на портупее полированная кобура от пистолета Маузера. Леший в пожелтевшем плаще. Все с вещмешками.
— Сан Милыч, мы на месте, — остановил группу Хорев, — Белая метка. Красной тряпью место следствия по трупу отметили, как в донесении писано.
Трое остановились, Леший поднял стружку с земли, нюхает, щупает, идёт осматривать ближайшие кустарники.
— Натоль Николаич, это ваше распоряжение на разметку места находки было? — спросил Кержаев.
— Гурьяшов дал команду... в первый же день...
— Нам тоже пора определиться с руководителем, ежели в разнос не пошли бы поиски? — предложил Кержаев.
— А за ежели да вдруг отвечает... политрук! Командуй, Анатолий Николаич, — за всех решил Шалтаев.
— Тогда привал. И слушайте заключения, что известно на вчерашний вечер! Узнал перед выходом..., — усадил всех Хорев, — Труп опознан. Сынок семёновского тысячника по фамилии Пафнутов. Ты должен бы знать таковых, Николай Фёдорыч?
— Помню старшего... из тычников он, на скупке охочего промысла в купцы выбился, — подтвердил Шалтаев.
— Пафнутов с сыновьями пропали из вида в начале двадцатых. С тех пор ни слуху о них, ни духу. ГПУ и потом НКВД вело розыски, так как имелись признаки контрреволюции и содействия всякому преступному элементу. Провиантом видимо снабжали, укрывали контру всякую на заводишках своих, выдавая за работников. И вот одним старым милиционером, знавшим Пафнутовых от мала до велика, в найденном мертвеце был опознан его младший сын. — продолжил Хорев
— Что же нам это даёт в поисках моего сына? Не вижу пока связи? — оценил информацию Кержаев.
— Пока без привязки, прав ты, Сан Милыч, но исходные данные такие: Пафнутов-младший носил одёжу от первоклассного портного, и саквояжик имел кожаный и отличнейшей выделки. Денюжки, значит, имел, посему был примечен и подвергся нападению и ограблению. Догадки мои следующие: парень стал свидетелем грабежа, за что его сбросили с поезда как ненужного свидетеля. Картина примерная и неполная... Ко всякому действию отыщется своя причина, и наши поиски получают тогда двойное обоснование! — ответил Хорев.
— Леший куда-то пропал?.. — заметил Шалтаев. Поисковики встали на ноги. Недалече в лесу зашевелился куст, из-за него вышел Леший и палкой показал направление:
— Нам туды стёжка стелется... куды свежий след повёл...
***
День за обедню. Кыча сидит за уличным столом. На столе лежит суконный свёрток с наганом, барабан второго пистолета Кыча заряжает патронами. Коробку прячет в сидор, не оставляя на виду. К зимовью выходит Сыс, подсаживается напротив.
— Сыс, долго ходишь... Нашёл колеёвку, али ину зацепку?
— Могу направление указать... На следок пошёл, да скоро потерял.
— Растопыря... Наган готовь..., — Кыча двинул Сысу свёрток с пистолетом.
— Почистить што ли?
— Наган принимаешь, принимай уход, чтобы сбою избежать. Пойми, найдём пацана... кончать его придётся?
— Не знаю, выйдет ли, как глаз метнёт... Ножом стушуюсь ткнуть пацанёнка, а с нагана пальну без боязни...
Сыс прицелился в никуда и нажал курок...
— А с поезда пацана швырять не тушевался?
— Быстро всё было, я и сам спужаться не успел...
— А если спужаешься при случае, тады свинтишь в неизвестном направлении, поди? — подзадорил Кыча.
— Не сбёгу... В двадцатых, когда бандитствовал, склады обчищал, палил по людям и не трёхался... Да не знаю, погубил ли кого? — Сыс повторно спустил курок.
— Как ты тогда от тюрьмы отмазался, не понимаю?
— Чай как, отстреливался шибко да драпал прытко, кады кодлой чу;хали от че-ка... Пафнутовых тады-сь с Семёнова лесными тропами вывозил. Не затеряй в Яранске, ихнее золотишко прибрал бы ешшо по ту пору. Два года искал по городам, чтобы своё истребовать, а те как в болоту канули...
Сыс достал шомпол, Кыча закончил и собрал свой наган:
— С местными урками хороводил?
— Спрашиваешь... с моей анкетою только на каторгу ходу давали... Чистить лабаз шли раз, попали на засад... Постреляли многих, я ноги в руки и до дому на вспять. Батя кулаком встретил, я тады подался на Ветлугу до задней мамкиной родни...
— Леший, получается, родной или не родной тебе дед?
— Чай как... не родной? Приют дал, куском хлеба не попрекал – роднее нету терь. Мать с отцом знаться не желают, тока Леший остался. Слова нашёл правильные, от уголовщины всякой почти отвадил, тебя не встреть – так и завязал бы?..
— Вольному воля, Сыс... Слабину свою мне не вешай. Да и преступничали мы через раз помалу. Тискали жирноту всякую на тюрьму скорую. Не резали, не били никого до последнего?..
— Верно баешь... а того не легше. Кады артельных щипал, Лексейку Пафнутова среди прочих узнал... Скуперда был, знай, шибче отца своего... Пройти бы мимо надо-ть было, ан нет – на саквояжик завёл глазик...
— Слабоват сердечком твой Лексейка стался. Как завидел у меня в руках ножичек, враз поплыл, за сердечко схватился... А саквояж его без узнанки понятно, что стоящий... как пройти?
— Може ну его, пацанёнка-то? — спросил в надежде Сыс.
— Догадайся мы купчишку с вагона не вышвырнуть, парнишку к нам тогда ни коим боком не притянуть... Терь, хошь не хошь, а вынь да положь... Замазаны…
В этот момент из-за копотной избы вышли поисковики во главе с Хоревым. Секундная сцена переглядом с незнакомцами, Хорев потянулся к кобуре и успел крикнуть:
— Стой на месте – кто такие?
Сыс сорвался с места, оставляя на столе шомпол нагана, палку с рогатиной, и петляя как лань, стремглав умчался в лес. Шалтаев бросился вдогонку за Сысом. На углу избы Кыча сбил с ног неожиданно вышедшего Лешего и тоже не удерживался на ногах. Произошла встреча взглядами, Кыча вскочил и побежал быстрее прежнего. В запале случая Леший только и успел прижечь ему по заднице палкой:
— Ух... чертяка!
За избу забежал Хорев с маузером наперевес, и чуть было не споткнулся об Лешего:
— Леший, ты как тут? — подал руку Хорев.
— Пошёл кругом засыпушку смотреть... а тут оказия...
— Цел... руки-ноги? Ничем тебя не ткнул?
— Нее... толкнул лишь маль...
Хорев дёрнулся продолжить погоню, Леший остановил:
— Стой, начальник, не догнать его терь...
***
Тихон с посохом, Кержак в лаптях, штанах, заправленных в онучи, в накидной рубахе, в плетёном из лыка головном уборе по форме горшка – бредут по лесной тропе.
— Тихон, колпак-то хорош? — нахваливая, снял с головы и вертит в руках лыковку Кержак.
— Не приветют нас инше – чело должно быть убрано...
— И комарья тучи, — отмахиваясь и щёлкая себя по шее, бранится Кержак, — А тебя и не кусают будто?
— Гнус на Авдошкиных слегах кусач... не отступай...
— Ни... о тебя ни на шаг... А кто такой Авдошка?
— Хозяин валежей и леса дрёмного...
Замечая большой муравейник, Тихон достал отрез ткани размером с портянку. Разостлал поверх муравейника, дождался, пока муравьи облепят ткань. После чего свернул суконку и выжал, давя налипших муравьёв, пришептывая:
— Не возыми;те лихо, мурашики…
Развернув суконку, встряхнув и осыпав лишнее, Тихон накинул её Кержаку на голову и накрыл лыковым колпаком.
— Терь и гнус куси;ть не будет...
***
Внедолге вернулся на зимницу Шалтаев. Леший смирно сидит с торца лавки, внимательно смотрит в чащу леса.
— Не догнал, Николай Фёдорыч? — спросил Кержаев.
— Ретив уж больно... Скачет как жеребчик...
— Почто в погоню с подходу бросились, испугали раньше времени? — спросил Кержаев у всех.
— Инстинкт охотника проснулся, понимаешь ли, Сан Милыч. А от инстинкта никуда не отпетляешь: они бежать – мы вдогонку! — ответил Шалтаев.
— Наганы в руках у них были, — добавил Хорев, осматривая найденный шомпол, — Я только за кобуру потянулся, а эти вскочили и в рассыпную. В пушку;, стало быть, рыльце-то?
— Может... испугались, что за маузер схватился? — предположил Кержаев.
— Теперь-то что гадать? — Шалтаев присел за стол.
— Знаю я этих жеребчиков... Лихи ребяты, — теребя в руках рогатину Сыса, загадочно обронил Леший, — Должны бы возвернутся, если мы с постоя сымемся...
— Зачем? — спросил Шалтаев.
— Мешочек второпях не прибрали, за лавкою лежит…
Хорев присел на корточки, сунулся рукой под лавку, нащупал сидор Кычи. Распотрошили для осмотра. Среди банок тушёнки, крупы, хлеба в военном котелке, тёплых носков и другого тряпья, командир выделил пачку патронов. Открыл, в ней двадцать один патрон на сорок девять ячеек.
— Пачка неполная. Будем считать, наганы в боекомплекте. Говори, Леший, что за ребяты лихие? — спросил Хорев.
— Макар Степаныч мне любо. Не любо Лешим кликаться.
— Не держи на меня зла, Макар Степаныч, впопыхах тебя клеймил... Иного слова на язык не пало..., — оправдался Хорев.
— Пусть поладом будет, — удовлетворённо кивнув, вроде как извинил Леший, — Жеребчики эти из наших, ветлужских… Генка Маркичев, что с ног меня сшиб, второй Николка Тарасов, внучок мой от третьего колена. Узнал я их...
— Некие Маркичев и Тарасов упоминались в начальном докладе старшего милиционера Гурьяшова, вспомните, Натоль Николаич? — озарило Кержаева.
— Интересно как дело складывается..., — заинтересовался Хорев, — Давай-ка, дорогой наш Макар Степаныч, рассказывай подробно про ребятишек этих... ветлужских… Да без сказок своих залихватских...
***
Кыча с Сысом искали друг друга по лесу недолго. Залегли за бугор, издали следят за зимницей, за действиями поисковиков. В руках у каждого наганы.
— Сыса, ты што так драпанул-то?
— Смарю, этот хлыщ-красноштанник руку на кобуру тянет, я трухнул малёха по старой памяти и сорвался незнамо с какого испуга...
— Вот и я душа в пятки... аж сидорок бросил... Узнал кого?
— Шалтаева узнал, што шугал нас на станции... да пацанёнкина отца приметил, — ответил Сыс.
— Вишь, икспидиция? А поводырём у них Леший твой...
— Как так? Чай не усмотрел я... деда-то...
— Здесь он... Хлестанул мне за избою по заду своею палкой... старый хрыч...
— Вот куда он собирался... Што терь делать будем, Кыча?
— Сдаст, поди, твой баламошка? — сощурился Кыча.
— Коли поймёт, что преступничали – молчать не будет...
— Плохо... А хорошо, что наган успел зарядить, — Кыча откинул барабан, вынул три патрона из семи, отдал их Сысу, — Зарядись. Порешать теперь придётся всех...
— Зачем же всех-то? Деда маво не тронь, попробую переупрямить...
— С дедом сам кумекай, он ведь не отступит, не даст дело забыть, узнай, что мы натворили?..
— Створили мы с тобою беду ненужную?! — осёкся Сыс.
— Не ной, назад ходу нет, как ни верти. Иначе пропишут нас в лагеря далёкие... Хошь на нарах прописаться? А красноштанника жалеть ни к чему, как и папашу этого...
— На нары не хочу... А не прописали же доселе за делишки наши? — посетовал Сыс, — Хоть и щипали мы по мелкому, а сложить кому всё воедино – бывалых ищеек, от которых спасу не найдёшь, по нашему следу наверняк пустили бы.
— Знали про нас, не знали – дела прошлые. Смотри зорче, коли пойдут искать, тогда подстережём их на глухой тропке, а останутся при зимнице – прижмём в избе...
***
Группа поиска расположилась за уличным столом.
— Я вот что думаю, — вслух рассуждает Хорев, — Неспроста они нам попались – тоже парня ищут, получается? Видимо имеют к событию прямое отношение! А раз так, теперь и нас за лишних свидетелей принимать будут...
— Поганцы... Людску душу отымать? Нет им прощения..., — вздохнул Леший.
— Твёрдый ты духом, Макар Степаныч... Не прикрываешь внука, позицию держишь правильную..., — похвалил Хорев.
— На каторгу убивцев надо-ть сослать... Не праведно, не дело им вольно преступничать и души людские губить...
— Дорог тут никаких нет, что это значит? — отвлёк внимание Шалтаев, — В лесу подстерегут, думаю, и пальнут безо всякой жалости... сообразить не сумеешь, откуда и где...
— У нас только маузер, — Хорев дополнил мысли Шалтаева, — Перевес в короткий срок остаётся за ними.
— Ножи есть! — предложил Кержаев.
— Даже три клинка против одного нагана слабину дадут! — отмёл Хорев.
— Ну, не бояться же их? — не падает духом Кержаев.
— Следят за нами от какого-нибудь куста, а мы светимся как мишени. Давайте-ка в избушку пройдём и будем держаться наготове..., — предложил Хорев.
— Рискнут они, полагаешь, без промедления нападать? — поднимаясь, спросил Шалтаев.
— По темени придут, так мыслю. Деваться им уже некуда, понимают, что имена открыты...
***
Кыча достал баклагу, отпил пару глотов. Сыс смотрит за территорией зимовья:
— Кыча, дело плохо складывается, оне в дом подались...
— Шевелиться треба, Сыс... На вот, хлебни первачка для храбрости, — Кыча глотнул ещё немного и передал баклагу.
— Дрожь по всей хребтине, как вопервой раз была, — выдохнул и присосался к баклаге Сыс.
— Все там в сборе?
— Ух... крепка задушина..., — отпив пару глотков, вздрогнул Сыс, — Четверо чай, боле не видел...
— Смари под ноги, за пни не запинайся... Подойти к ним надо тише рыси...
***
Поисковики вошли в дом. Осмотрелись, трое сели за стол. Кержаев присел на скамью подальше от входа, Шалтаев устроился слева, Хорев напротив, без опаски выложил на стол перед собой Маузер. Леший, не выпускавший из рук рогатину внучатого племянника, задержался у притвора, покопался в углу в сенцах, прихватил и всем показал найденный ботинок.
— Справный чёботок...
— Шунькин же ботинок?! — с долей безысходности удивился Кержаев, привстал, взял в руки переданный башмак, осмотрел и уверил: — Точно Шунькин!
— Значит, правильно шли! — поддержал Шалтаев.
— Не знаю, будут ли ждать темени, нахрапом ли, внаглую ли пойдут, а случись нападение, надо быть ко всему готовыми, — остановил Кержаева Хорев, — Раскисать не время. Давайте продумаем наперёд и распишем действия каждого из нас. Кому где пост принимать, в избе, снаружи ли оборону держать... Кое-какое небольшое время нам ещё отведено...
***
Кыча с Сысом снялись с места, бегом, где быстрым шагом подходят к избушке. Перед самой дверью Кыча шепчет:
— Сыс, как духу: влетаем, я ору во всю впрыть, ты действуешь напогляд. Смари, с самого порога не пали, и зорче следи за хлыщом, за главным ихним...
— Ты тоже не стре;льни ране нужного, а то и я могу не того натворить с испуга... Чай не дёрнутся оне на наганы-то?
— Да кто же тебе весь расклад-то скажет?
***
В избе не успели расслабиться и оговорить задуманное:
— Трудно гадать на оттяжку времени. Кто знает, эка дурь витает в головах этих преступников, раз уж даже на мальчонку руку подняли? — высказался Шалтаев.
— Дерзостью, однако, обладают они особою! Не случись тут, долгие нам выпали бы догонялки! — добавил Хорев.
— Если Шуньку шли убивать, тогда и нас не пожалеют? — успел сказать Кержаев. В тот самый миг распахнулась дверь, в избу вихрем влетели бандиты. Встали возле порога, Кыча целит наганом на Шалтаева, Сыс позади.
— Руки... руки на стол, красноштанники... Чтобы видел... И не дёргаться, мать вашу! Перешью всех... — заорал Кыча.
— Ты тоже, дед, не кипиши, стой тут и пусто не дёргайся! — Сыс оттолкнул Лешего к стене.
***
Кержак, шедший по лесной тропе следом за Тихоном, замер как истукан и выпучил глаза. В нескольких метрах среди деревьев стоял молодой медведь. Тоже недвижимый, на задних лапах, он с любопытством рассматривал людей.
— Ав-дошка? — с трудом выдавил Кержак. Кто перед ним стоит, парень не понимал, интуитивный страх сковал тело.
— Охо-хох... Рыкарь вона... трилетка...
Тихон не паниковал, не суетился, ни одним желваком не дёрнул. Лишь вышел вперёд на неполный шаг и жестом указал парню пристроиться за левое плечо:
— Коли по нам пойдёт, стань смиренно, держи мя вона за шуйцу и зраки на него не прямь...
Медведь опустился на четвереньки и опасливо пошёл на сближение, поводя носом, познавая запахи встреченных людей. Тихон передал посох Кержаку, достал лестовку, из одного треугольника отсыпал на ладонь щёпоть зелёного порошка. Сунул лестовку за опоясок, растёр сыпучку ладонями, взял посошок в свою руку, пальцами второй завил кукиш и выставил направлением на медведя. Приблизившись шагов до пяти, медведь снова поводил носом, недовольно зафыркал, развернулся и подался восвояси. Кержак стоит, ни жив, ни мёртв...
***
— Мы и подумать не успели, что так скоро объявитесь, — процедил сквозь зубы Хорев, когда в избу ворвались бандиты и взяли всех на прицел. Маузер лежал перед ним на столе, но потянуть руку, схватить и дать отпор, уже не было ни времени, ни бескровной возможности.
Недолгая немая сцена, и тут Леший, в толчее оказавшийся за правым плечом Сыса, изловчился и ткнул рогатиной в запястье руки, в которой у внучка был зажат пистолет. В пылу события резко оттолкнул руку Сыса от себя, и получилось так, что ствол нагана воткнулся под лопатку Кычи.
В нервном перевозбуждении Сыс спустил курок, раздался глухой хлопок выстрела. Наган выскочил из ослабевшей руки Сыса. Кыча застонал от боли под рёбрами и осел на пол, успев дважды нажать спусковой крючок своего нагана. Боёк клацнул двумя осечками. Кыча скорчился и пал замертво.
— Кыча?! — с испуга или с непонимания прокричал Сыс, в ту же секунду на него набросились Шалтаев и Хорев. Заломали руки за спину, повалили на пол и с обеих сторон зажали коленями. Сыс трепыхнулся раз, после чего забился в истерике и вроде даже зарыдал, но быстро притих.
— Ну, Макар Степаныч, боевой ты дед. Три и даже четыре жизни спас. Постреляли бы нас как крынки на плетне, — Хорев ткнул коленом Сыса, тот бессвязно заблажил.
— Моргнуть не успел, а всё уже случилось..., — пришёл в себя Кержаев. Хорев подобрал с пола наганы, откинул барабаны, показал Шалтаеву:
— Смотри, Николай Фёдорыч... Убитому выпала начинка сразу боевая, а тебе из возможных пустышек холостой двойник достался. Такой вот розыгрыш в твою пользу получился...
— Это вроде как снова родился? — Шалтаев посмотрел на Лешего, — А окажись в наганах полный боекомплект вдруг?
— А за ежели да вдруг отвечает политрук, — предовольно щерясь, ответил Леший.
***
Тихон подоткнул Кержака посохом, приводя в чувства:
— Охо-хох... Впрыть спужался молодок, зрею?
— Как зажало чем... и руки-ноги отнялись...
— Всё позад... Обошло нас лихо...
— Как ты это сделал, Тихон?
— Сбор ношу от шатуна дикого, ни разу доселе не надобился, да вот вспомог...
— А я всё смотрю, что за висючки у тебя на пояске болтаются? — слегка трясущейся рукой Кержак повёл на лестовку.
— Лестовка вона... богомольцами с лесного стану дарена... Иен молитвы с нею чтут, мя запособил под выемку. Сыпучки в путь собираю, на опояске ношу...
— А ты не богомолец?
— Охо-хох, идти нам впору... На деревню до тьмы поспеть бы..., — отошёл от ответа Тихон.
***
Железнодорожная станция ВЕТЛУЖСКАЯ. Время за обедню, на полустанке людно. У вагона поезда на Нижний Новгород стоят Шалтаев, Хорев, Кержаев. Перед посадкой напутствуют в дорогу, прощаются с Кержаевым. Из поклажи у него только вещевой мешок на плече.
— Ты уж, Сан Милыч, не держи зла на людей да на места наши керженские! — жмёт руку Шалтаев.
— Да какое зло, дорогие мои? Столько добрых людей помогало, поили-кормили, монетой не попрекали. А судить обо всех по двум нелюдям даже мыслей не возымею...
— Картину событий после допроса Тарасова я тебе обрисовал. Надеюсь всё более-менее ясно. На подельника всё валит, что в его положении ожидаемо, но дай срок, разберёмся, разложим, кто започинщик. Заявил, поганец... что Маркичева прикончил, чтобы тот нас не погубил! — рассекретил Хорев.
— Вот ведь ловкач какой оказался... Голь на выдумки? — мотнул головой Кержаев.
— Главное, опасность от сына твоего отвели, Сан Милыч... Пусть того не ведая! — поддержал Шалтаев.
— Сына не нашли – так только пока. С людьми в лесу парень не пропадёт, а значит, придёт время, отыщем или сам на виду проявится! — продолжил Хорев.
— Благодарность моя сердечная! — ответил Кержаев, — Думаю теперь, что домашним говорить? Я же молчал доселе...
— Большой беды не случилось. Говори как есть, живите надеждой на лучшее и ждите, — прямо высказался Хорев.
— Так и придётся сказывать по порядку...
— Найдём и в обиду не дадим. И придёт время, доставлю вам сына в лучшем виде. Если, конечно, при должности буду...
— Да хоть в обычном виде пусть будет. Голова, руки-ноги были бы целы, и на том хорошо, — прослезился Кержаев.
— Обмундирование ему подберу, чтобы не в лаптях перед родителями предстать! — улыбнулся Хорев.
Откуда-то из скопления провожающих появился Леший:
— Вот и я поспел на проводины...
— Макар Степаныч, можно вас обнять? — вскинул руки Кержаев, — Благодарствую тебе всей душою за помощь твою… Будешь в городе, прибыть в гости милости прошу!
Кержаев достал блокнот и сточенный химический карандаш. Вырвал листок, наслюнявил грифель и что-то написал.
— Вот тебе адресок и под ним телефонный номер – написал все сведения, как меня в городе найти...
— В гости наведаюсь, кады сына вашего отыщу, — ответил Леший, — Назавтре изнова отправлюсь по деревням да по становьям... Дойду до самых верховий края...
— Там, где в лапотках ходют? — оборвал Шалтаев.
— Ну... с таким человеком кого хочешь сыщем... в любом непролазном лесу! — тоже улыбнулся Хорев.
— Спасибо вам... спасибо всем. За содействие ваше. Пойду я…, — промакивая слёзы платочком, Кержаев повторно пожал всем руки и поднялся в вагон. Поезд тронулся, Кержаев высунулся из открытой двери тамбура и напоследок выкрикнул:
— Найдётся! Обязательно найдётся!
***
За длинным логом в упятье леса таилось селение с деревянными избами-теремками. Вход в деревешку был обозначен резными столбами-идолами со сводной перемычкой. От свода в охват селения столбы, перевязанные рядами жердей. Перед столбами бегали, занятые своими играми босоногие детишки.
По слабо накатанной колее в ложбину входили путники. Кержак заметил, что не чувствует усталости – Тихон держал неспешный темп ходьбы, длительную нагрузку ноги принимали как нечто естественное. Лесной ходок знал, где остановиться отдохнуть, прилечь или прильнуть к стволу, выбирал тропы, где нога ни во мхи не завалится, ни травой заплетётся.
Дети завидели путников, подбежали гурьбой и остановились поодаль. Кержак как прежде в лаптях и лыковом колпаке. Дети осматривают незнакомца, смеются...
— Тихон, што на мне смешного? — среагировал юноша.
— Не сумели чёботки выправить, вона и потешаются.
— На лапти смеются?
— Охо-хох... Твоя праведа, лапотки у нас редко носют...
— Видо-ть филина по востру уху, — дразнит девчушка.
— Како Тихона по посоху, — дети заливаются смехом.
— Каво ты к нам ведёшь? — кричит бойкий пацанёнок.
— Войка, беги к старшине, дай знать, Тихон созывает! — в ответ крикнул Тихон, ватага ребятишек побежала в селение.
— Почему они филином тебя зовут, Тихон? — заинтересовался Кержак.
— Клич мой на деревеньке...
— Это твоя деревня?.. И название имеется?
— Ох... Невейкин Ложок людьми зовётся. Дюжина избищ, инши курёнки и на краю моя мала избёнка...
— А старшина это кто?
— Старшина? Эко-ть те, Кержак... перво;й на становье...
— Начальник что ли?
— Охо-хох... твоя праведа...
— Ты, Тихон, не злись на мои расспросы... Мне всё вновь...
— Ай, — отмахнул Тихон, — Не серчаю мя...
***
Пока путники дошли до арки, за арочными столбами уже собирались насельники. Первыми подошли три бородатых мужичка и пара не ко времени ярко разодетых баб. Прочий народец тоже подходил к столбам. Одетые все непривычно: мужики в штанах широкого кроя, заправленных в сапоги, косоворотых рубахах, опоясанных вышитыми кушаками, головы в каких-то шапках без особых форм, кубашках или картузах. Бабы в понёвах, опашнях, ярко цветастых сарафанах, повойниках...
Путники остановились метрах в пяти, наперёд к ним вышли человек пять бородачей, из которых двое седые старики.
— Здраве будь, Тихон! По;што созывал? — начал бородач, что помоложе, одеждой отличавшийся от остальных: сапоги из жёлтой кожи, серо-васильковый распахнутый шабур, светлый картуз. В руке резной посох до груди, набалдашник по форме головы хищной птицы.
— Здраве, Нечай. Отрока людям наявляю. Повидал его в безра;зумье, опекал о трёх дён...
— Не отрок ужо... млад вповидах?..
— Охо-хох... Обойти не вправь шло. Сыном прижить хочу, ижно инший...
Старшина осмотрел Кержака, развернулся. Народец деревенский молчал. Нечай снова обернулся к путникам:
— Добро даём... Чай не кулугуры едино;шные, поганой посудой не встретим...
— Один завет: без спроса хода нет! — подтвердил Тихон.
— Тыен нами знаем, Тихон. Имя, кличи млад сей истует?
— Кержаком назвал, покуда сыне в зауми мыкался. Родимое имя за былым обернётся.
— Кержак? — добродушно усмехнулся Нечай, привнеся в разговор некоторое спокойствие, — Все мы кержаки с Керженца-реки, эвон первый на клич!
Народ расступился, давая путникам проход в селение. Тихон сделал пару шагов вперёд, уважительно снял картуз, ритуально приложил к груди и предупредил Кержака:
— Лыковку сыми и приветь наше отшелое становище поклоном с-под врат...
***
1935 год. В беспрестанных поисках и ожидании известий семьёй Кержаевых об их сыне прошло три года. Много чего за прошедшие лета было предпринято по линии народной милиции, осодмил и местного ОГПУ, но сведений о пропавшем подростке не прибавлялось, и сам он о себе знать не давал.
Александр Милентиевич ежегодно снаряжал экспедиции, как он звал группы поиска, обследующие населённые пункты и земли северного поветлужья и поймы реки Керженец, они ни к чему не приводили. Хорев, прибывая в Горький по служебным делам, часто навещал семью Кержаевых, но радовал лишь тем, что судьба Сан Саныча помимо родных ещё кому-то интересна. С годами интенсивность розыскных мероприятий убавилась, склонившись к обречённому настроению: «На всё воля божья!» Уповать было больше не на кого.
Новую квартиру Кержаевы давно обжили. Салфетки, половики, занавеси. На стене отрывной календарь, будняя дата: среда 31 августа. Заметно поседевший Александр Милентиевич сидел за столом, просматривал разворот газеты «Известия ЦИК СССР и ВЦИК Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов». Зинаида ходила от стола к буфету, на кухню и обратно. Привычно сервировала стол к обеду. По радио звучала мелодия вальса «На сопках Манчжурии».
— Зиночка, представь себе, три месяца прошло, как произошла жуткая трагедия в воздухе с Максимом Горьким, а вопросов не убавилось...
— Какие вопросы, если пишут, что киносъёмка падения самолёта есть?
— Вопросы не по факту крушения самолёта, а причинам, приведшим к катастрофе.
— Разберутся, всё для того есть... Это не человека по лесу искать?! — Зинаида присела на стул и всхлипнула. Кержаев отложил газету, подсел ближе к жене, приобнял за плечи.
— Держись, мать. Самое тяжёлое это ждать!
— Сколько ждать, чего ждать? — зарыдала мать, — Три с лишним года ни весточки...
— Хоть всю жизнь, а ждать надо. И действовать. Верушку думаю привлечь в следующем году, может и ты с нами?
— Доживём, порешаем...
Зинаида всхлипнула и вышла на кухню. Кержаев обошёл стол, присел, с кухни вышла заплаканная жена и бодро сказала:
— Будем ждать! Зови Ве;рушку, подаю горячее...
Кержаев послушно прошёл в комнату дочери. Верушка сидела за письменным столом и закладывала в схожий с отцовским портфель тетради и прочие принадлежности.
— Ве;рушка, не считано, какой уже раз портфель перебираешь? Соскучилась по школе?
— А как же не скучать? Особенно по девочкам нашим...
— Пятый класс... Нагрузок будет больше... Осилишь?
— Папа! Ты в меня не веришь?
— Как не верить? Хотел вот... настрой проверить...
— Настрой самый что ни есть боевой! — по-взрослому отрапортовала Вера.
— Вижу-вижу, дочь. Идём, мать к столу зовёт...
Отец и дочь вышли в гостиную, на столе парит глубокая сковорода.
— Садитесь. Сегодня картошка молодая, поджаренная с боровичками свежими, — пригласила хозяйка,
— Боровики-груздочки для любимой дочки? — потёр руки глава семейства, — Нонешний год грибной, говорят...
— А к чаю печенье с кремовой помадкой...
— Ура-а! — как отец потёрла руки и воскликнула Вера.
Домашние расселись, едва наполнили тарелки, услышали треньканье звонка.
— Прошка наш тренькает... Ве;рушка, подойди, открой! — попросила мать. Вера вышла в прихожую.
— К нам на ужин никто вроде не напрашивался? — спросил отец, — Подружки, наверное?
— Ну, а кто ещё? — поддержала догадки мать, — К школе чай... посплетничать...
— Как быстро время летит?
Отец потянул в рот кусок хлеба, мотая головой, но, слыша диалог из прихожей, так с ним и замер.
— Вера Александровна, помните меня?
— Да... а вы кто? — задорно отвечала дочь.
— Хорев Анатолий Николаевич. Если родители ваши дома, позволите войти?
— Вспомнила, Натолий Николаич... входите, папу позову...
— Хорев? Натоль Николаич? — удивился Кержаев.
Отложив хлеб, Александр Милентиевич вышел навстречу. В притемнённом коридоре стоял Хорев по форме: накидная рубаха, стянутая портупеей, кожаный командирский планшет, галифе, сапоги, фуражка, в руках походный чемоданчик. На ромбовидных петлицах три отличительных ромба уполномоченного высшего звена ОГПУ. Рядом с Хоревым сопровождающий достаточно высокого роста – почти на голову выше Хорева с Кержаевым. В форменной одёжке, но без ведомственных нашивок и знаков различия. Вещмешок на плече.
— Сан Милыч, принимайте гостей!
— Натоль Николаич, дорогой мой, всегда рад видеть тебя! — Кержаев обнял Хорева, — Смелее проходите в комнату, к ужину как раз поспели...
Вошли в комнату, Вера юркнула за стол. Верзила остановился в дверях, снял фуражку, теребит её в руках. К нему никто не обратил особого внимания. Хорев не представил, домочадцы с расспросами не торопились. Зинаида поприветствовала Хорева рукопожатием:
— Здравствуйте, Анатолий Николаич. Вы снова в город наведались, не забываете нас? Год уж минул... как последний раз гостили?
— Здравствуйте, дорогая Зинаида Михаллна! В Горьком бываю чаще, к вам только по случаю вхож, когда время терпит... Вижу, Вера ваша растёт и краше становится?
— Спасибо, Анатолий Николаич. Летит время. Откушаете с нами? — уважительным жестом Зинаида пригласила к столу.
— Откушаем, но сначала... вот!.. — подав на вид обеими руками, Хорев обратил внимание домочадцев к верзиле. Кержаевы развернулись и вцепились в парня глазами. Русые посечённые волосы закрывали всю верхнюю часть головы, не видно лба и ушей, локоны русых волос до ворота гимнастёрки. Под носом редкие юношеские усики, слегка подчёркнутые прозрачной жиденькой бородкой. Стоит на пороге, мнёт в руках фуражку, из обоих глаз поблёскивают ручейки слёз.
— Мам, бать, Ве;рушка... я это... Шуня ваш...